Великий Лаборант

Ярослав Громов

Великий Лаборант

Том 1 Анатомия паттерна Глава 1

Сорок веков – не срок для истории, это всего лишь глубина одного геологического слоя, в котором спрессованы прах империй, пепел войн и алмазные грани открытий, перевернувших саму суть «быть человеком».

Мы прошли через термоядерный рай и ад, когда Солженицын и Цзюнь Ли творили свои формулы сдерживания, а агония наций рождала первый всемирный Совет. Мы прошли через робкие попытки вплести свои мысли в паутину радиоэфира – ту эпоху первичного кибернетического стыда, когда человек впервые завизжал от ужаса, услышав эхо своего подсознания в чужих наушниках.

Мы пережили ужас и восторг первого телепортационного прыжка «Зеро», когда сознание оператора Кассандры Вей на миг распалось на квантовую пену и собралось обратно с отчетливым, никогда не стиравшимся воспоминанием о небытии. Мы пережили Великую Схизму, когда фракция «Экспансионистов» под предводительством безумного гения Элоизы Маркхэм попыталась осуществить тотальный прыжок к Андромеде и исчезла, оставив после себя лишь гравитационный шрам и философский террор, фантомную боль в коллективном разуме, ощущаемую до сих пор как лёгкий звон в ушах перед сном.

Из этого пепла и родился Завет. Не как политический договор, а как инстинкт самосохранения вида, обжегшего крылья о края космоса. Как биологический императив, записанный не в конституциях, а в протоколах воспитания, в архитектуре, в самом ритме нашего дыхания. И родилась Формула Волкова. Но мало кто помнил теперь, какой ценой, какой кровью из порезанного о край реальности разума она была выведена. Дмитрий Волков, мой прямой предок в пятом поколении, не был поэтом или пророком. Он был статистиком-агрегатором, аналитиком с аналитического фронта Третьей ресурсной войны, человеком, привыкшим видеть в реках крови – паттерны, в криках отчаяния – статистические выбросы. И всё же он стал пророком. Трагическим и одиноким. Его история, стёртая из публичных хроник, жила в наших семейных архивах, в закодированных дневниках, в том самом леденящем отчёте о миссии «Геометр» к GL-891. Я, Кирилл, знал её. Это знание было моей наследственной болезнью.

***

Отчёт дополненный. Миссия «Геометр». Сектор удалённого наблюдения 7-Гамма. Звёздная система GL-891.

Именно оттуда всё началось. Не с уравнений, а с тишины. Тишины, которая давила активнее любого гравитационного поля. «Геометр», исследовательское судно класса «Архимед», подходил к системе после серии многообещающих аномалий в спектральном анализе – признаки технологической активности, искусственные структуры на третьей планете. Экипаж из двадцати человек, лучшие умы своего времени, пребывал в состоянии сдержанной эйфории. Первый Контакт. Великая Мечта. До тех пор, пока не замолкли все фоновые шумы.

Это была не пустота. Это было подавление. Сенсоры фиксировали не отсутствие сигналов, а их активное, методичное гашение в диапазонах от радиоволн до квантовой запутанности. Воздух на мостике, по словам дежурного офицера, стал «тяжёлым, как вода на глубине». Предчувствие обволакивало разум липкой плёнкой. Когда вышли на орбиту, эйфория сменилась недоумением, а затем – холодным, медленно ползущим по позвоночнику ужасом.***

Планета-Паттерн.

Так её назвал потом Волков в своём черновике. Атмосфера: идеальный для углеродной жизни состав, 78% азота, 21% кислорода, 1% аргона и ничего лишнего. Ни следовых газов, ни метана, ни сероводорода, ни пыли. Стерильно. Поверхность: континенты, напоминавшие геометрические абстракции – почти правильные шестиугольники, соединённые прямолинейными речными артериями. Океаны – синие до боли, с волнами, движущимися по синусоиде, будто сгенерированными алгоритмом. Биосфера: богатая, пышная, зелёная. Но биоразнообразие, как установили спектрометры, равнялось единице. Один вид растений для каждой экологической ниши. Один вид травоядных для каждого типа растительности. Один вид хищников для контроля популяции. Не мир. Макет мира. Идеальная, безжизненная гармония.

