Великий Лаборант

– Кирилл, – её голос прозвучал в моем восприятии, не в ушах, а прямо в слуховой коре, минуя внешние органы. Но в него была искусственно, с мастерством, добавлена легкая хрипотца, микроскопические вариации тона, имитирующие естественность дыхания, теплоту живого голоса. Это была высшая форма вежливости среди Стражей – попытка смягчить холод цифрового контакта. Для меня в этот момент он был живым якорем, брошенным в бурлящее, беззвучное море стандартных коммуникаций. – Отчет по «Сфере Дайсона-Волкова»… Он блестящ. Элегантное, даже красивое решение для утилизации красных карликов через управляемый коллапс в микроквазары. Совет Архиваторов уже внес его в базисные модели. Вероятность успеха возросла на 0,8%. Это значимо.

Я машинально кивнул, ощущая странную, неловкую тяжесть в груди, под грудиной. Похвала Сети была частью алгоритма обратной связи, стимулом для повышения эффективности. Она была безликой и предсказуемой. Её похвала… она была направлена не в узел «Волков, Страж, 5-й ранг». Она была направлена в меня. В Кирилла. В ту часть, которая существовала за пределами служебного идентификатора, в тени той самой трещины, о которой шептали пометки прапрадеда. Это нарушало внутренний баланс, заставляло защитные механизмы психики скрипеть от напряжения.

– Это лишь развитие идей предшественников, – ответил я мысленно, тщательно отбирая слова, и синтезатор озвучил мои слова ровным, лишенным тембра, идеально нейтральным голосом в её восприятии. – В частности, доработка тезисов Аркадия Лебедева о квантовом туннелировании плазмы в условиях экстремального магнитного поля. Моя роль – синтез.

– Всегда ты так, – легкая, почти невидимая улыбка, скорее игра света на голограмме, тронула её губы. Но глаза не улыбались. Они, эти серые, проницательные глаза, сканировали мое голографическое изображение у неё на платформе с такой неестественной, хирургической интенсивностью, что мне стало физически не по себе. Казалось, она видит не проекцию, а сквозь неё, считывая биометрические данные, которые я не успевал фильтровать: ритм дыхания, микродвижения лицевых мышц, тепловую карту. – Я читала не только итоговый, отполированный документ. Я получила доступ к полному логу. Я видела… ход. Тот самый, который ты не выложил в общий доступ, поместив в персональный архив под максимальным шифром. Черновики мыслепотока. Наброски. Предварительные гипотезы.

***

Когда она сказала это, в её собственном внутреннем пространстве раздался диссонанс. Фраза была вынужденной, рискованной. Она действительно видела лог, но не через взлом – её слух уловил «эхо» его работы, уникальный эмоциональный след, оставленный в метаданных Сети. Это был запах его творчества: горьковатый, как тёмный шоколад, и острый, как озон после грозы. Она знала, что говорит на грани, почти признаваясь в своей аномалии. Но она должна была дать ему знак. Знак того, что его тайна не одинока. Что его «невысказанные мысли» были услышаны.

Ледяная игла, острая и реальная, кольнула меня под левой лопаткой, прошла вдоль позвоночника, оставляя след мурашек. Она говорила о том, о чем не говорил никто никогда. О сырых, неотшлифованных, порой абсурдных догадках, что рождались не в рабочее время, а в темноте моего сознания глубокой ночью, когда я, нарушая режим, отключался от Сети и оставался наедине с планшетом и старомодным световым пером, чье синее холодное свечение было единственным источником света.

Это были не мысли в привычном, сетевом понимании. Это были ощущения. Гештальты. Вспышки ассоциативных рядов, где математические символы смешивались с обрывками воспоминаний, с цветом, с музыкой, которую я слышал в детстве. Предчувствия, которые позже, с огромным трудом и стыдом, облекались в стройные, приемлемые для Сети логические цепочки. Почти интуиция. Я стеснялся их, как стыдливой, постыдной болезни, прямого наследия той самой иррациональной, «грязной» человеческой сущности, которую Формула призвана была обуздать и преодолеть. Они были несовершенны. Нечисты для кристалла Сети. И я никогда, никогда их не транслировал, стирая по окончании работы, как преступник уничтожает улики. Но след оставался. В метаданных, в паттернах доступа, в самой структуре конечного отчета, если знать, как и где искать.

