Великий Лаборант

На обратном пути, в стерильной капсуле «Геометра», Дмитрий не спал. Он смотрел на удаляющуюся «Эвридику», этот сине-зеленый шарик вечного покоя, и в его сознании уже кипела работа. Данные пятисот лет человеческой экспансии, которые он вез с собой для рутинного анализа, обрели новый, зловещий контекст. Каждая колония, каждый конфликт, каждый технологический скачок – это было не проявление силы. Это было приближение к порогу. К порогу, за которым загорается белый, стерилизующий свет.

Он открыл свой приватный логический блокнот. И начал записывать. Не отчет для командования. Первые наброски теории. Он вводил переменные: скорость распространения, плотность населения, индекс технологической сингулярности, когнитивный лаг связи, психологическую устойчивость популяции. Он искал не предел роста. Он искал безопасный режим существования. Условия, при которых человеческая цивилизация перестанет быть «нестабильным паттерном», возбуждающим «иммунный ответ» Вселенной. При которых она станет предсказуемой, медленной, скучной… и вечной. Как сад на «Эридике». Но сохранив при себя самое главное – сознание. Разум. Пусть и в клетке.

Он думал не о себе. Он думал о будущем. О детях, которые родятся через сто, двести, тысячу лет. Он видел два пути: яркая, ослепительная вспышка – и вечная, серая жизнь. И выбирал второе, потому что вспышка, как он теперь знал, ведет не к славе, а к белому, очищающему небытию. Его надежда была горькой и страшной: надеждой тюремщика, который строит тюрьму, чтобы спасти узников от костра. Он надеялся, что его потомки, может быть, не поймут всей глубины его выбора. Возненавидят его за Формулу, за Завет, за отказ от звезд. Но они будут жить. Они будут скучать, тосковать, бунтовать в рамках дозволенного – но они будут. Их не сотрет белый свет «Фильтра».

И однажды, спустя тысячелетия, когда они станут такой же неотъемлемой, предсказуемой частью галактики, как и сама темная материя, когда их паттерн станет настолько стабильным, что перестанет возмущать ткань реальности, – тогда, возможно, они найдут иной путь. Не путь бегства от правил, а путь их… переосмысления. Но для этого нужно было дожить до того дня.

«Простите меня, – мысленно обращался он к будущим Кириллам, к тем, кто будет носить его фамилию и проклинать его наследие. – Я рою вам могилу, в которой вы будете жить. Но это лучше, чем быть стертым с доски бытия. Сохраните огонь. Даже под спудом. Сохраните хоть искру того, что делает нас людьми – наш дерзкий, хаотичный, прекрасный дух. И когда-нибудь… найдите способ быть и живыми, и вечными. Закончите то, что я начал. Создайте не тюрьму, а сад, в котором захочется жить. Гармонию не из страха, а из понимания».

«Геометр» вышел на гиперпереход. Дмитрий Волков в последний раз взглянул на точку, бывшую системой GL-891. Он не видел там красоты или ужаса. Он видел задачу. Гигантскую, цивилизационную задачу по выживанию. И он был тем лаборантом, который должен был найти решение. Холодное, жесткое, бесчеловечное решение, которое даст человечеству шанс на бесконечно долгую, пусть и неяркую, жизнь.

Он закрыл глаза. Перед ним стояли уже не звезды, а колонки цифр, графики, уравнения. Рождалась Формула. Начинался Завет. И в самом его сердце, как зародыш в коконе, спала надежда на далекое-далекое будущее, где его жертва будет не напрасна.

Глава 3

Я вошел в Индрасеть Обсерватории.

Не как в комнату, а как в океан. Мгновенный, обволакивающий поток, пронизывающий сознание насквозь, заполняющий каждую щель внимания холодной, кристаллической ясностью. Если сеть Новой Москвы была гулким многоголосым городом, где даже в регламентированных каналах, сквозь строй формализованных запросов и отчетов, проскальзывали эмоциональные обертоны – сонная усталость ночной смены, легкое, терпкое раздражение на задержку поставок, редкая, словно искра в вакууме, вспышка живого любопытства, – то здесь был хор. Отточенный, слаженный, поющий одну грандиозную, бесконечно сложную партитуру – партитуру Порядка. Здесь обитали Стражи высшей категории, «Созерцатели». Их сознания, почти полностью освобожденные от телесных якорей, от шепота крови и усталости мышц, витали в чистых потоках данных, отслеживая гармонию сфер в самом буквальном, астрофизическом и социотехническом смысле. Они были слухом и зрением Абсолюта, нервными окончаниями, раскинутыми на сотни световых лет.

