Невеста с секретным приданым

Из магазина я вышла с корзиной продуктов и книгой в руках. В доме было тихо. Я включила плиту и заварила себе чай с мятой, которую нашла в дальнем углу кладовой. Завтрак был простым: яйца, сваренные вкрутую, хлеб с маслом и крепкий чай. Я ела медленно, чувствуя, как силы возвращаются в моё тело.

После завтрака я вышла во двор. День был серым, но сухим. Ветра почти не было, и воздух стоял неподвижно. Я оглядела двор: старый сарай, куча угля, верёвка, на которой ещё вчера сушилось бельё. В углу двора росли какие-то сорняки, и я уже хотела вернуться в дом, когда заметила, как из-за калитки появились Саймон и Томас.

Саймон нёс в руках что-то зелёное, а Томас шёл следом, жуя. Когда они подошли ближе, я увидела, что старший мальчик сжимает в кулаке пучок щавеля.

— Что это у вас? — спросила я.

— Трава, — сказал Саймон. — Мы нашли её у реки. Я знаю, что она съедобная. Мама говорила, что её можно есть.

Томас протянул мне свой пучок, и я увидела, что он уже успел откусить несколько листьев.

— Принесите мне побольше, — сказала я. — Если сможете найти.

— Зачем? — спросил Саймон с подозрением.

— Я хочу приготовить суп.

Они переглянулись. Томас посмотрел на брата, и Саймон пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он. — Мы принесём.

Они ушли, и я вернулась в дом. Я открыла книгу по мыловарению, но мысли улетали куда-то в сторону. Я думала о том, как много изменилось за эти дни. Я, женщина почти сорока лет, которая привыкла к тихой размеренной жизни в маленьком городке, теперь жила в чужом мире, с чужими людьми, и чувствовала себя почти как дома.

Через час дети вернулись. Саймон нёс полную корзину щавеля, а Томас тащил за ним ещё один пучок, который он держал в руках.

Я перебрала щавель, промыла его. Листья были крупными и сочными. Я сложила их в дуршлаг и оставила стекать.

Потом я открыла кладовую и достала мешок с мукой, взяла пару яиц, банку тушёнки, пучок зелени и коробку с куриным бульоном.

Я поставила большой казанок на плиту. Разогрела масло и обжарила мелко нарезанный лук, который нашла в кладовой. Лук был старым, но ещё вполне годным. К нему я добавила кусочки тушёнки и обжарила всё вместе до румяной корочки. Потом я налила в казанок бульон, добавила лавровый лист, соль, перец и оставила кипеть.

Когда бульон закипел, я добавила нарезанный картофель, который принесла из магазина, и оставила вариться до полуготовности. Через десять минут я добавила щавель. Зелень повалилась сразу, потемнела, и по кухне поплыл кисловатый запах, который я так любила с детства.

В самом конце я разбила в суп яйца, помешала и через пару минут убрала казанок с плиты.

— Готово, — сказала я, оглядываясь на детей, которые сидели за столом и смотрели на меня с непривычным вниманием.

Я разлила суп по глубоким тарелкам. Зелёный, наваристый, с кусочками мяса и яичными хлопьями. Саймон взял ложку первым и попробовал. Я видела, как его лицо изменилось, когда он проглотил первую ложку. Томас начал есть сразу, почти не жуя.

Они съели всё, что я налила. Даже Томас, который обычно ел медленно, расправился с тарелкой быстрее, чем я ожидала. Когда они доели, я налила им ещё по половнику.

Вечером, когда стемнело, я зажгла свечу. На кухне было тихо. Томас сидел на стуле, обхватив руками колени, а Саймон стоял у окна и смотрел на улицу.

— Хотите почитать? — спросила я, беря с полки книгу.

Он кивнул, и я открыла книгу на первой странице. Саймон сел напротив меня, Томас пододвинулся ближе.

Саймон начал читать по слогам, медленно, иногда запинаясь на сложных словах. Томас слушал, не перебивая, и я видела, как его глаза следят за пальцем Саймона, который водил по строчкам.

— Хорошо, — сказала я, когда Саймон закончил первую страницу. — Теперь ты, Томас. Попробуй.

Младший мальчик смотрел на книгу с таким же напряжением, с каким я когда-то смотрела на экзаменационный лист. Он начал читать, неуверенно, но я терпеливо ждала.