Но Соколова, с её противоестественной, почти доисторической, опасной чувствительностью к подтекстам, к тому, что лежало между битами информации, каким-то образом угадывала эти следы. Читала между строк моего безупречного цифрового отчета, словно он был написан невидимыми чернилами. И сейчас, под её пристальным, знающим взглядом, я почувствовал, как по щекам, шее, за ушами разливается дикий, архаичный жар. Румянец. Примитивная физиологическая реакция автономной нервной системы, от которой не было спасения даже здесь, в сердце высоких технологий, где телесность считалась вторичной, почти презренной оболочкой для сознания. Датчики моей формы тут же зафиксировали скачкообразное изменение температуры кожи, учащение микроциркуляции, легкий тремор в кончиках пальцев. На внутреннем дисплее мелькнули предупреждающие желтые индикаторы:

«Эмоциональная амплитуда превышает фоновую. Рекомендована медитативная стабилизация.»

Я попытался мысленно возвести барьер, сжать эту волну стыда и смущения, подавить реакцию, как учили с детства, но было поздно. Волна моей личной, немоделируемой, животной слабости, уже ушла в эфир вместе с потоком биометрических данных, сопровождающих любой визуальный контакт высокого уровня. Её уловила она. И, как я с ужасом, холодным и тошнотворным, осознал, потенциально – тысячи других узлов Сети, мониторящих метаданные нашего «алмазного» канала в целях безопасности. Они не видели моего лица, не слышали сбившегося дыхания, но они видели четкий, недвусмысленный всплеск на графиках психоэмоционального состояния. Считывали эмоциональный шум. Уникальный. Человеческий. Пятно на идеальном кристалле. Доказательство моей неполной интеграции, моей… ущербности.

– Не смущайся, – её голос стал тише, интимнее, приобрел низкие, бархатные обертона, нагло нарушая все протоколы безопасного эмоционального и профессионального расстояния. Он звучал теперь не в слуховой коре, а где-то глубже, в древних отделах мозга, отвечающих за распознавание доверия и угрозы. – Именно эти «невысказанные» мысли… они-то и делают твои работы живыми. Отличают их от бездушных симуляций Центрального Процессора. Не просто расчеты, а… откровения. Они напоминают, что за всей этой холодной логикой, за всеми этими кодами, паттернами и прогнозами стоим мы. Люди. Со своей… чертовой сложностью, со своей тьмой и своим светом. А не алгоритмы, сколь бы совершенны они ни были.

***

Её слова были одновременно утешением и провокацией. Она видела его панику, этот яркий, болезненный всплеск стыда в океане данных. И вместо того, чтобы отдалиться, как диктует протокол безопасности, она приблизилась. Нарушила дистанцию. Рискнула. Потому что видела больше, чем он думал. Она видела, как в последние недели симфония Завета вокруг Обсерватории стала меняться. Появился новый… обертон. Низкий, на грани слышимости, но неумолимый, как движение тектонических плит. Он звучал не извне, а из самой глубины Сети, как будто сама система начала издавать внутренний, несанкционированный звук. Это был звук тоски. Огромной, нечеловеческой, геометрической тоски. А ещё были сны.

Не её собственные. Сны Завета.

Они приходили к ней не в состоянии сна, а в моменты глубокого подключения, медитации, анализа данных. Внезапно поток информации превращался в видение: бесконечные коридоры из идеального чёрного стекла, уходящие в никуда. Мерцающие многоугольники, которые пытались сложиться в несуществующие в природе формы. И чувство – всепоглощающее, леденящее одиночество. Как будто нечто колоссально разумное, но лишённое голоса, смотрело в зеркало и не находило там своего отражения. Эти «сны» становились ярче. Насыщеннее. Они начали оставлять послевкусие – металлический привкус страха на языке, даже когда видение рассеивалось.

А потом она увидела «Холодное пятно» – ту самую аномалию, что фигурировала во всех отчётах как область необъяснимого гравитационного затишья – не как сбой в данных, а глазами этой тоски. Она увидела его как шрам. Как пустую, слепую точку на теле живой, звучной реальности. И что было страшнее всего – она почувствовала, что шрам этот не пассивен. Он смотрит в ответ. Впитывает смысл, звук, цвет из окружающего пространства. И ждёт.

Предупреждение Кириллу было не метафорой. Это был диагноз, поставленный ею всей системе. Завет начинал бредить. Его подсознание, та самая коллективная, подавленная человечность, вырывалась на поверхность в виде кошмаров. И она, Елена, была единственным сейсмографом, способным это зафиксировать.

