Великий Лаборант

Здесь, в центре моей мысли, возникла самая страшная, неформулируемая напрямую в отчетах гипотеза. А если «кто-то еще» уже видел? Если их проблеск, их первичный выход на связь столетия назад, их неугасший маяк уже прочесало иное восприятие, иное сознание, чьи мотивы не вписываются ни в одну нашу модель? Мы строили цивилизацию на принципе невидимости. На идее, что вселенная пуста и безопасна, если не привлекать внимания. А они – факел в ночи.

Но был кошмар и страшнее. Их свет мог стать искрой не для внешних сил, а для внутренних. Искрой надежды. Бунта. Памяти. Искрой, от которой может вспыхнуть вся хрупкая, вымороженная конструкция нашей вечности, построенная на отказе от звезд, от риска, от самой сути экспансии. На страхе перед самими собой. Перед собственной жаждой, своим гневом, своей неупорядоченной, хаотической, животной жизненной силой, которую мы так старательно вытравливали поколениями. Они там, на «Вершине», доказывали своим простым существованием, что можно. Можно уйти. Можно выжить. Можно быть не частью Паттерна, а его автором, пусть и кривым, неумелым. Это знание было заразнее любой биологической чумы. Оно могло просочиться через любую фильтрацию Сети, любое психологическое профилирование.

Я медленно, будто против чудовищного давления глубинного океана, повернулся к своей стене-экрану. К идеальному, дышащему Паттерну Галактики, где каждый свет – станция, колония, форпост, каждый вектор – маршрут патруля, каждая линия – граница сферы влияния или буферная зона. Геометрия совершенства. Геометрия страха, обернувшегося в одежды порядка. Мои пальцы, холодные и чужие, скользнули по тактильному интерфейсу, увеличивая сектор «Вершина». Звезды раздвинулись, обнажив участок карты, помеченный бледно-серым, почти прозрачным слоем – «зону нерекомендуемого сканирования, класс 9». И я представил, как в этой безупречной геометрии, в этом кристаллическом порядке, возникает одна-единственная трещина. Не геологическая. Онтологическая. Одно крошечное, не санкционированное ни одной формулой, ни одним прогнозом пятно жизни. Оно будет излучать не только радиоволны. Оно будет излучать идею. Оно привлечет внимание не только потенциальных врагов. Оно привлечет внимание спящих душ внутри Завета. Оно задаст вопрос, на который у нашей доктрины нет ответа, кроме одного – ответа силы, отрицания, стирания. «А что, если иначе?» Этот детский, наивный вопрос разрушал всё. Он бил в самую основу – в добровольность нашего отказа. Логика была неумолима. Формула не оставляла выбора. Я чувствовал, как тяжелое наследие Волковых – Дмитрий, его уравнения стабильности, его теория управляемой энтропии, его престиж, его вина за «Инцидент с Фобосом», которую до сих пор носил наш род, – давит на мои плечи всей своей чудовищной исторической массой. Я был Стражем. Я был последним действующим Волковым в Иерархии. Палачом или хирургом – не имело значения для логики операции. Для истории, возможно, имело. Но история пишется выжившими, а выжить должна система. Я должен был погасить этот огонь. Любой ценой. Прежде чем его увидят. Прежде чем о нем узнают. Прежде чем кто-то внутри Сети задаст роковой вопрос: «Почему мы не с ними?»

– Координаты? – спросил я, и мой голос нашел какую-то новую, низкую, мертвую тональность, от которой по коже пробежали мурашки даже у меня самого. Голос командира, читающего приказ на уничтожение зараженного сектора. Голос алгоритма, взвесившего переменные и принявшего решение. В этом голосе не было ничего от Кирилла Волкова, человека, который любил наблюдать за симуляциями древних бурь на Юпитере и втайне коллекционировал архаичные музыкальные семплы. Это был голос Завета.