Высадка стала тактильным кошмаром. Дмитрий Волков, тогда ещё просто старший научный сотрудник, шёл в первой группе. Его записи сухи, как протокол вскрытия, но между строк читается лёгкое безумие. «Почва не пахнет. Отсутствуют органические компоненты, создающие запах гниения, земли, жизни. Механическая структура идеальна, сыпучесть соответствует эталону кварцевого песка. Растения при тактильном контакте напоминают упругий полимер. Фотосинтез проходит с эффективностью 99,8%, что на 22% выше теоретического максимума для земной флоры. Животные… Их движения цикличны, лишены признаков любопытства или страха. Глазные яблоки имеют структуру, напоминающую сложный объектив. Они наблюдают. Записывают».

Члены команды, «лаборанты», как иронично назвал их Волков, начали сходить с ума. Не от ужаса, а от контакта с этой невыносимой «правильностью». Один биолог разрыдался, уткнувшись лицом в безупречный, симметричный цветок. Пилот попытался выстрелить в существо, похожее на оленя с кристаллическими рогами. Пуля отрикошетила, оставив на шкуре существа царапину, которая затянулась за 3,4 секунды. Существо продолжило свой путь по предопределённой траектории, не обернувшись.

И они нашли Цилиндр. Вернее, он нашёл их. Материализовался в центре самой большой геометрической равнины, когда к нему приблизились. Не сооружение, а явление. Абсолютно чёрный, поглощающий свет так, что глаза отказывались фокусироваться на его гранях. Высота – неизмерима. Он уходил в безупречно синее небо и, казалось, упирался в невидимый потолок реальности. Вход был простым отверстием. Прогулка по нему, по записям Волкова, была «прогулкой по бесконечному, пустому залу собственного бессмертия. Ощущение, что это не архитектура, а шрам. Шрам на ткани пространства-времени, зашитый чёрной нитью».

В центре пустоты парил Куб. Совершенный, платиновый, с ребром ровно в один метр. При приближении Дмитрия (он был один; остальные не смогли переступить порог, их охватывал животный, неконтролируемый ужас) Куб активировал не голографическую проекцию, а прямой поток в сознание. Не линейное повествование. Одновременный взрыв образов, эмоций, теорем, воспоминаний.***

Откровение Куба. Расшифровка фрагментов нейрозаписи Д. Волкова.

Образ 1: Цивилизация. Не гуманоидная. Существа света и сложной многомерной геометрии. Их мир – хаос гениальных возможностей. Они не строили города, они выращивали их, как кристаллы, из сырого хаоса материи. Их искусство меняло законы физики на локальных участках. Их философия была музыкой чёрных дыр. Они достигли «просветления» – скачка к манипуляции реальностью на фундаментальном уровне. Они начали творить. Новые вселенные. Новые виды времени. Они стали богами. Раковыми клетками в теле космоса.

Образ 2: Ответ. Он пришёл не извне. Он был самим космосом. Иммунной реакцией. Не война. Не уничтожение. Коррекция. Белый Свет. Он шёл из центра галактики, из вакуума, из самой ткани бытия. Он не разрушал. Он… упрощал. Стирал сложность. Оставляя лишь стабильный, безопасный, вечный паттерн. Идеальную, мёртвую гармонию. Сад. Вселенная превращала разумные миры в cады – прекрасные, самоподдерживающиеся и абсолютно бесплодные в своём развитии. «Фильтр» – назвал это явление Волков. Фильтр, отсекающий всё, что потенциально опасно для целостности системы. GL-891 была Садом. Музеем той цивилизации, превращённой в экспонат её собственного идеализированного прошлого.

Образ 3: Распространение. Белый Свет не был мгновенным. Он двигался со скоростью, близкой к световой, но его триггером была не масса, не энергия, а определённый порог когнитивной сложности и скорости её распространения. Цивилизация-рак, агрессивно растущая, мутирующая, захватывающая новые территории реальности. Как только её метрики достигали критической точки – включался Фильтр.

Поток прервался. Дмитрий Волков очнулся на холодном полу Чёрного Цилиндра, его разум рвался на части от ужаса и прозрения. Он не бежал. Он выполз, методично собрал команду, вернулся на «Геометр». Он не спал. Не паниковал. Он работал. Данные человеческой экспансии за пятьсот лет на его планшете теперь читались как история болезни, ведущей к смертельному диагнозу. Кривые колонизации, всплески технологических сингулярностей, волны культурного безумия после телепортационных прыжков, гравитационный шрам Великой Схизмы – всё это были симптомы. Симптомы раковой клетки, набухающей в теле вселенной. Мы, человечество, приближались к порогу. Может, через сто лет. Может, через тысячу. Но Белый Свет уже мог быть в пути. Или мы сами, своим следующим прыжком, могли послать приглашение.