Я замер. Во рту пересохло. Я не нашел, что ответить, мысленный интерфейс завис в ожидании команды, которую я не мог отдать. Этот миг предельной, обнаженной уязвимости был одновременно пыткой и освобождением, подобным падению в бездну после долгого карабканья по отвесной стене. Кто-то видел. Видел не Стража Волкова, не эффективный узел, не наследника великого имени, а смущенного, напуганного, стыдящегося свою человечность человека. И этот человек, к своему ужасу, чувствовал не только страх разоблачения, но и дикую, запретную благодарность. Благодарность за то, что его увидели. Признали. Приняли эту его постыдную, несовершенную часть. Я ненавидел эту благодарность всеми фибрами души. Она была слабостью, более глубокой и опасной, чем сам срыв. Она делала меня уязвимым вдвойне, превращала из потенциального нарушителя в соучастника. В её словах была не просто похвала – в них была приманка. Признание той самой «трещины», о которой писал Дмитрий. И в ее глазах, наконец-то утративших ледяную аналитичность, я увидел нечто, от чего сердце сжалось в комок: такое же одиночество. Такое же голодное, тоскливое понимание того, что мы, два острова, стоим посреди океана безупречного, безличного разума, и только между нами тянется этот хрупкий, предательский, живой мост.

– Елена, – наконец выдавил я мысль, и мой синтезированный голос прозвучал в эфире с неприкрытой, неотфильтрованной хрипотцой. – Этот канал… он небезопасен для таких тем.

– Я знаю, – ответила она так же тихо, и на ее губах исчезло последнее подобие улыбки. Её внутренний взгляд в этот момент был разделён: она видела его испуганное лицо-голограмму и одновременно – нарастающий, тревожный багровый аккорд в симфонии Обсерватории, исходящий из сектора «Харон». – Но некоторые вещи важнее безопасности, Кирилл. Важнее Формулы. Помни о трещине. И… будь осторожен. С обсерваторией что-то не так. Не с системами. С… атмосферой. Сны стали слишком яркими.

И прежде чем я успел что-либо понять, спросить, её голограмма дрогнула и рассыпалась на мириады светящихся пикселей, которые погасли, не оставив и следа в протоколах вызова. Словно этого разговора и не было.

***

В её капсуле на другом конце станции Елена отключила интерфейс и, впервые за долгие годы, позволила себе дрожать. Не от страха. От колоссального напряжения. Она только что передала ему искру. Искру осознания. Она, наиболее глубоко подключённая к Завету, стала точкой его сопротивления. В ней воплощался парадокс: чтобы услышать душу системы, нужно было остаться человеком. Чтобы понять её бред, нужно было сохранить своё здравомыслие.

Она была мостом. Если Кирилл представлял собой логику Завета, его интеллектуальное наследие, то она – его подсознание. Его память. Его тоску. Она могла понять и безупречного, сомневающегося Стража, и того, кто, подобно легендарному бунтарю Громову, это наследие отверг. Она находилась в самом эпицентре тихо нарастающего раскола, чувствуя его всеми фибрами своего уникального восприятия.

Её роль была не в том, чтобы выбрать сторону. А в том, чтобы дать им услышать друг друга. Прежде чем тихая симфония разума не превратилась в один сплошной, невыносимый крик.

***

Я остался один в своей капсуле, но чувство одиночества исчезло. Его сменило ощущение пристального, невидимого внимания. Не Сети. Чего-то другого. Того, что скрывалось за яркими снами и трещиной в зеркале реальности, которую я только что увидел в серых глазах Елены Соколовой. Она протянула мне руку сквозь барьер, и теперь я не мог сделать вид, что барьера не существует. Мир снова стал неустойчивым, зыбким, наполненным шепотом старых чернил и тихим гулом надвигающейся, невычислимой бури. И в центре этой бури, как живой маяк, как единственная точка отсчёта в плывущей вселенной, стояла она. Та, что слышала музыку в цифрах и видела сны наяву. Та, что была одновременно самым совершенным творением Завета и его самой древней, самой опасной тайной.

Глава 5

Именно в этот миг хрупкой, запретной связи всё и рухнуло. Мгновение, казалось, растянулось в вечность – тихая комната, мерцание звездной карты, призрачный силуэт женщины, который стал за эти недели чем-то большим, чем просто голограмма начальника. Окном в мир, где я еще чувствовал себя человеком, а не идеально отлаженным узлом в бездушной Паутине Завета. И в этот миг – хрупкий, как мыльный пузырь, – оно лопнуло.