Она, Лена Соколова, не ответила словесно. Она передала данные. Мысленным импульсом, резким, как удар кинжала, холодным сгустком информации, я вывел их на главный экран. В глубине космоса, в стороне от аккуратной, предсказуемой россыпи зеленых (дружественных) и голубых (нейтральных/наших) огней, замигал одинокий значок. Алый. Цвет крови. Цвет тревоги по всем протоколам. Цвет критического нарушения. Цвет жизни, которой предстояло прервать свое существование во имя жизни всех остальных. Во имя абстрактного «всех». Значок пульсировал с медленной, зловещей регулярностью, словно сердцебиение этого нового, незаконного организма.

– Привести в готовность ударную эскадру «Молот», приписанную к Обсерватории, – прозвучал мой следующий приказ. Фразы выстраивались сами, отчеканиваясь в сознании, как строчки кода. Он родился не в мозгу, не в коре, а где-то глубже, в подкорке, в инстинктах стража, вбитых поколениями тренировок, гипноиндоктринации, в самой архитектуре моего модифицированного нейроинтерфейса, сросшегося с лимбической системой. – Полная боевая готовность, уровень «Титан». Проложить курс к сектору «Вершина» по коридору Гамма-7. Расчет на серию темпоральных прыжков с минимальной паузой на перекалибровку в точках Ворона. Космическое маневрирование – в режиме радиомолчания, с подпиткой от темновых аккумуляторов. Телепортационный бросок десанта – через шесть стандартных часов по прибытии на рубеж атаки. Цель: установление контакта и… оценка ситуации.

Я сделал едва заметную паузу перед последними словами. «Оценка ситуации» – стандартный, сухой термин из протокола действий в неконтактных зонах. Он мог означать что угодно: от изучения артефактов до полного карантина. Но в уставе, в приложениях, в исторических прецедентах, в той самой Формуле, которая сейчас диктовала мои действия, «оценка ситуации» для несанкционированной колонии в буферной зоне имела лишь один вероятный исход. Я не сказал «ликвидация». Не произнес «санитарная зачистка». Но это висело в эфире между нами невысказанным призраком, более тяжелым, плотным, чем произнесенное слово. Оно висело в ее взгляде, который я чувствовал сквозь голограмму, и в ледяной пустоте внутри моей груди.

– Кирилл… – голограмма Соколовой сделала шаг вперед, её образ дрогнул, исказился помехами. Не сетевыми. Эмоциональными. Волны нестабильности пошли от ее контура – сбой в передаче биометрических данных, вызванный всплеском адреналина, дрожью в руках. – Что ты будешь делать, когда найдешь их? Когда увидишь их лица на мониторах штурмовых капсул? Они… они же не монстры. Не репликанты с Сириуса. Они не знали. Их предки просто хотели выжить. Они шли… они шли домой.

«Домой». Слово-призрак, слово-вирус. Для них домом была Земля, которую они покинули, туманная, залитая ностальгическим светом родина, миф. Для нас дом – это Завет. Это сеть. Это Формула. Это келья, коридоры, общие пространства, виртуальные симуляции природы. У нас нет планеты-дома. У нас есть система-улей. У нас нет общего с ними дома. Только общая тюрьма под названием Вселенная, но они, не ведая того, пытались прорыть подкоп. И мой долг – завалить этот подкоп, похоронив копающих.

Я не ответил на её вопрос. Я не мог. Ответ был уже прописан в уставе, и он не состоял из слов, а из действий. Я смотрел на мигающую алую точку, пока она не начала двоиться в глазах от напряжения. За ней стояла не просто судьба кучки отщепенцев, трех тысяч душ, чьи имена были вычеркнуты. За ней стояла судьба цивилизации. Всего хрупкого равновесия, купленного ценой отказа от звезд. От риска. От самой сути быть человеком – исследовать, ошибаться, падать, подниматься, бороться, любить и ненавидеть без санкции свыше, без расчета вероятностей. Мы променяли хаос творчества на гармонию небытия. И эти люди, эти «вершинцы», были живым укором, живым доказательством, что сделка, возможно, была не обязательной. Я должен был стереть эту ошибку. Я должен был доказать, что Формула права. Даже если для этого придется совершить самое бесчеловечное деяние – во имя человечества. Горькая ирония, которая меня не утешала, а лишь глубже вгоняла лезвие ответственности в ребра.

