Невеста с секретным приданым

Ямиля Нарт

Невеста с секретным приданым

АННОТАЦИЯ Анна Фёдорова увольняется из офиса, возвращается в родной посёлок и принимает дела в семейном магазинчике «Удача». Тихая жизнь, чай с печеньем, редкие покупатели — так она представляла своё будущее. Вместо этого она просыпается в теле Агнес Грей, дочери обедневшего английского дворянина, в другом мире. Агнес больна, почти при смерти, а родственники уже строят планы, как избавиться от «обузы», выдав её замуж за первого, кто согласится взять. Её будущий муж — человек с тёмной репутацией и долгами. Агнес для него — пустое место, которое можно использовать. Но у Анны есть то, чего нет у других: связь с магазином «Удача», который всё ещё существует где-то за гранью реальности. Она может доставать оттуда еду, лекарства, инструменты, почти всё, кроме магии, которой в её мире не было.

Глава 1. Прибытие

Сон был липким и тягучим, как патока. Я попыталась открыть глаза, веки казались налитыми свинцом. Сквозь щелочку пробивался тусклый серый свет, и первый звук, который я услышала, был отдалённым гудком фабричного гудка и цоканьем копыт по булыжнику.

Голоса плыли рядом, но искажённые, будто из-под толщи воды:

— Она ещё дышит? Смотреть тошно. Если отдаст богу душу до того, как мы её сплавим, мы не получим ни медяка.

— Тётушка, не говорите так. Она просто... просто устала. Ей нужен отдых.

Второй голос был моложе, в нём дрожала робкая попытка заслонить меня от чужой жестокости. Он, судя по обрывкам чужой памяти, принадлежал моей двоюродной сестре Элизабет. Первый, резкий, скрипучий, как несмазанная дверь, моей новой «тётушке» Маргарет Грей.

Я попробовала шевельнуться. Тело отзывалось чуждо, слабо, болезненно-тонко. Кости ломило, каждый вдох скрёбся сухим кашлем в груди.

Это была не моя постель, не моё тело. Когда веки наконец поддались, картина, представшая передо мной, была тусклой, как выцветшая фотография: обои с поблёкшим цветочным узором, тяжёлые портьеры, почти не пропускающие свет, и массивная деревянная мебель, чьи потёртости красноречиво свидетельствовали о лучших временах. Через грязное окно виднелся лоскут серого неба и черепичная крыша соседнего дома. Я была в большом, старом, грязном городе.

В голове пульсировала чужая боль и чужие воспоминания, обрывки разговоров, холодные комнаты, лица, смотрящие с укоризной. Агнес Грей была дочерью обедневшего дворянина, «обузой» для семьи, которую уже списали со счетов. Болезнь, постоянные упрёки и полная беспомощность. Она была так слаба, что даже не могла подняться с кровати. А потом было решение тётушки Маргарет: выдать её замуж. За кого-то, кто избавит их от проблем.

Я, Анна Фёдорова, проработавшая пять лет в скучном офисе, уволившаяся и вернувшаяся в родной городок, чтобы продавать печенье и чай в магазинчике «Удача», теперь была Агнес Грей. И моё «будущее» уже было решено за меня.

— Поднимите её, — раздался тот же резкий голос. — Я уже договорилась. Реймонд сказал, что заедет за ней сегодня. Надо, чтобы она выглядела прилично. Хотя бы не совсем мёртвой.

Дверь моей комнаты со скрипом распахнулась. На пороге стояла женщина в строгом тёмном платье с высоким воротником, с седыми волосами, забранными в тугой пучок. Её лицо напоминало сушёное яблоко, сморщенное, с заострёнными чертами, а глаза смотрели холодно и деловито, как у торговца, оценивающего товар. Это была моя тётушка Маргарет.

— Агнес, ты слышишь меня?

Я с трудом сглотнула и попыталась кивнуть. Мой голос, когда я наконец его выдавила, был едва слышным и хриплым:

— Да, тётушка.

Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом и скривилась, будто укусила что-то кислое.

— По крайней мере, ты жива. Одень её, — бросила она через плечо в коридор.

Рядом с ней появилась молодая девушка с пепельными волосами, которую я узнала как свою кузину Элизабет. Она смотрела на меня с жалостью и плохо скрываемым облегчением.

Меня подняли, усадили в кресло. Тело казалось ватным, а мышцы дрожали от слабости. Воспоминания Агнес подсказывали, что она была больна уже несколько месяцев и почти не вставала. Её лечили, но, видимо, без особого энтузиазма.

Элизабет принесла платье. Оно было простым, из грубой тёмно-серой шерсти, и пахло нафталином. Пока она помогала мне одеваться, я смотрела в мутное окно и пыталась собрать мысли в кучу.

Мой магазин «Удача». Я помнила, как заваривала себе зелёный чай и пересчитывала выручку. Это был солнечный день, за окном шумели липы. А потом боль в груди, темнота и этот мир.

Я чувствовала странное тепло на левой руке, там, где у меня была родинка. Когда я провела по ней пальцами, в голове мелькнул образ моего магазинчика. Я видела его, как будто стояла за прилавком. Стеклянные банки с конфетами, деревянные стеллажи, старый холодильник, гудевший в углу. Я откуда-то знала, что если захочу, то смогу «войти» туда.

И я поняла, что сейчас, когда я едва стою на ногах, а впереди неизвестность, это могло стать моим единственным спасением.

— Я хочу пить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Можно мне… воды?

Элизабет кивнула и вышла из комнаты. Тётушка Маргарет, потеряв ко мне интерес, вышла следом, бормоча что-то о том, что Реймонд будет через час и надо успеть «привести меня в порядок».

Я осталась одна.

Закрыла глаза и сосредоточилась на ощущении тепла в левой руке. «Удача», — подумала я, и мир вокруг меня словно качнулся. Я почувствовала, что стою за прилавком магазина. В ушах зашумел знакомый гул холодильника, нос уловил запах чистящего средства и ванили. Я протянула руку к стеллажу с напитками, где стояли банки с энергетиком.

Пальцы сомкнулись на холодном алюминии.

Я открыла глаза. В моей руке была банка зелёного энергетика, покрытая капельками конденсата, холодная, настоящая.

Сердце забилось быстрее. Я провела пальцем по банке, чувствуя знакомую шероховатость алюминия, и откинула язычок. Шипение разорвало тишину комнаты. Я сделала глоток. Терпкий, сладковато-кислый вкус обжёг язык. Почти сразу по телу разлилась знакомая бодрость. Адреналин, кофеин, таурин, что бы там ни было, это работало. Мои пальцы перестали дрожать, в груди появилась лёгкость, а туман в голове начал рассеиваться.

Я допила банку до дна, сжала пустую банку в кулаке и, оглянувшись, сунула её в карман своего чемодана.

Когда Элизабет вернулась с чашкой воды, я уже стояла на ногах. Мои ноги всё ещё дрожали, но я могла стоять.

— Ты как будто… повеселела, — удивлённо сказала она, разглядывая меня.

Тётушка Маргарет вернулась в комнату, когда я уже была одета. Она скептически осмотрела меня и кивнула.

— Сойдёт. Реймонд Блэквуд не тот человек, который будет придираться к тряпкам. Для него главное, что ты дышишь. У него тоже не всё гладко. Вдовец, двое младших братьев, долги, и он охотник. Не знаю, как он вообще решил жениться. Видимо, ему тоже нужна экономия на налогах. Район его дома, конечно, не для леди, но ты не в том положении, чтобы выбирать.

Через час я услышала стук в парадную дверь. Сердце забилось быстрее. Я оглянулась на свою комнату, на скудную обстановку, и поняла, что мне не жалко покидать ничего из этого.

Тётушка Маргарет сама открыла дверь. Я слышала, как она говорит с кем-то низким, спокойным голосом. Затем в прихожую вошёл он — Реймонд Блэквуд.