~Анализ социального графа колонии "Зенит". Колебания в допустимом коридоре. Паттерн стабилен. Подавление локальной инициативы "Поэтический синтез" одобрено. Риск эстетического нонконформизма: 0.03%. Рекомендация: усилить приток эталонных культурных модулей серии "Классицизм-Эпсилон" через каналы досуга.~

~Калибровка гравитационной линзы в квадранте 7-Гамма. Отклонение: 0.0003%. Внесение поправки… Поправка принята. Точность совпадения орбит в кластере "Ковш" достигла 99.9998%.~

~Поток данных по реликтовому излучению. Подтверждение аномалии "Холодное пятно" как потенциального темпорального шрама. Вероятность искусственного происхождения: 2.1%. Занести в реестр непознанного. Приоритет мониторинга: низкий.~

Мыслеформы. Чистые, лишенные даже намека на шепот эмоций, не окрашенные интонацией, лишенные метафор и подтекста. Безличные глаголы, десятичные дроби, статистические вероятности. Это был язык реальности, очищенной от человеческой шелухи. Я был Кириллом Волковым, еще одним узлом в этой бесконечной, сверкающей сети. Я мысленно кивнул, приняв пакет данных по гравитационной линзе, и автоматически, почти рефлекторно, дополнил их своим крошечным соображением – микроскопической поправкой на возмущающее давление солнечного ветра от локальной переменной в соседнем секторе, которую мог уловить и рассчитать только тот, кто буквально час назад, в тишине своей кельи, смотрел на сырые, необработанные данные с гелиообсерватории. Моя мысль, тонкий, почти невидимый ручеек индивидуального опыта, влилась в общий, мощный поток и была мгновенно поглощена, проверена тысячами других сознаний, одобрена без комментариев. Работа сделана. Проект «Сфера Дайсона-Волкова» – теоретическая модель энергосбора для карликовых звезд красного спектра, мое персональное, десятилетнее интеллектуальное детище, квинтэссенция моих амбиций, – только что перешел из статуса «верифицируемая гипотеза» в статус «архивированный фундаментальный вклад». Никаких аплодисментов. Ни всплеска гордости в общем поле. Лишь тихое, беззвучное эхо согласия миллионов таких же, как я. «Светлых голов». Стражей. Заключенных в идеальную тюрьму собственного гения и долга. Чувство было странным: пустота, смешанная с холодным удовлетворением от выполненной задачи, как если бы ты навсегда стер с доски сложнейшее уравнение, доказав его незыблемость.

Моя личная платформа, закрепленная за моим сознанием, носила претенциозное, почти вычурное название «Паттерн Галактики». Я всегда внутренне морщился, слыша его, считал излишним, пафосным пережитком ранней эпохи Завета, когда эстетика еще пыталась соперничать с утилитарностью. Но сейчас, физически подходя к ней, ощущая под ногами легкую вибрацию энергопотоков, я понимал – другого слова не подберешь. Оно было точным.

Передо мной, от полированного, излучающего матовый свет пола до самой вершины прозрачного купола, который в реальном мире открывался к беззвездному небу Обсерватории, жила и дышала Галактика. Это не была статичная учебная карта или красивая иллюстрация. Это была динамическая, обновляющаяся в реальном времени, с поправкой на световое запаздывание, голографическая модель Млечного Пути в масштабе 1:10^21. Это был организм. Живой, пульсирующий. Спиральные рукава, Персея и Стрельца, неспешно, с гравитационным достоинством, вращались вокруг сверхмассивного сердца – черной дыры Стрелец А*, обозначенной сферой абсолютной, поглощающей свет темноты. Звездные скопления, туманности, рассеянные и шаровые, пульсировали мягким светом разной интенсивности и спектра – от уютного желтовато-оранжевого, условного обозначения зон, пригодных для жизни, до грозного, неистового голубого сияния гигантов и сверхгигантов, чья яростная краткость жизни была лишь мгновением на этих часах.