Мы читали ещё около часа. Потом я рассказала им, откуда берётся дождь. Я рассказала им о круговороте воды в природе, о том, что вода из рек и морей поднимается вверх, превращается в облака, а потом возвращается обратно на землю.

— А как она поднимается? — спросил Томас.

— Солнце греет воду, и она становится паром, — сказала я. — Так же, как пар поднимается из чайника, когда вода кипит.

Он задумался.

Потом я рассказывала им, как устроен мир. Я говорила о том, что некоторые люди рождаются с магией, но это не делает их лучше других. Что магия — это инструмент, как нож или молоток. Она может быть полезной, если правильно её использовать, но может быть и опасной, если обращаться с ней небрежно.

— А ты владеешь магией? — спросил вдруг Саймон.

Я замерла.

— Нет, — сказала я. — Не так, как маги из Академии.

— Но у тебя есть что-то другое, — сказал он, и его голос прозвучал уверенно.

Я молчала. Внутри меня всё сжалось. Я снова оказалась перед выбором: сказать правду или продолжать лгать.

— У меня есть свой маленький секрет, — сказала я наконец. — Но я не могу о нём рассказать. По крайней мере, пока не могу.

— Почему? — спросил Томас.

— Потому что это опасно, — сказала я. — Если кто-то узнает, меня могут забрать. Или причинить мне вред.

Саймон нахмурился.

В этот момент дверь открылась, и вошёл Реймонд. Он остановился в дверях, когда увидел нас. Мужчина стоял неподвижно, и в его глазах было выражение, которое я не могла прочитать. Он смотрел на меня так, будто видел в первый раз.

— Вы занимаетесь? — спросил он, глядя на книгу.

— Да, — сказала я. — Учимся читать.

Он подошёл ближе и посмотрел на страницу, на которой мы остановились. Его лицо было спокойным.

Ночью я не могла уснуть. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, чувствуя, как прохлада ночи просачивается сквозь стены. Мысли мои были далеко. Здесь магия была регламентирована, запрещена без лицензии, и любое проявление необычных способностей могло привести к беде.

Я слышала, как внизу возятся Саймон и Реймонд. Они говорили тихо, но я всё равно разбирала слова.

— ...а ты не думаешь, что она может быть не человеком? — спросил Саймон.

— Что? — переспросил Реймонд, и в его голосе послышалось удивление.

— Ну, смотри, — Саймон говорил быстро, почти шёпотом. — Она убирает так, что дом стал чище, чем был при маме. Она готовит из того, чего у нас нет. Она вышивает так, как будто училась этому. Ты сам видел её работу. И она знает, откуда берётся дождь. Она знает, как растёт щавель, та трава в супе. А ещё она сказала, что у неё есть секрет, но она не может его рассказать.

Я затаила дыхание.

— Думаешь, она подкидыш? — спросил Реймонд, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка.

— А что? — спросил Саймон. — Они иногда попадают в наш мир. У них есть магия, но не такая, как у нас.

Реймонд замолчал на несколько секунд. Я слышала, как он дышит, как скрипит стул под его весом.

— Ты слишком много читаешь сказок, — сказал он наконец.

— Но ты сам думаешь об этом! — возразил Саймон. — Я видел, как ты смотрел на неё.

— Я смотрел на неё, потому что она странная, — сказал Реймонд. — Но это не значит, что она не человек. Это значит, что у неё есть свои секреты. И это нормально.

— Ты же охотник! — сказал Саймон. — Ты должен знать, что делать с подозрительными людьми!

— Я охотник на тварей, — сказал Реймонд, и в его голосе послышалась усталость. — А не на людей, которые убирают дом и варят суп. Саймон, если бы у нее была магия, ты думаешь, она стала бы жить здесь, в нашем доме, и стирать наши рубашки? Она бы ушла в Академию или нанялась к королевскому двору. Ей бы не нужен был я, и ты, и этот старый дом. Так что нет, у нее нет магии. Скорее всего, у нее есть небольшой запас продуктов, который она припрятала от тетушки Маргарет. И если у неё есть секреты, это её дело. Пока она не причиняет нам вреда, я не буду лезть в её дела.

— Но...

— Саймон, — голос Реймонда стал жёстче. — Хватит. Иди спать.