***

Рождение Формулы. (Из личных записей Д. Волкова, черновик).

«Гипотеза: Выживание = Минимизация возмущения метрик реальности. Выживание = Невидимость. Следствие: Экспансия должна быть не остановлена – обращена вспять. Свернута в стабильный, самодостаточный, медленный паттерн. Цель: Создать цивилизацию-невидимку. Цивилизацию, которая будет настолько скучной, предсказуемой и локальной, что Вселенная сочтёт её безопасным, не требующим коррекции элементом фона. Найти пределы. Вычислить и установить Железный Барьер. Цена: Вечная осень. Отказ от звёзд, от чудес, от богов. Сохранение искры в банке с вакуумом».

Он не просил одобрения Совета. Он пришёл к ним с цифрами, с моделью, с симуляцией, где Белый Свет стирал Земль через 247 лет после текущего момента. И с единственным решением. Он стал архитектором самой грандиозной тюрьмы в истории. И его финальный монолог, записанный для потомков (для меня, хотя он этого не знал), был не оправданием, а библейским пророществом, полным отчаяния и смирения перед чудовищным выбором.

***

Аудиозапись. Голос Дмитрия Волкова. Фрагмент.

«…Ты, слушающий это, возможно, ненавидишь меня. Ты живёшь в мире, где горизонт закрыт, где звёзды – лишь картинки в планетарии, где самое смелое путешествие – прыжок на орбиту Луны. Ты дышишь воздухом стагнации и считаешь это предательством духа. Ты прав. Это и есть предательство. Я предал нашу мечту о звёздах. Я обрёк нас на вечную осень, на вечный полдень без рассвета. Я сделал это потому, что увидел альтернативу – вечную зиму небытия. Белый Свет, который не убивает. Он… архивирует. Превращает в прекрасный, мёртвый экспонат. В Сад. Я предпочёл тюрьму музею. Предпочёл ограниченную жизнь – идеальной смерти.

Сохрани искру. Ту, что горит в тебе сейчас, от гнева, от боли, от тоски по просторам. Спрячь её глубоко. В искусство, которое не меняет законов физики. В любовь, которая не требует захвата галактик. В мысль, которая не торопится. Расти медленно. Живи тихо. И когда-нибудь… если найдешь способ обмануть садовника, если отыщешь путь зажечь огонь, который не сожжёт Сад, а согреет его изнутри… тогда вспомни, что всё это – клетка, построенная из страха и любви. Любви к самому факту существования. Даже такого, урезанного. Я не прошу прощения. Я констатирую диагноз и предлагаю лечение. Выживание – единственная форма победы, доступная нам в этой вселенной. Всё остальное – поэзия, ведущая к немоте Белого Света».

…И вот теперь я, Кирилл Волков, потомок Дмитрия, ходячий памятник этому чудовищному выбору, сижу под куполом обсерватории «Платон» и наблюдаю за симфонией тишины, которую он создал. Сотни зелёных огоньков. Паттерн. Стабильность. Вечная осень.

Но сегодня симфония дала сбой. Трещина. Импульс из сектора 7-Дельта. Там, за Пределом, в «серой зоне», где ничего не должно быть. Разве что… Сады? Или что-то иное? Что-то, что избежало Фильтра? Или, что страшнее, сам Белый Свет, наконец-то нащупавший наш спрятанный, замаскированный под фон мирок?

Мои пальцы, холодные и чужие, летают по клавиатуре, нарушая все протоколы. Я инициирую глубокое, активное, запрещённое сканирование. Разум кричит о долге, о Формуле, о том, что мой предок обрёк нас на эту клетку именно для того, чтобы избежать любопытства к таким сигналам. Но я не могу. Потому что в этом сигнале, в этом ритмичном «тук-тук», я слышу не просто код. Я слышу эхо. Эхо того хаотичного, гениального, божественного искусства, что видел Дмитрий в Откровении Куба. Эхо раковой клетки. Или эхо надежды.

Я завершаю ввод команд. Система гудит, забирая огромные мощности. На экране, поверх зелёной стабильности Завета, начинает прорисовываться контур в серой зоне. Маленький. Одинокий. Но он есть.

Трещина.