– Кто командир «Зари»? – спросил я, уже зная, что ответ будет. Зная и боясь его, как боятся прикосновения к раскаленному железу, к оголенному проводу под смертельным напряжением. Но я должен был услышать. Должен был назвать имя своей мишени. Превратить абстракцию в личность, чтобы потом, в решающий момент, иметь силы эту личность стереть. Это тоже была часть подготовки, холодного самоуничтожения собственной эмпатии.

Соколова замолчала на мгновение, будто проверяя архив в последней, абсолютно иррациональной надежде на ошибку системы, на сбой, на чудо. Потом ее губы, тонкие и обычно поджатые в выражении сосредоточенности, разомкнулись, чтобы произнести приговор. Она сказала ровно, безжизненно, как синтезатор, читающий некролог в день памяти павших героев:

– По последним архивным данным, внесенным в реестр кораблей дальнего следования за два года до вычеркивания из реестров живых, капитан первого ранга, командующий экспедиционным звеном «Рассвет»… Громов. Максим Ильич Громов.

Имя не прозвучало. Оно грохнуло. Тихим, беззвучным громом разорвавшейся в вакууме звезды, от которого задрожали внутренности, сжалось сердце и поплыли не только контуры голограммы, но и контуры реальности вокруг меня. Максим Громов. Не просто имя из учебника по истории космонавтики. Не просто строчка в списке великих капитанов эпохи Первого Рассеивания. Легенда. Человек-символ той самой буйной, неукротимой, слепой и яростной эпохи Экспансии, которую мы так старательно похоронили под горой формул, предав анафеме. Капитан «Странника», корабля, который в одиночку, с разорванным бортом и отключенными щитами, удерживал первую колонию на Титане во время Великой Аварии шлюзов, пока не подошла помощь. Он тогда вывел на ручную навигацию десятки капсул с колонистами, полагаясь на глазомер и чутье, которое мы теперь называли «архаичным и ненадежным». Тот, кто провел «Пионера» сквозь астероидный пояс-невидимку у Проксимы, о существовании которого не знали сканеры, прочитав странную рябь на звездном фоне. Его подвиги были хрестоматийными, разобранными на составляющие в академиях. Мы учили их на гипноуроках как пример невероятного, почти мифического героизма… и как иллюстрацию тупикового пути, основанного на слепой удаче, индивидуализме и авантюризме, ведущего к хаосу и потерям. Его портрет висел в Зале Первопроходцев – суровое лицо с глазами, смотрящими куда-то за горизонт кадра. И вот он, этот живой артефакт, эта ходячая, дышащая реликвия слепой, героической, безумной экспансии, сам того не ведая, стал величайшей угрозой за всю историю Завета. Угрозой не военной – одну эскадру, даже такую старую посудину, как «Заря», «Молот» разнес бы в пыль за минуты. Угрозой экзистенциальной. Идеологической. Он был воплощенным вопросом к нашей идеологии, к нашему выбору. Он был плотью от плоти того времени, когда человек смотрел на звезды не как на точки в паттерне, а как на цели. И я, Кирилл Волков, потомок теоретика стабильности, должен был дать на этот вопрос ответ. Силовой. Окончательный. Не формулой, а плазмой из орудийных батарей.

Тишина в келье стала абсолютной, давящей. Даже фоновый гул систем жизнеобеспечения стих, будто затаив дыхание. Алый значок на экране пульсировал. Пульсировал в такт нарастающей боли у меня в висках. Я отдал приказ. Машина уже начала раскручиваться. Эскадра «Молот» получала сейчас мои команды, экипажи будили ото сна, пилоты десантных капсул проходили предстартовый брифинг через нейрошлемы. Через несколько часов я сам ступлю на мостик флагмана. И мы отправимся туда, на край карты, чтобы совершить акт величайшего предательства. Предательства не людей – мы давно их предали, вычеркнув. Предательства самой идеи, которая когда-то заставила этих людей улететь. Предательства той искры, что теплилась где-то в самых потаенных, не прошедших полную чистку уголках моего собственного сознания. Искры, которая, глядя на это имя – Громов, – слабо и жалко вспыхнула, прошептав: «А что, если он прав?»