Дверь на первом этаже хлопнула, и я услышала шаги на лестнице. Я закрыла глаза и притворилась спящей, когда дверь моей комнаты приоткрылась. Саймон стоял на пороге, глядя на меня. Я не открывала глаз, но чувствовала его взгляд.

Потом он закрыл дверь, и я осталась одна.

Глава 7. Тишина и буря

Я проснулась от хлопка двери внизу. Я села на кровати и потянулась. Пальцы коснулись холодного деревянного изголовья. Тело слушалось лучше, чем раньше. Железо и витамины делали своё дело. Я опустила ноги на пол, пошевелила пальцами, проверяя, не кружится ли голова.

Я надела платье, затянула шнуровку на спине. Ткань была грубой, но чистой, я постирала его вчера вместе с остальным бельём. Волосы я собрала в пучок, заколов деревянной шпилькой, которую нашла в комоде.

Я спустилась вниз. Саймон сидел за столом, обхватив кружку ладонями. Он не поднял головы, когда я вошла.

Я зажгла плиту, поставила казанок с водой. Овсянка, снова овсянка. Я насыпала крупу в молоко, которое вчера принес Рей, помешала деревянной ложкой. Запах разварившегося зерна заполнил кухню.

— Опять каша, — буркнул Саймон, не поднимая глаз. Голос его был глухим, с утренней хрипотцой.

Я не ответила. Я помешивала кашу, глядя, как крупинки набухают в молоке.

— Ты могла бы приготовить что-то другое, — продолжил он, и его голос стал громче.

Я повернулась к нему. В его лице читалось недовольство.

— В доме почти нет продуктов, — сказала я. — Я делаю то, что могу, из того, что есть.

Саймон поднял на меня колючие глаза.

— Ты сама говорила, что у тебя есть секрет, — сказал он. — Ты приносила яйца и масло, которых не было в кладовой.

Я промолчала.

— Рей думает, что ты припрятала еду от своей тётушки, — сказал Саймон, и его голос стал быстрее. — Но я не верю в это. Ты не такая, как все. Ты слишком много знаешь, слишком много умеешь. Ты колдунья или ещё кто-то. Если ты не скажешь правду, я пойду на улицу и расскажу соседям. Тогда тебя арестуют и посадят в тюрьму.

Саймон сжал кулаки и посмотрел мне в глаза. В его взгляде были злость и страх. Он ждал, что я испугаюсь или разозлюсь.

Я смотрела на него несколько секунд. Потом отвернулась к плите и сняла казанок с огня. Я разлила кашу по тарелкам, поставила одну перед Саймоном. Он не притронулся к ней.

— Ты не скажешь, и мы оба это знаем. Ешь, пока горячая, — сказала я и села за стол напротив него.

Саймон встал из-за стола. Я услышала, как отодвинулся стул, как его ноги ступают по полу. Дверь на улицу хлопнула.

Я доела свою порцию, встала и начала мыть посуду. Вода была холодной, но руки привыкли к холоду за эти дни. Я тёрла тарелки жёсткой щёткой, смывая остатки каши.

Когда я закончила с посудой, я взяла тряпку и начала протирать полки. Пыль оседала на влажной ткани, оставляя серые разводы. Я двигалась методично, от полки к полке, от стола к подоконнику.

Потом я перешла в гостиную. Там стоял старый шкаф, тёмный, с потрескавшимся лаком. Я открыла дверцы. Внутри лежали вещи, сложенные стопками. Я начала разбирать их, аккуратно перекладывая на стул. Старые простыни, выцветшие, с дырами на углах. Несколько наволочек, одна с кружевной каймой. Я провела пальцами по кружеву, оно было грубым, ручной работы.

На дне шкафа лежала большая коробка. Я нашла там несколько платьев старомодного вида и кружева. Кажется, это были вещи матери Рея, Саймона и Томаса.

Я стояла посреди гостиной, глядя на убранные полки. В голове крутились мысли. У меня есть магазин. В магазине есть мыло, свечи, ингредиенты. В этом мире это всё может стоить дорого. Если я налажу продажу, я смогу заработать. Но для этого нужно, чтобы никто не задавал вопросов, нужна поддержка семьи.

А пока я не чувствовала ни того, ни другого.