И на этом величественном теле, на его живой плоти, были… отметины. Тысячи, десятки тысяч голубовато-белых точек, аккуратных, геометрически безупречных, расставленных, словно булавки на карте божественного стратега. Санкционированные миры. Колонии Завета. Каждая – в узле невидимой решетки, на строгом, математически выверенном, оптимальном расстоянии от соседей. Достаточном, чтобы сделать полномасштабную войну бессмысленной из-за колоссального времени перелета и затратности. Достаточном, чтобы гарантировать культурную автономию, управляемую сверху. Достаточном, чтобы обречь на фундаментальное, непреодолимое одиночество. Идеальная решетка. Кристаллическая структура цивилизации, застывшей, нет, не застывшей – пребывающей в своей оптимальной, термодинамически устойчивой форме. Рай как инженерный проект. Красота как следствие эффективности.

А по самому краю галактического диска, там, где звездное население редело и начиналось царство темной материи и межгалактической пустоты, словно браслет на запястье спящего гиганта, горел пояс.

Не точек, а сплошной, непрерывной линией ослепительно-белого, почти болезненного для внутреннего взора огня. 1200 планет-крепостей. 1200 форпостов Стражей, вынесенных вперед, на самый край Ойкумены. Мы – костяк, позвонки этого огромного, искусственного скелета, на который натянута плоть человечества. Пограничники бесконечности. Наши взгляды, наши сенсоры, наши помыслы обращены не внутрь, к обжитым, безопасным, упорядоченным мирам, а наружу, в хаотическую, немую тьму, откуда когда-то, по темным дорогам древних миграций, пришли мы сами и откуда, как неумолимо учит парадигма Завета, может прийти только смерть или безумие, чуждое логике и порядку. Я чувствовал тяжесть этого пояса каждый миг своего существования, даже во сне. Это была не просто служба. Это была наследуемая ноша, генетический и ментальный долг, вписанный в мой код, в архитектуру нейронных связей.

Пальцы, почти без моего сознательного приказа, коснулись поверхности интерфейсной панели. Холодный, похожий на черный обсидиан материал ожил, отозвавшись едва заметной, убаюкивающей вибрацией – симуляцией тактильности, крошечной, почти унизительной уступкой архаичному, животному человеческому восприятию, нуждающемуся в физическом подтверждении реальности.

Я начал ежедневный, ежечасный, ежеминутный ритуал. Проверка стабильности. Сектор за сектором. Тета-Киль, Лебедь, Южный Крест… Зеленые индикаторы, строки бегущих данных, графики, укладывающиеся в предсказанные коридоры. Все в норме. Все в рамках Великой Формулы Сохранения. Колебания демографических кривых – в пределах прогноза, ползущие вверх или вниз в ответ на мягкие корректирующие импульсы из Центра. Потребление ресурсов – на 0,7% ниже расчетного, что тоже, строго говоря, было микроаномалией, требующей анализа и, возможно, тонкого корректирующего воздействия через культурные паттерны: чуть больше стимулирующих развлечений, чуть меньше часов на медитацию. Это была моя медитация. И мое бремя. Монотонная музыка совершенства, где любая фальшивая нота была бы желанным чудом. И в глубине этого безупречного, отполированного до зеркального блеска порядка, как червь в спелом, идеальном яблоке, зрело, копилось, набирало тихую силу то самое, невысказанное, не имеющее даже точного названия. Чувство. Вопрос. Трещина.

Волков.

Имя. Не мыслеформа-отчет, не пакет данных. Четкий, направленный, адресный импульс, помета высшего приоритета, исходящий из недр Центрального Контроля, что находился где-то в сердцевине Обсерватории, в месте, куда не ступала нога Стража ниже 9-го класса доступа. Фоновый гул хора, этот белый шум цивилизации, на миг стих, расступился, уступив дорогу сольной партии дирижера. Сам факт прямого, персонализированного зова означал одно: ситуация, пусть даже потенциально, выходила за рамки стандартного, алгоритмизированного мониторинга.

~Сектор Тета-Киля. Статистика,~ – долетело до моего сознания, обойдя слуховой аппарат, впечатавшись прямо в центр анализа. Голос, вернее, его мысленный эквивалент, был столь же нейтрален, как и все здесь, но сама тональность канала, резонанс приоритета, говорил о повышенном внимании. ~Колония "Зенит". Энергопотребление, демография, квоты добычи – в зеленой зоне. Социоиндекс: минимальные флуктуации в сфере досуга, в пределах 0.5%. Сигнатуры пси-излучения скрыты, фоновый уровень в норме. Аномалий нет.~

Я едва не мысленно, по старой, почти забытой привычке, вздохнул с облегчением, которое тут же подавил, растворил в потоке. Очередная плановая, рутинная проверка. Возможно, тестирование моей бдительности, моей непрерывной включенности в Сеть. Стандартная процедура для Стража, чей проект только что был архивирован – убедиться, что сознание не увлечено тщеславными мыслями о «наследии».