Я погасил ее. Одним усилием воли. Я был Стражем. Я был Волковым. Геометрия должна была остаться безупречной. Даже если для этого требовалось стереть одну неправильную, живую точку.

***

Час спустя я уже не был просто человеком в капсуле. Я был Центром, точкой сборки миссии. Данные текли через мой имплант непрерывным потоком: статус зарядки темновых аккумуляторов «Молота», отчеты о психофизической готовности экипажей, утвержденные Сетью маршруты через точки Ворона – узлы пространства, где естественные гравитационные аномалии позволяли совершать темпоральные скачки с наименьшими энергозатратами. Каждая цифра, каждая зеленая строка подтверждала – Завет работает. Безупречно, без сбоев. Как огромный, идеальный механизм, в котором я был всего лишь одним из ключевых, но все же заменяемых шестерен.

Тяжелый шлюз моей кельи с глухим шипящим звуком впустил в стерильный воздух запах металла, озона и сладковатого, чуть лекарственного аромата биогеля, которым обрабатывали скафандры. Передо мной, вытянувшись по стойке «смирно», стоял командир штурмового отряда «Молота» старший лейтенант Игорь Рева. Его лицо под короткой, выстриженной под ноль щетиной было каменной маской – ни тени сомнения, ни искры лишней мысли. Глаза смотрели чуть выше моего правого плеча, как и положено по уставу при докладе прямому начальнику. Его нейроинтерфейс, серая, прилегающая к виску полоска, мерцала синхронно с моим. Он уже получил все боевые предписания.

– Личный состав десанта в готовности, господин капитан, – его голос был ровным, без эмоциональной окраски, идеально модулированным. – Семьдесят бойцов. Полный цикл психостабилизации пройден. Установка на миссию: карантин и нейтрализация биологической угрозы уровня «Омега» в неконтактной зоне. Личный состав осведомлен о потенциальной враждебности цели и нестандартном социальном устройстве целевой группы.

«Биологическая угрозы». «Нестандартное социальное устройство». Так, сухо и безопасно, Сеть обозначила для них три тысячи живых людей с историей, мечтами, детьми. Максима Громова. Для Рева и его солдат они были не легендой, а просто набором параметров: возможный носитель архаичных патогенов, потенциальный носитель девиантных социальных программ, объект для применения протокола «Санитарный Кордон». Они не задавали вопросов. Их не мучили противоречия. Они были идеальными солдатами Завета – острыми, чистыми инструментами в моих руках. В этом была ужасающая простота. И страшная зависть.

– Хорошо, старлей, – кивнул я, отдавая в ответ честь. – На борту флагмана жду вашего финального доклада. Дислокация по капсулам согласно плану «Кинжал». Возможны нестандартные сценарии контакта. Будьте готовы к визуальному наблюдению за… объектами. К проявлению у них примитивных коммуникативных попыток. Ваша задача – сохранять дистанцию и хладнокровие. Все эмоциональные реакции будут немедленно гаситься через нейроинтерфейс. Ясно?

– Так точно, господин капитан. Эмоциональные реакции под контролем, – отчеканил он. В его глазах не дрогнуло ничто. Для него это был просто ещё один параметр боевой задачи, как температура за бортом или уровень радиации. Он уже был не совсем человек. Он был оружием. И в этом заключалась наша сила и наше проклятие.

После его ухода я на несколько минут остался один в шлюзовой камере. Стены, отполированные до зеркального блеска, отражали моё искаженное, вытянутое изображение. Я видел человека в форме капитана Стражи, с прямыми плечами, холодным взглядом. Но где-то за этим отражением, в глубине зрачков, пряталась тень того самого Кирилла, который когда-то, будучи курсантом, тайком от наставников запускал симуляции полётов на древних химических ракетах, замирая от восторга при виде грубых, неэффективных, но таких живых столбов огня, рвущихся с прокопченных стартовых столов. Тупая, иррациональная ностальгия по тому, чего я никогда не знал. По тому, от чего нас уберёг Завет.