В моей памяти Агнес видела его только мельком, издалека. Он был высок, широкоплеч, одет в добротное, но потёртое пальто тёмно-зелёного цвета. Его лицо было суровым, с резкими чертами, глубоко посаженными глазами. От него пахло кожей, дымом и уличной сыростью.

— Агнес, — сказал он, и его голос был глубже, чем я ожидала. — Готова?

Я сглотнула и кивнула, опираясь на трость, которую мне дала тётушка. Мои ноги дрожали, но я была полна решимости не падать перед ним. Энергетик сделал своё дело, хотя бы на время.

Внутри меня шевелилась моя связь с магазином. Я чувствовала, что могу, если захочу, прямо сейчас вытянуть оттуда аспирин, пластырь, лекарство от кашля — всё, что могло пригодиться. Это знание было моим единственным козырем. И я собиралась им воспользоваться.

— Да, — ответила я.

Реймонд коротко кивнул, взяв мой чемодан.

— Тогда идём.

Я сделала шаг вперёд, и мы вышли из дома Греев. За спиной остались выцветшие обои, запах нафталина и тётушка Маргарет, которая уже, наверное, пересчитывала сэкономленные деньги.

Глава 2. Чужой порог

Экипаж был старым. Краска на дверцах шелушилась чешуйками, обнажая серое дерево, сиденье просело под тяжестью чужих тел, и от обивки поднимался затхлый дух. Реймонд сидел напротив меня, почти не глядя в мою сторону. За мутным стеклом проплывали серые фасады, один за другим, бесконечной чередой. Тусклый свет туманного дня бил в окна. Город разрастался вокруг, огромный, гудящий, чужой.

Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и пыталась собрать осколки мыслей в единое целое. Пальцы ещё подрагивали, но дрожь стала мелкой, почти незаметной, энергетик растекался по венам медленным огнём, прогоняя туман из головы, возвращая телу призрачную видимость жизни.

Я Анна Фёдорова, почти сорок лет за плечами. Я работала в офисе, в сером лабиринте бумаг и отчётов, потом уволилась и вернулась в свой городок, чтобы работать в минимаркете «Удача». У меня был старый холодильник, который гудел по ночам, и соседка-фармацевт, которая держала в моём магазине отдел с лекарствами. Я ненавидела свою работу, но любила свой магазин.

А теперь я Агнес Грей. Мне восемнадцать. Дочь обедневшего дворянина, чьи родители лежат в земле, а сама она товар, переданный из рук в руки в обмен на избавление от налогового бремени. Моё тело болело, ныло, отзывалось на каждое движение глухой тяжестью, словно было налито свинцом, и я не знала, надолго ли хватит одного энергетика, чтобы удерживать эту оболочку от распада, этот хрупкий сосуд на грани трещины.

Я подняла глаза на Реймонда. Он смотрел в окно, и в его позе чувствовалась усталость. Я знала, что у него есть младшие братья, и что он один тянет всю семью.

— Налог, — слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его удержать.

Реймонд повернул голову. Его взгляд был тёмным, непроницаемым.

— Что?

— Налог, — повторила я. — За незамужних женщин. За холостых мужчин. Тётушка говорила, что правительство взимает его, чтобы стимулировать рождаемость. Поэтому вы женились на мне. И поэтому тётушка Маргарет так хотела от меня избавиться.

Он некоторое время молчал, разглядывая меня так, словно я была странным существом, который он не мог понять.

— Да, — сказал он наконец. — Я должен был заплатить три гинеи, если бы не женился. У меня нет таких денег. А у твоей тётушки, видимо, не было желания платить за тебя.

— Три гинеи, — повторила я, вглядываясь в его лицо. — А сколько вы заплатили тёте за меня?

Он сухо усмехнулся.

— Нисколько. Твоя тётушка сказала, что ты моя проблема теперь. Она даже не попросила денег на твоё лечение.

Я опустила взгляд. Три гинеи. Три золотых монеты, которые решили мою судьбу.