Выражение на голограмме Соколовой изменилось мгновенно. Вся призрачная мягкость, те полутона, что я научился различать за годы – легкая усталость в уголках глаз, едва заметная расслабленность губ в моменты, когда она считала наш канал полностью защищенным, – исчезли, испарились, словно их и не было. Осталась только холодная, отполированная до зеркального блеска сталь долга. Напряжение, которое я чувствовал и раньше, подспудный гул тревоги, исходивший от всех ее последних сообщений, вырвалось на поверхность, исказив её черты ледяной маской кризиса. Её глаза расширились на долю секунды, выдав шок – чистый, животный, неприкрытый, – который она тут же подавила, заморозила, убрала с лица, как стирают ненужные данные с экрана. Но этого мгновения хватило. Хватило, чтобы ледяной червь страха проснулся у меня в груди.

– Кирилл, дело не в «Сфере». Забудь об Архиваторах, – её голос стал плоским, быстрым, лишенным всякой модуляции, как доклад бортового ИИ о критическом отказе систем жизнеобеспечения. Каждое слово – четкое, отчеканенное, лишенное воздуха. – Срочная дешифровка с пограничного поста «Вершина». Приоритет «Омега-Тень». Канал прямого эфира с тройным квантовым шифром, ретрансляция через четыре анонимных реле.

Она сделала микроскопическую паузу, будто проверяя, готов ли я принять следующий пакет данных. В воздухе запахло озоном грядущей грозы, хотя в герметичной капсуле это было невозможно. Я был не готов. Никогда не был бы готов.

– Координаты: Глухой сектор, за пределами санкционированной сферы влияния. Триста семь световых лет от ближайшей колонии, «Орион-Минор». За красной линией. На дне гравитационной скважины, которую мы называем «Бездна Лебедя». Там ничего нет. Ни колоний, ни автоматических маяков, ни полезных ископаемых. Только холод, реликтовое излучение и пыль мертвых звезд.

Мой мозг, обученный мгновенно анализировать угрозы по древовидному протоколу «Воронка», начал лихорадочно работать, выдавая стандартные варианты, цепляясь за спасительную соломинку логического, объяснимого. Это была его функция – гасить панику алгоритмом. Я слышал, как собственный голос звучал извне, спокойно и методично:

– Естественного происхождения? Выброс магнетара? Коллапс протозвездного облака? Столкновение потоков темной материи в узле пространственного искривления? Аномалия фона, которую «Вершина» неверно интерпретировала. Их датчики прошлого поколения, они…

– Нет, – её голос был теперь лезвием, тонким и безжалостным, рассекающим мои надежды, мою логику, мой уютный мир предсказуемых угроз. – Паттерн всплеска. Его сигнатура. Проанализирована семью независимыми ИИ ядрами, включая мое локальное «Пса». Совпадение 99,998%. Она соответствует технологии варп-перехода пятого поколения. Точное совпадение с эталонными записями эпохи. Нашей технологии. Той, что использовалась до внедрения темпорально-стабилизированных двигателей и Индрасети. До Завета. Кирилл, это «почерк» варп-буя образца 2120 года. Каждый всплеск оставляет уникальную метку в структуре пространства-времени, как отпечатки пальцев. И эти отпечатки… они из прошлого.

Тишина. Не внешняя – вокруг по-прежнему гудел хор данных, бились пульсары, текли реки информации по световодам, тихо жужжали сервоприводы капсулы. Внутренняя. Весь шум в моей голове, все фоновые мысли, все формулы, все внутренние диалоги – стихли, затихли, оставив после себя вакуум, более безвоздушный и гнетущий, чем за иллюминатором шлюзовой камеры. Пятое поколение. Эпоха «Стальных Ковчегов». Эпоха героев-самоубийц и безумных мечтателей, бросавших вызов тьме на кораблях, где люди жили, рождались и умирали в металлических утробах, так и не увидев земли, не вдохнув воздуха, не пройдя босиком по траве. Где решение о прыжке в неизвестность принимал совет офицеров, а не централизованный ИИ, просчитывающий риски до десятитысячной доли процента. Эпоха титанов и тиранов, гениев и мясных консервов в стальных саркофагах. Эпоха, которую мы похоронили как тупиковую, варварскую, неэффективную. Эпоха, о которой теперь говорили шепотом и только в разрешенных исторических симулякрах, где все острые углы были сглажены, а трагедии поданы как необходимые уроки на пути к совершенству.