~Принял. Продолжайте мониторинг по стандартному протоколу Тета-7,~ – автоматически, почти машинно, бросил я ответный импульс, уже возвращаясь мыслями к архивации «Сферы», к едва уловимым сожалениям о десяти годах, ставших теперь всего лишь строкой в гигантской базе знаний. Мой внутренний хронометр, синхронизированный с эталонным временем Обсерватории, беззвучно отсчитывал минуты и секунды до формального конца дежурной сессии.

Но именно в этот момент автоматизма, в миг расслабленного, почти машинального переключения внимания, в крошечный зазор между «принял» и «продолжаю наблюдение», я уловил это.

Фоновый шум Сети, этот постоянный, всепроникающий гул миллионов душ, живших, работавших, любивших и умиравших в отмеренных, предписанных, безопасных мирах, дрогнул. Не тревогой, нет. Не сбоем, не всплеском хаоса. Скорее… низкочастотным гулом. Глухим, протяжным, всепроникающим, как вибрация двигателей гигантского корабля, которую перестаешь замечать, пока она не войдет в резонанс с твоими костями. Скукой. Глухой, экзистенциальной, тотальной скукой идеально отлаженной, вечной машины, которая знает каждую свою шестеренку, каждый алгоритм, и кроме монотонного, безупречного тиканья собственного совершенства не слышит и не может услышать ничего. Это был не звук в аудиальном смысле. Это было настроение. Эмоциональный фон всей цивилизации, ее коллективное бессознательное, просачивающееся, как радиация сквозь свинец, сквозь все фильтры, все протоколы, даже сюда, в святая святых, в мозг и слух Абсолюта.

Я был узлом в этой паутине. Я был ей. И в тот миг, на пике холодного удовлетворения от выполненного долга, она сдавила меня невидимой, но ощутимой петлей предопределенности, в которой даже мой величайший теоретический прорыв был лишь предсказуемым витком в заранее известной спирали. И где-то в глубине, под слоями тренировок, индоктринации и долга, что-то едва заметно, как спазм, сжалось в протесте.

Глава 4

Тишина здесь была иллюзией.

Не физическая – воздух в куполе был стерилен и неподвижен, – а ментальная. Давление Сети, вечный гул коллективного разума, проникало даже сквозь биологическую изоляцию скафандра и кокон личных покоев. Это был белый шум сознания, состоящий из триллионов параллельных вычислений, запросов, потоков данных – беззвучный, но ощутимый на каком-то подсознательном, костном уровне. Я сомкнул веки, пытаясь отгородиться от этого гула, сосредоточиться на внутреннем пространстве, очищенном от внешних шумов. Это был ежедневный, изнурительный ритуал. Защитные барьеры психики, рудиментарная техника, не описанная ни в одном протоколе Формулы. Единственное, что осталось от эпохи, когда ум мог быть частной территорией.

Под ними, в искусственно вызванной темноте, всплывали формулы. Не те, что из Сети, сверкающие, идеально отформатированные, готовые к немедленному применению. Нет. Старые, выцветшие, как чернила в физическом дневнике прапрадеда, который я однажды держал в руках в архиве-музее. Бумага пахла тленом и озоном, а буквы казались следами иного, неуклюжего, но живого разума. Рукописные скрипты Дмитрия Волкова, которые я в детстве, втайне от наставников-алгоритмов, изучал как священные тексты, пытаясь понять не результат, а ход мысли, извилистую тропу озарения. Там, между строгими рядами дифференциальных уравнений, выведенными с каллиграфической точностью, иногда встречались карандашные пометки на полях, смазанные, поспешные, словно брошенные в пылу мгновения.