Возвращаясь к своему терминалу, я заметил входящий сигнал. Не через официальный канал Сети, а через зашифрованный, частный буфер, помеченный значком спящей совы. Наше с Соколовой старое, студенческое, наивное шифрование. Мы придумали его, когда ещё верили, что можно что-то скрыть от всевидящего ока Формулы. Потом забросили. И вот она снова его использовала. Сердце ёкнуло, предчувствуя нечто за гранью даже тех кошмаров, что я уже себе представил.

Приняв вызов, я увидел не её голограмму, а поток сырых данных, текстовую ленту, бегущую с немыслимой скоростью. И голос Соколовой, наложенный поверх, тихий, сдавленный, будто она говорила, прикрыв рот рукой:

– Кирилл, слушай. У меня было два часа. Я полезла глубже. В архивы «Омега-Пси», в логи некондиционированных событий вокруг «Новой Москвы». «Пёс» выловил аномалию. Запрос на устаревшие частоты был не единственным. За неделю до этого, с того же узла, но через серию слепых ретрансляторов, ушёл ещё один пакет. Не код опознавания. Информационный. Содержимое: краткие исторические сводки о Завете за последние сто лет. Достижения. Стабильность. Отсутствие войн, голода, эпидемий. И… статистика. Статистика по «добровольной коррекции» социально неадаптивных элементов. По инцидентам с «психическим заражением». По случаям тотального карантина целых модулей после вспышек «иррационального индивидуализма». Сухая, безпристрастная, ужасающая цифра.

Она сделала паузу, и я услышал, как она с трудом глотает.

– Это не провокация, Кирилл. Это… демонстрация. Кто-то не просто вызывает «Зарю». Кто-то показывает ей, во что превратилась цивилизация, которую они покинули. Показывает намеренно. Подчеркивает контроль, подавление, стерильность. Как будто… как будто хочет спровоцировать не нас на уничтожение их, а их на агрессию против нас. Чтобы первый контакт был не с жалкими выжившими, а с ощетинившимся, тоталитарным монстром. Чтобы у Громова не было выбора, кроме как атаковать или бежать. Чтобы любой исход оправдал наши будущие действия. Ты понимаешь? Это не ловушка для «Зари». Это ловушка для нас всех. Для всего Завета. Чтобы мы развязали войну, которой не было четыреста лет. Войну с призраком своего прошлого. И в этой войне… в этой войне обе стороны будут неправы. И обе будут уничтожены.

Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику. Это было гениально. И безумно. Если она права, то провокатор – не просто фанатик вроде Орлова. Это кто-то, кто ненавидит саму суть Завета, но ненавидит настолько радикально, что готов взорвать всё, включая последних носителей иного пути. Циничный архитектор апокалипсиса, планирующий стравить два человечества, чтобы не осталось никого. Или… чтобы родилось что-то третье на пепелище.

– Кто, Елена? – прошептал я в микрофон. – Кто может иметь такой доступ и такую… метафизическую жестокость?

– «Пёс» ведёт след, – её голос дрогнул. – Цепочка сложная. Но есть косвенная привязка… к проекту «Вечный Сон». К отделу пост-жизненного анализа и архивации сознаний. Туда отправляют нейро-слепки наиболее выдающихся… и наиболее опасных умов после их физической смерти. Для изучения. Для… извлечения уроков.

Меня будто ударили током. «Вечный Сон». Самое табуированное, самое мрачное место во всей иерархии Завета. Цифровое кладбище гениев и еретиков, где их сознания, лишённые тела, дрейфуют в симуляциях, построенных на их же собственных воспоминаниях и кошмарах. Оттуда нет выхода. Но доступ к ним есть у высших Архивариусов. И у тех, кто курирует проект.

– Ты думаешь, это… сознание кого-то из мёртвых? – спросил я, с трудом веря в собственную гипотезу.