Дверь открылась, и вошёл Реймонд. Он снял куртку, повесил её на гвоздь, и я увидела, что его лицо усталое, а плечи опущены. Он прошёл на кухню, сел за стол, положил руки на столешницу. Его лицо было серым от усталости, глаза покраснели.

— Я сделала завтрак, — сказала я. — Каша. И есть еще мясо, которое ты приносил вчера.

Я поставила перед ним тарелку с кашей и куском жареного мяса. Он взял ложку и начал есть, не глядя на меня.

Я села напротив и молчала. Давала ему время. Он доел кашу, положил ложку и поднял на меня глаза.

— У меня есть идея, как заработать деньги, — сказала я. — Я умею делать хорошее мыло. В городе такого почти нет, только грубое, хозяйственное, или дорогое, магическое. Моё будет дешевле, но качественнее обычного. Я могу продавать его на рынке или в лавках. Мне нужны деньги на щёлочь и масло. Я верну затраты с первой же продажи. И даже заработаю сверху.

— Откуда у тебя такие знания? — спросил Рей, и в его голосе появилась настороженность. — Я не видел у тебя книг по мыловарению. Откуда ты знаешь, что делать?

Я молчала.

— Кто ты на самом деле? — спросил он. — Зачем ты пришла в наш дом? Ты могла бы устроиться в городской лавке. Или даже в гильдии. У тебя есть навыки, ты умеешь считать, читать, писать. Ты могла бы жить отдельно, работать, зарабатывать. Но ты выбрала остаться с нами. Почему?

Я почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Несколько дней я вычищала этот дом от пола до потолка, стирала горы белья, зашивала и выглаживала вещи, кормила детей, учила их читать, рассказывала им про то, как устроен мир. И теперь меня подвергают глупому допросу.

— Я просто предлагаю способ заработать, — сказала я, и мой голос стал жёстче. — Я не прошу денег на себя. Я прошу разрешения работать. Если ты не хочешь, я не буду настаивать. Но тогда не жалуйся, что в доме нет денег и продуктов.

Я встала, повернулась к плите, взяла тряпку и начала вытирать столешницу. Я не смотрела на него, но чувствовала, как он смотрит на меня.

Потом я услышала, как Рей встаёт из-за стола. Шаги направились к двери. Дверь открылась и закрылась.

Я осталась одна на кухне. Руки дрожали.

Вечером я приготовила на ужин суп с зеленью, мясом и картофелем. Томас сел первым, взял ложку и начал есть, не поднимая глаз. Саймон сел через минуту. Он посмотрел на суп, на меня, и скривился, но начал есть.

— Опять зелень, — буркнул он.

— Ешь, она полезная, — сказала я.

— Ты мне не указ, — сказал он, и его голос стал грубее. — Ты не моя мать. Ты вообще никто здесь.

Я сжала ложку и посчитала в уме до десяти. Пальцы начали дрожать.

Томас сидел напротив, ел медленно, но в какой-то момент он неловко повернулся, задел локтем миску с супом, и она опрокинулась ему на рубашку. Суп был горячим, но не обжигающим. Томас тихо, почти беззвучно заплакал, он пытался сдержать слёзы, но не мог. Его рубашка стала мокрой и грязной, на ткани расплылись тёмные пятна.

Саймон вскочил.

— Ты вечно всё портишь! — закричал он. — У нас и так нет еды, а ты разливаешь её!

Я встала, подошла к Томасу, взяла тряпку и начала вытирать ему лицо и руки. Он дрожал, прижимался ко мне, и я чувствовала, как его маленькие пальцы сжимают подол моего платья.

— Всё хорошо, — сказала я Томасу. — Ничего страшного.

Саймон не успокаивался.

— Я не понимаю, зачем ты вообще здесь! — кричал он. — Мы жили и без тебя!

В этом крике была злость, отчаяние и страх. Я видела, как дрожат его плечи, как пальцы сжимаются в кулаки.

Я вытерла Томасу щёки и повернулась к Саймону. Он стоял передо мной, сжав кулаки, с красным лицом и блестящими глазами

— За эти дни, — сказала я, и мой голос был тихим, но твёрдым, — Я вычистила дом от пола до потолка. Я выстирала и зашила вашу одежду. Я кормила вас, я испекла хлеб, я учила вас читать и рассказывала вещи, которым учат в школе. Я не просила ничего взамен. Я не твоя мать, я не твоя служанка. И я не обязана терпеть, когда на меня кричат.