«Экстраполяция дает сбой при учете фактора Х – иррационального страха пустоты. Нужен коэффициент подавления. Ψ?» Или, на другой пожелтевшей странице: «Колония «Омега-3» самоуничтожилась не из-за нехватки ресурсов, а из-за вспышки массовой меланхолии. Данные противоречивы. Переменная «дух» требует количественного определения. Но как измерить тень?» Эти пометки, эти сомнения, эти признания в неполноте знания потом исчезли из официальных, канонических текстов Формулы. Их сочли субъективным шумом, эмоциональным осадком, мешающим чистоте кристалла логики. Но я их помнил. Каждую черточку, каждое вопросительное знание, поставленное с отчаянием. И они шептали мне сейчас, сквозь толщу лет и слои цифровой шлифовки, что даже для Дмитрия, основателя, пророка рациональности, мир не был стерильным, завершенным уравнением. В самой его сердцевине, в фундаменте, зияла трещина. Непросчитываемая, нелогичная, вечно пульсирующая. Именуемая «человек».

Мой собственный пульс, улавливаемый датчиками на запястье, слегка участился от этой крамольной мысли. Формула предписывала игнорировать такие исторические аномалии как архаичный мусор. Но я не мог. Они были ключом. К чему – я не знал. К пониманию той смутной неудовлетворенности, что гнездилась во мне, как инородное тело? К разгадке собственных, постыдных, «сырых» озарений?

Внезапный, резкий, приоритетный сигнал, похожий на укол льда в висок, прервал рефлексию. Внутренний интерфейс вздрогнул, окрасившись в тревожный багровый контур. Частный визуальный вызов. Внутрисетевое шифрование высшего уровня, «алмазный» протокол, доступный лишь избранным узлам.

Идентификатор вспыхнул в сознании безошибочным, знакомым паттерном: Елена Соколова.

***

Для неё не было тишины. Никогда.

Тишина была для других – для тех, кто входил в Сеть через узкие, предписанные порталы, как через шлюзы в океан под давлением. Они ощущали гул, давление, поток. Они использовали Сеть.

Елена же родилась в ней. Её первым сознательным ощущением был не свет лампы, не лицо матери, не тепло. Это был хор. Тихий, безграничный, глубокий, как дно Марианской впадины. Гул миллионов душ, синхронизированных в единый акт Великого Затвора, последнего, тотального подключения Земли к Индрасети. Не данные, не цифры. Эмоциональный фон целой планеты, прошедшей через очистительный огонь Формулы: облегчение, триумф, растерянность, боль от ампутированных воспоминаний, тупая, затаённая ностальгия по хаосу, который теперь назывался «До». Этот гул был её колыбельной. Океаном, в котором она плавала ещё до того, как научилась дышать воздухом.

Для неё Сеть не была инструментом или средой. Она была симфонией. Каждый узел сознания звучал своей нотой – одни чистой и холодной, как кварц, другие глухой, с трещиной, третьи вибрировали диссонансом подавленных вопросов. Логические построения имели цвет и фактуру: строгие доказательства сверкали голубым ледяным гранитом, гипотезы мерцали янтарной полупрозрачностью, а те самые «невысказанные мысли», которые она научилась улавливать, были подобны тёплому, живому мерцанию биолюминесцентных существ в глубине. Потоки данных текли не как двоичные реки, а как течения – тёплые и холодные, несущие запах далёких звёзд, привкус металла от датчиков в поясе астероидов, эхо чужой усталости от десятичасовой вахты на орбите Юпитера.

В детстве её считали дефективной. Она описывала «грустные» алгоритмы и «испуганные» протоколы диагностики. Психотехники бились над её «атавистической синестезией», пытаясь с помощью нейрокоррекции и жёсткого структурирования воли отделить полезные данные от эмоционального шума. Они почти сломали её, пытаясь втиснуть её уникальный, всеобъемлющий слух в узкие наушники интерфейса. Спас её старый Страж, отстранённый от активной службы за увлечение «метафизикой Формулы». Он нашёл её, одиннадцатилетнюю, в сенсорной камере после очередного болезненного сеанса «калибровки», когда она, сжавшись в комок, беззвучно плакала, зажав ладонями уши, которые не могли закрыться от внутреннего хора.

– Они не понимают, – тихо сказал старик, его мысленный голос был похож на шорох сухих листьев, тёплый и шершавый. – Ты не дефект. Ты – сейсмограф. Ты чувствуешь не данные, а напряжение в самой ткани Завета. Ты слышишь его душу. То, что он сам о себе забыл, пытаясь стать чистым разумом.

Он научил её не бороться с потоком, а слушать его гармонию. Вычленять отдельные голоса. Видеть структуру в кажущемся хаосе чувств. Он дал ей самое опасное знание: её «дефект» был даром. И самым большим риском. Потому что тот, кто слышит душу системы, рано или поздно услышит и её боль. Её кошмары.