Я откидываюсь в кресле. Воздух обсерватории по-прежнему не пахнет ничем. Это запах порядка. Запах тюрьмы. А там, в секторе 7-Дельта, возможно, пахнет чем-то иным. Пылью далёких миров. Озоном чужих прыжков. Свободой.

И я понимаю, что уже совершил предательство. Предал Завет. Предал Формулу. Предал Дмитрия Волкова и его чудовищный, спасительный выбор. Потому что я услышал зов. И теперь должен узнать, зовет ли он нас в Сад на вечное, красивое заточение. Или туда, где можно наконец разжечь тот самый огонь, не опаляя Вселенную.

Но для этого нужно сначала выглянуть за стену. И, возможно, пригласить внутрь того, кто стучится.

«Нейронный прилив» отступил, сменившись леденящим, ясным отчуждением. Ритуал был завершён. Но не так, как планировалось. Сегодня я не подтвердил стабильность паттерна.

Сегодня я стал свидетелем его первого, едва уловимого, смертельного вздоха. Или, возможно, первого крика новорожденного. Ещё нельзя отличить.

Я смотрю на купол. Звёзды, холодные и равнодушные, горят в своей немой вечности. А в наушнике, подключенном к запрещенному каналу, тихо щелкает ритмичный сигнал из ниоткуда. Тук. Пауза. Тук-тук.

И я начинаю отвечать.

Глава 2

2205 год, Подмосковье, загородная дача Дмитрия Волкова.

Дмитрий Волков не верил в Бога. Он верил в паттерны. В сухие, выверенные столбцы данных, в изящные кривые на голографических плоскостях, в холодную пульсацию статистики. Его вера была железной, потому что опиралась не на откровение, а на обратную сторону Вселенной – на ее молчание. В двадцать втором веке человечество, опьяненное первыми прыжками через искривленные мосты пространства, уже не спрашивало «есть ли там кто-то». Оно спрашивало: «Почему так тихо?»

Экспедиция «Ковчег-12» была одной из сотен, рассылаемых в радиусе тысячи световых лет от Земли. Не для колонизации – до этого амбициозного безумия было еще далеко. Для каталогизации. Для сбора данных. Для ответа на «великую тишину». Дмитрий возглавлял группу «Лаборантов» – так презрительно-ласково называли себя ученые его профиля. Не романтики-первооткрыватели, не военные, а именно лаборанты у громадного, темного космоса. Их задачей был сбор проб, сканирование, анализ. Поиск аномалий в фоновом шуме мироздания.

И они нашли.

Система, обозначенная в каталогах как GL-891, была ничем не примечательна. Желтый карлик, спектрального класса G2, почти близнец Солнца. Четыре каменистые планеты в зоне обитаемости, две газовых гиганта дальше. Стандартный набор. Ничто не предвещало откровения.

Первая аномалия обнаружилась на подходе. Отсутствие радиошума. Солнцеподобная звезда в расцвете сил должна была окутывать свои планеты мощным радиоизлучением, штормами заряженных частиц, гравитационными песнями. Здесь была тишина. Не природная, а нарочитая. Будто кто-то поставил гигантский глушитель.

Корабль «Геометр», многоцелевой исследовательский фрегат, занял орбиту вокруг третьей планеты, условно названной «Эвридика». Сенсоры замерли, затем выдавали данные, от которых у вдумчивых «лаборантов» стыла кровь в жилах. Планета была… идеальной. Не в смысле красоты. В смысле исполнения.

Атмосфера: смесь азота и кислорода в пропорциях, идеальных для земной жизни, но без следов метана, сероводорода, промышленных выбросов. Температурный режим: мягкий, ровный, без экстремумов, будто откалиброванный термостат гигантских масштабов. Гидросфера: чистейшая вода, распределенная в симметричной сети рек и океанов, чьи береговые линии выглядели с высоты как начерченные циркулем. Биосфера… Вот тут начинался настоящий ужас.

Она была. Пышная, зеленая, полная жизни. Леса, степи, даже нечто, напоминающее цветущие луга. Но при детальном сканировании выяснилось: биоразнообразие равно единице. Один вид флоры на каждый биом. Один вид фауны в каждой экологической нише. Идеально подобранные, самовоспроизводящиеся, не эволюционирующие. Ни бактерий вне заданных параметров. Ни пыльцы на ветру. Ни червей в почве. Это был не мир. Это был вегетарианский ад, безупречный и безмолвный сад, где каждому лепестку и каждому листу было предписано свое место навсегда. Хаос эволюции, мутаций, случайностей здесь был вычищен, как грязь из-под ногтей.