Саймон замолчал. Он смотрел в тарелку, не поднимая глаз. Его плечи опустились, и я увидела, как он сглотнул.

Томас всхлипывал, прижимаясь ко мне.

Я отстранилась, развернулась и пошла наверх.

Внизу я услышала голос Реймонда. Он говорил тихо, но отчётливо.

— Ты перегнул палку. Она не виновата в нашей бедности.

Саймон буркнул что-то в ответ, но его голос был уже не таким громким.

В комнате я села на кровать и обхватила руками колени. За стеной я услышала, как плачет Томас. Тихо, с всхлипами, как будто он пытался не шуметь, но не мог остановиться.

Я сделала шаг к двери и остановилась. Я не его мать. Я не обязана успокаивать его. Я проделала слишком много работы, чтобы моей благодарностью было только то, что мне указывают, что делать.

Я села обратно на кровать и сжала пальцы на коленях.

Через несколько минут в дверь постучали. Я не ответила. Дверь открылась. Реймонд стоял на пороге. В руках у него была кружка с молоком. Он поставил её на комод, не глядя на меня.

— Ты права, — сказал он. — Я не дал тебе шанса. Я не поверил тебе. Я не знаю, кто ты и откуда, но я вижу, что ты делаешь больше, чем любой мужчина мог бы требовать от жены. Саймон просто боится, что ты заменишь нашу мать. Он не умеет говорить о своих страхах иначе. Я тоже не умею говорить о таких вещах. Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу, чтобы ты знала: если захочешь уйти, я не буду держать тебя. И я поддержу тебя в том, что ты задумала.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь моего ответа.

Я взяла кружку с молоком в руки, чувствуя, как тепло передаётся ладоням.

В окно было видно, как в соседнем доме зажигается свет. Я сделала глоток. Тепло разлилось по телу, но напряжение внутри осталось.

Я допила молоко, поставила кружку рядом с кроватью и легла. Я смотрела в тёмный потолок и думала о Саймоне.

Я понимала его.

Он потерял мать, и его мир стал меньше, холоднее, страшнее. Он привык контролировать то, что осталось, потому что иначе всё могло рухнуть. Саймон взял на себя взрослую ответственность, когда это было слишком рано. Он не доверял мне, потому что не доверял никому. Он проверял меня, потому что боялся, что я окажусь пустой тратой времени или что я уйду, как ушла его мать. Он хотел быть нужным, но не знал, как попросить об этом. Он не умел говорить о страхе иначе, кроме как через злость.

Он рано взял на себя обязанности по дому. Помогал Реймонду, следил за Томасом, экономил, считал деньги. В его речи звучали не детские, а взрослые формулировки: налоги, лишний рот, затраты. Он привык контролировать ситуацию, потому что иначе всё разваливалось. Моё появление выбило его из этой роли. Он больше не был нужен как хозяин дома, и это пугало его до злости.

Саймон жил в мире, где каждый день был борьбой за выживание. Он видел, как люди уходят, как деньги тают, как отец возвращается уставшим. Он не привык к доброте без условий. Я заботилась, убирала, стирала, кормила, и он не понимал, чего я хочу взамен. Он искал подвох. Его опыт говорил, что ничего не даётся просто так. Моё молчание и терпение казались ему подозрительными.

Я проводила время с Томасом. Учила его читать, успокаивала, когда он плакал. Саймон наблюдал за этим и чувствовал, как его значение в семье уменьшается. Он привык быть главным ребёнком, защитником брата, правой рукой отца. Теперь его место было занято, и он не знал, как вернуть его иначе, кроме как через конфликт.

Ему было десять лет. Это возраст, когда дети уже не маленькие, но ещё не взрослые. Они хотят казаться сильными, но внутри остаются уязвимыми. Он не мог сказать: «Я боюсь, что ты отнимешь у меня отца» или «Мне страшно, что ты уйдёшь, как мама». Он говорил языком грубости и агрессии, потому что это был единственный язык, который он освоил в мужском доме.