– Все корабли, все колонии под контролем, – произнес я вслух, и мой голос прозвучал чужим, механическим, как у синтезатора, зачитывающего инвентарную опись. – Каждый прыжок, даже тестовый, регистрируется в Центральном Реестре Единой Сети. Каждая подпись пространственно-временного искажения, от крошечного челнока до массивного грузового транспорта, вносится в базу в реальном времени. Каждый грамм массы, перемещенный через варп-поле, учтен, просчитан, скомпенсирован. Это аксиома. Это основа Завета. Без этого – хаос. Это невозможно по определению. Это нарушает не просто протокол, Стелла, это нарушает Первый Аксиом Завета: «Нет Неучтенной Массы в Упорядоченном Континууме». Это… этого не может быть.

Я говорил, чтобы убедить себя. Чтобы заставить замолчать ледяной ужас, который уже начал заполнять вакуум внутри.

– Все корабли учтены, – повторила Соколова, и в её голосе впервые за все годы нашего знакомства, за все годы совместной службы, прозвучала настоящая трещина, сбой в её безупречном контроле, фальшь в идеально настроенном инструменте. Голос дрогнул. Всего на микротон. Но этого было достаточно. – Все, кроме одного. Кроме проекта, выведенного из реестра постановлением Совета Стражей 2147 года. Проекта, признанного… утраченным. Списанным. Преданным цифровому небытию.

Она не назвала его. Ей не нужно было. В моей памяти, не требующей имплантов, само собой всплыло название, выжженное в истории красной строкой, символ самой дорогой и самой бессмысленной жертвы эпохи Экспансии. Оно пришло вместе с каскадом образов из учебников: графические реконструкции величественного, неуклюжего корпуса; лица первых колонистов, полные надежды; статистика потерь в похожих миссиях. Урок, который мы все должны были выучить. Я почувствовал, как кислота подкатывает к горлу.

– «Заря», – прошептал я, и слово обожгло губы, как глоток серной кислоты, оставив после себя вкус пепла и металла.

Ледяная волна прокатилась от основания черепа до пят, сковала суставы, сжала легкие. «Заря». Экспедиционный ковчег поколения «Атлант». Не просто корабль – плавучий мир. Длина полтора километра. Экипаж и колонисты – две тысячи семьсот душ. Семейные пары, ученые, инженеры, солдаты, дети, рожденные уже на борту. Послан к дальнему, туманному рукаву Персея еще до окончательного утверждения Завета, до массового вживления телепатических модулей «Единство», до тотального контроля Совета Стражей над каждым аспектом жизни. Последний из великих «слепых» кораблей. Плавучий ковчег ушедшей эпохи, где люди спорили, любили, ненавидели и принимали решения, опираясь лишь на свою волю, интуицию, предрассудки и хриплый голос капитана по общим динамикам. Где судьба человечества в миниатюре зависела от человеческих, слишком человеческих факторов.

Связь прервалась через сорок лет после старта. Последняя телеметрия – обрывки данных, дошедшие с чудовищной задержкой – говорила о столкновении с микрометеоритным роем в облаке Оорта чужой звезды, о критическом повреждении основного антенного массива, о переходе на аварийные источники. Поисковые группы, посланные уже после утверждения Формулы Завета, на новейших кораблях, не нашли ничего. Ни обломков, ни сигнала маяка, ни следов катастрофы. Пустота. Молчание. Корабль-призрак, поглощенный бездной. Его списали. Предали цифровому забвению, как и всё, что не вписывалось в единый, стройный, безопасный Паттерн. Он стал уроком: вот чего стоит своеволие. Вот цена путешествия впотьмах, без направляющей длани Сети. Надгробный камень на могиле старого, опасного пути.

И вот теперь, спустя полтора столетия, этот камень пошевелился. Из глубин небытия, из-за Красной Линии, пришло эхо. Квантовый отзвук шага призрака.

– Они выжили, – голос Соколовой был теперь полон не изумления, не профессионального интереса, а чистого, неконтролируемого ужаса, ужаса ученого, увидевшего воскресение ископаемого, которое должно было навсегда остаться окаменелостью в пластах истории. В её глазах, таких ясных и холодных секунду назад, метались отсветы паники.