– Это терраформирование, – сказала Валентина Городецкая, биокибернетик, ее голос дрожал не от страха, а от возмущения ученого, увидевшего надругательство над священным принципом энтропии. – Но зачем? Кто и зачем создает такую… скуку?

– Это не терраформирование, – тихо возразил Алексей «Леха» Шумилин, гений полевого анализа, вечно жующий стимулятор. Он тыкал пальцем в спектрограммы атмосферы. – Это консервация. Посмотрите на изотопный состав углерода. Равномерное распределение. Нет признаков техногенных выбросов. Нет следов ядерных испытаний, даже естественного распада нарушен. Это… стазис. Вечный, навязанный извне.

Дмитрий молчал. Он смотрел на голубовато-зеленый шар в иллюминаторе и чувствовал, как внутри него рушатся фундаментальные представления. Он ожидал найти руины. Пепел войн. Следы катастроф. Героическую гибель или триумфальную встречу. Он не ожидал найти вот это: безупречный, мертвый порядок. Вселенную, приведенную в состояние перманентной, стерильной нормы.

Высадка была кошмаром, растянутым на недели. Скафандры с усиленной биозащитой, кобальтовые источники для стерилизации проб, паранойя, витавшая в воздухе шлюза. Поверхность оказалась еще страшнее, чем виделось с орбиты. Почва – идеальный субстрат, лишенный запаха. Воздух – кристально чист, без единой пылинки. Растения – симметричные, с геометрической точностью повторяющие форму, без изъянов, без следов поедания насекомыми, которых тут не было. Звери – если их можно было так назвать – паслись на лугах. Это были тетраподы с гладкой, лишенной шерсти кожей, медленные, с глазами-стекляшками, в которых не было ни страха, ни любопытства. Они не убегали при приближении. Они просто смотрели, будто сканировали, а затем отходили, продолжая жевать однообразную биомассу. В их движениях не было цели. Был алгоритм.

И они нашли «Фильтр». Вернее, то, что от него осталось.

Это было в гигантском кратере на экваторе, который изначально приняли за след падения астероида. Но структура была слишком правильной. Цилиндр из материала, напоминавшего черное стекло, уходящий в недра на километры. Вокруг – площадка из того же материала, абсолютно гладкая, без стыков, без швов, как будто вылитая за один раз. На поверхности цилиндра, на высоте ста метров, зияло отверстие – вход. Не было дверей, шлюзов, каких-либо видимых механизмов. Просто темный проем в идеально гладкой поверхности.

– Энергетических полей нет, радиация в норме, – докладывал Леха, вертя в руках сканер. – Материал… не поддается анализу. Атомарная решетка не соответствует ни одному известному элементу или сплаву. Он просто… есть.

Войти внутрь решили Дмитрий, Леха и Городецкая. Остальные остались в лагере у края площадки, натянув все возможные щиты и наведя оружие на темный проем. Шли при свете фонарей, в гулкой, абсолютной тишине. Внутренность цилиндра оказалась пустой. Ни механизмов, ни пультов, ни следов обитателей. Только гладкие стены, уходящие вверх и вниз в темноту. И в центре зала, на пьедестале того же черного материала, лежал один-единственный артефакт.

Куб. Метр на метр. Совершенно прозрачный, как алмаз, но без граней преломления. Внутри него плавала, медленно переливаясь, сложная, неевклидова структура из света. Она напоминала то ли модель галактики, то ли нейронную сеть, то ли цветок, вывернутый наизнанку. Это было красиво. И невыразимо чуждо.

Как только они приблизились, куб ожил. Из него полился свет, заполнивший зал, но не слепящий, а мягкий, рассеянный. И в этом свете возникли образы. Не голограммы в человеческом понимании. Проекции прямо в сознании, минуя глаза. Они понимали их суть интуитивно, как будто знали всегда.

Они увидели эту планету миллионы лет назад. Бурлящую, дикую, полную жизни в ее бесконечном, хаотичном разнообразии. Увидели расу существ, не похожих на людей. Сухопарых, с тонкими конечностями и крупными, сложными глазами. Они строили города, взмывающие в небо кристаллическими спиралями. Они запускали корабли к другим планетам своей системы. Они спорили, творили, воевали. Они были живыми. Слишком живыми.