Именно этот слух мгновенно выделил Кирилла Волкова в белом шуме обсерватории. Не его имя, не его безупречная статистика. Его психический отпечаток. В море откалиброванных, полированных сознаний, звучавших как хорошо настроенные инструменты, его ум был похож на тёплую трещину во льду. Оттуда веяло старыми книгами, запахом озона от статического электричества, тихим гулом одиноких размышлений. И главное – там, в глубине, пульсировали те же «невысказанные мысли», те же образы-вспышки, что и у неё в детстве. Он мыслил не только логически. Он мыслил… поэтично. Превращая абстракции в геометрические видения, а уравнения – в музыкальные фразы. И он стыдился этого, как порока, прятал эти драгоценные осколки в самых потаённых архивах, за семью цифровыми замками.

Она наблюдала за ним. Сначала из любопытства, потом с растущим трепетом. Он был живым доказательством того, что трещина, о которой писал его пращур, не затянулась. Она была здесь. В одном из лучших Стражей своего поколения. И она, Елена, была, пожалуй, единственной во всём Завете, кто мог это увидеть. Не просто увидеть – распознать. Понять.

Их первый настоящий контакт не был запланирован. Он случился во время анализа гравитационных аномалий в секторе «Харон». Кирилл представил безупречный, сухой отчёт. Но в его потоке, в микропаузах между блоками данных, она уловила едва заметную дрожь – образ чёрного солнца, поглощающего не свет, а смысл. Она, нарушив двадцать протоколов, послала ему не запрос, а… отзвук. Лёгкую, едва уловимую симпатическую вибрацию, музыкальный аккорд, который на её внутреннем языке означал: «Я тоже это вижу».

Тогда, на том конце, было долгое, застывшее молчание. А потом – ответ. Не словесный. Смущённый, осторожный, но безошибочно узнающий импульс. Тактильное прикосновение двух одиноких умов во тьме океана.

С этого начался их тайный язык. Не язык любви – языка выживания. Она учила его кодировать сомнения в паттерны звёздной динамики, прятать крамольные вопросы в статистический шум телеметрии. Они создали свой собственный канал, спрятанный не в шифре, а в самом способе коммуникации – в лёгких смещениях ритма, в выборе метафор, в ссылках на забытые, «неэффективные» поэтические образы. Их связь была конспиративной ячейкой внутри тоталитарного рая. Их целью было не разрушение. А сохранение. Сохранение самой возможности задавать вопросы. Быть не просто узлом, но человеком.

Поэтому её голос в его восприятии всегда имел эту особую «текстуру» – шероховатость живого ума. Это не было несовершенством. Это была намеренная, рискованная передача самой себя. Тепла.

***

Приняв вызов, я ощутил привычный, но всегда странный сдвиг в восприятии. Воздух передо мной в личной капсуле не дрогнул, но мое сознание отметило точку, где пространство будто сжалось, уплотнилось, и возникла голограмма в полный рост.

Она стояла, как всегда, с прямой, почти военной выправкой, но без карикатурной жесткости. Безупречная, как всегда. Её лицо – правильные, классические славянские черты, высокие скулы, прямой нос, спокойные серые глаза, всегда смотрящие прямо, без привычной для многих бегающей расфокусировки. Волосы, темно-пепельные, собранные в тугой, не знающий слабости узел у затылка, который не менялся годами. Стандартная форма Стража пятого ранга облегала её фигуру, не скрывая, но и не подчеркивая. Все соответствовало протоколу визуальной коммуникации. Но что-то было не так. Не в изображении, которое было кристально четким. Нет. Это просачивалось по иным каналам. По тончайшим, незаконным, неописуемым флюидам, которые проходили сквозь, казалось бы, абсолютное экранирование частного «алмазного» канала – через те самые микроскопические щели в цифровой броне, которые невольно оставляет любая живая, не до конца алгоритмизированная психика. Я почувствовал напряжение. Острое, колючее, как игла, вбитая в поле её ауры. И под этим напряжением, как дрожь в грунтовых водах перед землетрясением, – тревогу. Не служебную, не связанную со сбоем в системах или угрозой проекту. Личную. Глубинную. Ту, что не имела рационального обоснования в рамках Формулы и потому была особенно опасной.