Саймон испытывал меня на прочность, это была попытка понять, кто я на самом деле. Если я сломаюсь, уйду или заплачу, значит, я слабая и не выдержу их жизни. Если я останусь и продолжу делать своё дело, значит, я достойна жить с ними.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Мысли текли медленно, как вода в канаве. У меня есть магазин. Есть силы, знания. Я могла бы уйти прямо сейчас. Собрать вещи, спуститься вниз, открыть дверь и исчезнуть в ночи. Город большой. Я могла бы найти работу, снять комнату, жить одна. Я никому ничего не должна.

Я перекатилась на бок, подтянула колени к груди. Простыня была холодной и шершавой.

Я лежала и понимала, что не уйду. Это раздражало меня больше всего. Я не могла объяснить себе, почему остаюсь. Не из жалости, не из долга, не из любви — я не чувствовала ни того, ни другого к этим людям. Но я оставалась.

Я села на кровати, опершись спиной о стену. Ноги свисали с края. В комнате было тихо, только ветер гудел за окном.

— Если они переступят черту ещё раз, я уйду, — сказала я в пустоту. — Не оглядываясь.

Я легла обратно, укрылась одеялом и закрыла глаза.

Глава 8. Болезнь и разговор

Я проснулась от тихого, надрывного кашля.

Села на кровати, зажгла свечу, чиркнув спичкой о коробок. Пламя качнулось и выровнялось. Я вышла в коридор и прошла в комнату мальчиков.

Томас лежал на кровати, укрытый одеялом до подбородка. Его лицо было красным, глаза блестели, и каждый вдох давался ему с трудом. Он кашлял в кулак, звук был хриплым и глубоким. Саймон сидел на соседней кровати, с тревогой глядя на брата.

Реймонд стоял на коленях у кровати Томаса и держал его за руку.

Я подошла к Томасу и положила руку ему на лоб. Кожа была горячей, сухой, и я чувствовала, как под пальцами бьётся пульс. Он открыл глаза, посмотрел на меня и попытался улыбнуться, но улыбка получилась слабой.

Реймонд повернул голову и посмотрел на меня. Его лицо было серым в свете свечи.

— У тебя есть что-нибудь от кашля? — спросил он.

— Я посмотрю в кладовой, — сказала я и вышла.

На кухне я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Я знала, что мне нужно сделать, но руки дрожали.

Закрыла глаза и шагнула в магазин, прошла к аптечному отделу, где стояли полки с лекарствами. Я взяла детский сироп от кашля, упаковку жаропонижающего в таблетках и коробку горчичников.

Я вернулась в кладовку, перелила сироп в пустую стеклянную банку из-под варенья, которую нашла на полке. Таблетки я растолкла, добавив немного воды, пока не получилась густая кашица. Горчичники я распечатала и завернула в чистые тряпки, которые намочила горячей водой.

Я взяла всё это и поднялась наверх.

Томас лежал на кровати, и его дыхание было тяжёлым. Я села рядом, приподняла его голову и поднесла к губам ложку с сиропом. Он поморщился, но проглотил.

Потом я развела таблетки в тёплой воде и дала ему выпить эту смесь. Он снова поморщился, но выпил всё.

— Подними его рубашку, — сказала я.

Реймонд помог Томасу сесть, и я положила горчичник на его грудь, чуть ниже ключиц. Томас вздохнул глубже.

— Теперь второй, — сказала я. — На спину.

Я повторила то же самое. Положила второй горчичник между лопаток, прижала.

— Ему нужно много пить, — сказала я. — Вода, чай, всё, что есть. И он должен лежать в тепле.

Реймонд кивнул.

Через некоторое время я убрала горчичник. Кожа на груди стала розовой, тёплой. Я накрыла его одеялом и села на край кровати. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то тёплое, доверчивое. Он взял мою руку и сжал её.

— Спасибо, — сказал он шёпотом.

Я сидела рядом, пока он не уснул. Его дыхание стало ровным, и кашель прекратился.

— Он спит, — шепнул Саймон.

Я кивнула.

— Я боялся, что он умрёт, — сказал Саймон.

— Он не умрёт, — сказала я. — Ему станет лучше. Лекарство подействует. Это всего лишь простуда.

— Я говорил тебе ужасные вещи, — выдавил из себя Саймон. — Я на самом деле так не думаю, правда… Я не хочу, чтобы ты уходила…

Его голос дрогнул.

— Я не собираюсь уходить, — сказала я. — Не сейчас.