И они пересекли некий порог. Показания их приборов, их философские концепции, их технологические прорывы – все это слилось в единый поток, который мозг Дмитрия считывал как «когнитивно-технологическая сингулярность». Они перестали развиваться линейно. Их прогресс стал взрывным, непредсказуемым. И опасным. Для них самих. Для самой ткани реальности вокруг них. Они начали эксперименты с фундаментальными постоянными, с субстратом пространства-времени. Их мир стал миром чудес и катастроф, где законы физики были не рамками, а глиной для лепки.

И тогда пришел «Фильтр». Не корабль, не армия. Явление. Фундаментальный принцип Вселенной, активированный, как иммунный ответ. Образ, который донес куб, был прост и ужасен: белый свет, струящийся с небес. Не разрушающий, не испепеляющий. Стерилизующий. Он не убивал разумных существ. Он… корректировал. Под его воздействием безумные города кристаллов рассыпались в прах, который затем самоорганизовывался в правильные, простые формы. Сложнейшие молекулы ДНК местной жизни упрощались до базовых, стабильных шаблонов. Технологии, способные искривлять реальность, распадались на безвредные элементы. Сами существа теряли сложность нейронных связей, их сознание тускнело, упрощалось до уровня, достаточного для поддержания биологического существования и не более. Их ярость, их гений, их страх, их любовь – все это было признано «нестабильным паттерном» и отфильтровано.

Процесс занял считанные годы. На месте цивилизации остался сад. Безупречный, вечный, безопасный. Музей самого себя. Консервация жизни в ее простейшем, неугрожающем виде. «Фильтр», выполнив работу, отключился. Черный цилиндр был лишь его материальным якорем, рудиментом. Его цель была достигнута: угроза стабильности системы устранена. Не через уничтожение, а через упрощение. Через приведение к общему, безопасному знаменателю.

Проекция погасла. В тишине черного зала слышалось только тяжелое дыхание в шлемах.

– Санитарная обработка, – хрипло прошептала Городецкая. – Мы… мы для Вселенной всего лишь болезнь. Опасная мутация. И у нее есть… иммунитет.

Леха молча упал на колени, его трясло. Он, выросший на идеях безграничного прогресса, увидел их абсолютный антипод – прогресс как смертный приговор.

Дмитрий же стоял неподвижно. Весь ужас, вся леденящая душу правота увиденного не парализовали его, а, наоборот, обострили сознание до предела. В его голове, привыкшей к работе с паттернами, мгновенно сложилась новая, чудовищная модель.

«Великая Тишина» обрела смысл. Она не была следствием того, что цивилизации редки. Она была следствием того, что они самоуничтожались, достигнув некой критической точки сложности и хаоса, запуская этот самый «иммунный ответ» Вселенной – Фильтр. Или же, что еще страшнее, самые мудрые из них, обнаружив этот принцип, добровольно сворачивали себя, накладывали на себя ограничения, чтобы не спровоцировать карающую стерильность. Тишина была не пустотой. Тишина была кладбищем или результатом добровольного молчания. Вселенной была нужна стабильность, а не гений. Порядок, а не прогресс. Предсказуемость, а не жизнь в ее самом ярком, дерзком, опасном проявлении.

И тогда в нем, в Дмитрии Волкове, статистике-агрегатору с аналитического фронта Третьей ресурсной войны, родилась первая, сырая, спазматическая мысль, которая в будущем станет Формулой. Мысль-спасение. Мысль-приговор.

Чтобы выжить, мы должны стать неотличимыми от фона.

Не прятаться. Не бежать. Стать им. Стать частью этого безупречного, скучного порядка. Принять его законы не как навязанные, а как свои собственные. Обуздать свой хаос, свою экспансию, свою «нестабильность» до того, как это сделает кто-то или что-то другое. Добровольно. Холодно. Рационально.

Он повернулся к своим замершим товарищам. Его голос в скафандре прозвучал удивительно спокойно, почти апатично.

– Собираем все данные. Каждый байт. Каждый спектр. Каждый скан этого места и этой биосферы. Мы уходим. И мы ничего здесь не трогаем.

– Дмитрий… что это было? – выдавила из себя Городецкая.

– Это был ответ, Валентина, – сказал он, глядя на мерцающий вновь куб. – На вопрос «Почему тихо?». Теперь мы знаем вопрос, на который должны найти свой ответ. Не как вид, мечтающий о звёздах. А как вид, желающий выжить.