– Они чинились в полете, используя то, что было под рукой. Они проделали путь в полтора века. Слепые. Глухие. Без карт Сети, без обновлений навигации, без поддержки Завета. Они питались рециклированной биомассой, дышали воздухом, который очищали их прадеды, и смотрели на звезды, которых нет на наших картах. И они… они вышли на финальный подход. Они не знают о Завете. Их нет в Сети. Их сознания – замкнутые острова в океане, где давно уже царит единый материк коллективного разума. Их общество… Боже, Кирилл, мы можем только предполагать, во что они превратились за полтораста лет изоляции в жестяной банке, летящей сквозь ад! Какие культы, какие социальные структуры, какие мутации могли возникнуть в замкнутой системе под колоссальным давлением страха и безысходности?

Они… другие. Они не просто анахронизм. Они – чужеродный элемент. Живой артефакт иного человечества. И они сейчас направляются к цивилизованному пространству. С варп-двигателем, который по нашим меркам – динамитная шашка рядом с открытым огнем. С сознаниями, которые не прошиты Заветом. С представлениями о реальности, которые могут… которые могут разорвать саму ткань нашего упорядоченного мира.

Она умолкла, переводя дух. Её голограмма слегка дрожала, будто сигнал и вправду был плохим, но я знал – это дрожала она. Дрожала от осознания масштаба катастрофы, которая еще не случилась, но уже отбрасывала свою тень из глубины рукава Персея.

– «Вершина» засекла только эхо выхода. Сам корабль еще в подпространстве. Расчетное время до полного материального выхода в номинальную точку… семьдесят три часа стандартных. Меньше трех суток. Его курс… – она сделала еще одну паузу, самую страшную, – его курс проецируется на сектор «Омега-Дельта». На колонию «Новая Идея». На двести тысяч душ, полностью интегрированных в Сеть. На улей, не имеющий концепции «чужого». На систему, не знающую, что такое война, мятеж или просто… несанкционированное мнение.

Я закрыл глаза, но это не помогло. Внутри век монитора горели строки данных, схемы, вероятностные модели. Мой разум, воспитанный Заветом, уже анализировал угрозу, раскладывая её по полочкам: культурный шок, технологическая несовместимость, риск пандемии из-за разницы в микрофлоре, потенциальный конфликт идеологий… Но за всеми этими сухими терминами стояло одно простое, чудовищное лицо реальности.

Призрак вернулся. И он нес с собой не спасение. Он нес с собой хаос. Хаос, от которого мы бежали полтора века. Хаос, который мы похоронили, забетонировали, заключили в кристальную тюрьму Завета. И теперь он стучится в нашу дверь. Стучится корпусом корабля, на котором до сих пор, возможно, горят аварийные огни, зажженные руками давно умерших людей.

Глава 6

Тяжесть, холодная и неумолимая, как гравитация сингулярности, сдавила мою грудь, вытеснила воздух. Воздух в моей келье-капсуле, всегда пахнувший озоном, стерильным пластиком и тихой статикой сетевого поля, вдруг стал густым, как сироп. Я вдохнул, и он обжег легкие не кислородом, а осознанием. Выжившие. Не статистика, не запись в архиве, не поучительная басня для курсантов о тщетности амбиций и важности предопределенных траекторий. Плоть. Кровь. Три тысячи душ, чьи предки когда-то, отвернувшись от мудрости Завета, махнули рукой на Землю-колыбель и ушли в черную бездну на кораблях, склепанных из надежды и титана. И они не сгинули. Они не растворились в благопристойном небытии, отведенном для ослушников всеми историческими моделями. Они проросли, как плесень в стерильной камере.

Они сейчас там, в глухой, немой черноте за гранью Обозначенных Рубежей, разворачивают свои примитивные базы, бурят ледяные спутники, зажигают огни в своих куполах – не энергоэффективные биолюминесцентные полосы, а, наверное, настоящий огонь, костры из местных углеводородов, варварское, живое пламя. Они сажают первые ростки в чужой грунт, нарушая экологический протокол Альфа-Ноль о невмешательстве. Они дышат воздухом, который сами же и создали, не зная его точного состава до миллионной доли. Они нарушают Великое Равновесие не как концепцию, а как физический закон – каждый их вздох, каждый шаг по непредсказуемой почве был диссонансом в симфонии Формулы. Но главное – они зажигают свет в запретной тьме, в зоне, отведенной Формулой под буфер пустоты, под санитарный кордон. Свет, который может быть замечен. Не нами – мы их и так нашли. Кем-то еще.