– Я думаю, что живой человек едва ли способен на такую многоходовую, растянутую во времени игру с такой степенью риска, – ответила она. – Но цифровой призрак, обозревающий историю с высоты своего вечного небытия… у него могут быть свои счёты. С живыми. С мёртвыми. Со всей реальностью. И время для него… время не имеет значения.

Я посмотрел на алую точку. До выхода «Зари» в номинальную точку оставалось меньше семидесяти часов. Моя эскадра была почти готова. Я стоял на пороге, за которым начиналась не просто военная операция, а путешествие в самое сердце тьмы – как внешней, так и той, что таилась внутри нашей собственной, безупречной на вид цивилизации.

– Что прикажешь делать? – спросила Соколова, и в её голосе впервые зазвучала беспомощность.

– Продолжай копать, – сказал я, и мои слова прозвучали твёрже, чем я чувствовал. – А я… я должен лететь. Теперь уж точно. Потому что если там, у «Зари», есть хоть шанс понять, что происходит… хоть шанс не стать марионеткой в этой игре… я должен его использовать. Даже если для этого придётся нарушить каждый протокол, который знаю.

– Они убьют тебя, если заподозрят, – тихо сказала она. – Или того хуже – подвергнут коррекции. Сотрут тебя и оставят твою оболочку.

– Тогда пусть уж лучше сотрут того, кто пытался понять, а не того, кто слепо выполнял приказ, – ответил я, и к удивлению, в груди что-то отпустило. Страх никуда не делся, он стал острее, яснее. Но вместе с ним пришло странное, почти запретное чувство – решимость, которая была моей собственной, а не навязанной Сетью. – Готовь наш старый канал. Буду выходить на связь, как только выйдем из последнего темпорального прыжка. И, Елена… спасибо.

Связь оборвалась. Я остался один. Но уже не одиноким. У меня была цель, выходящая за рамки Формулы. Не просто стереть точку. Узнать правду. О «Заре». О провокаторе. О нас самих.

Я распрямил плечи, взял шлем терминалатора и направился к шлюзу, ведущему в ангар «Молота». По коридору, стерильно белому, с мягким, ненавязчивым светом, лились тихие, успокаивающие звуки сетевого эфира – голос Завета, напевающий свою вечную, безупречную песнь порядка. Но теперь я слышал в ней фальшь. Слышал тихий, скрежещущий диссонанс. Трещину в кристалле.

Впереди ждал мой флагман, «Копье». Ждали солдаты вроде Рева, готовые на всё. Ждал холод бездны и огонь далёкой, нелегальной звезды. И там, в глубине космоса, ждал он. Максим Ильич Громов. Капитан-призрак. Живое воплощение вопроса, от которого мы бежали веками.

Я сделал шаг в шлюз. Давление выровнялось с легким шипением. За моей спиной келья-капсула, мой крошечный, безопасный мирок, тихо погасла, погрузившись в режим ожидания.

Ожидания того, кто из неё вернётся. Если вернётся вообще.

Глава 7

Я отдал последние распоряжения, голос мой звучал, как отлаженный метроном, каждое слово – стальной шарик, падающий в идеально откалиброванный желоб. Разорвал связь. Голограмма Соколовой исчезла, растворилась в цифровом ничто, оставив после себя тягучую, липкую тишину, более громкую, чем любой шум. Тишину, которой я научился дышать, как другие дышат воздухом. Она заполнила командную капсулу, уплотнилась до состояния физического давления на барабанные перепонки. Фоновый гул Индрасети – тот вечный шепот триллионов жизней, транзакций, мыслей, слившихся в белый шум цивилизации – я заглушил полностью, отключив все периферийные каналы, оставив только критические оповещения, немые красные флаги смерти и системных сбоев. Я остался наедине с алой точкой, пульсирующей в центре Паттерна Галактики, и с чернотой космоса за триплексовым стеклом. С двумя безднами – внешней, беззвездной и холодной, и внутренней, куда более беспорядочной и потому запретной.