— Вы не знаете меня, — сказала я тихо. — Я не та женщина, которую вы ожидаете.

Реймонд снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— А какая вы?

Я задумалась. Вопрос был простым, но ответ на него требовал времени. Кем я была? Анной? Агнес? Кем-то средним?

— Я не хочу быть обузой, — сказала я. — Это всё, что могу вам обещать.

Он кивнул.

Мы замолчали, и я снова посмотрела в окно. За стеклом проплывали дома, лавки, люди в тёмной одежде. Город жил своей жизнью, и я была его частью, даже если чувствовала себя чужой.

Я снова ощутила тепло на левой руке и, прикрыв глаза, на мгновение прикоснулась к магазину. Я почувствовала прилавок, холод стеклянной витрины, запах чистящего средства. В аптечном отделе на полках стояли коробки с таблетками, баночки с настойками, упаковки пластырей. Ещё чай, конфеты, печенье, бутылки с водой. Всё, что могло пригодиться.

«Удача», — подумала я. — Ты моя. И я не позволю тебе пропасть в этом мире».

Я открыла глаза и встретилась взглядом с Реймондом. Он изучал меня, и я поняла, что он заметил мою задумчивость.

— Я слышал, ты больна, — сказал он. — Но сейчас ты выглядишь лучше, чем я ожидал.

— Спасибо, — ответила я. — Я решила, что не хочу умирать.

Он усмехнулся.

— Хорошее решение.

Мы больше не говорили, пока экипаж не остановился перед домом на узкой улице. Он был приземистым, из тёмного кирпича, с тремя узкими окнами и облупившейся краской на двери. Фасадная стена была влажной от тумана, а в воздухе витал запах угля и речной воды.

Реймонд открыл дверцу экипажа и протянул мне руку. Я взяла её. Его ладонь была сухой и тёплой. На секунду я почувствовала себя почти в безопасности, как птица, нашедшая убежище в чужом гнезде.

Внутри дом оказался неожиданно уютным, хоть и чувствовалось, что он давно не видел женской руки. В небольшом камине потрескивал огонь, и в комнате пахло сушёным можжевельником и тёплым деревом. В углу стоял старый диван, застеленный пледом, и пара грубых, но крепких стульев.

— Саймон, Томас, выходите! — крикнул Рей в сторону лестницы.

Через несколько секунд на лестнице показались два мальчика. Старший, Саймон, держался напряжённо, руки сжаты в кулаки. Он был одет в аккуратную, но поношенную рубашку, и смотрел на меня так, будто я пришла отнять у него что-то важное. Его взгляд был тяжёлым, почти взрослым.

Младший, Томас, прятался за его спиной, выглядывая из-за плеча брата с любопытством и настороженностью, маленький зверёк, готовый в любой момент спрятаться в нору.

— Это Агнес, — сказал Рей, и в его голосе не было тепла, но не было и холода. — Моя невеста.

Саймон сделал шаг вперёд и посмотрел на меня с вызовом.

— Зачем она здесь? — спросил он, обращаясь к брату, но глядя при этом на меня, будто проверяя, сдамся ли я под его взглядом. — Мы справлялись без неё. Нам не нужна чужая женщина в доме.

Реймонд нахмурился.

— Саймон.

— Я не хочу, чтобы она была здесь, — упрямо повторил Саймон. — Она займёт место мамы. Ты просто хочешь заменить её.

Тишина повисла в комнате. Реймонд сжал челюсть, но ничего не сказал. Томас испуганно переводил взгляд с брата на Рея и обратно.

Я не знала, что сказать. Я не была здесь, чтобы заменять их мать, и по правде, вообще не хотела здесь находиться.

— Я не собираюсь заменять твою мать, — сказала я тихо, глядя прямо на Саймона. — Я не знала её. И я не пришла, чтобы отнимать у вас что-то.

Саймон отвернулся, но я заметила, как дрогнули его плечи.

— Твоя комната на втором этаже, — сказал Реймонд, не глядя на меня. Он смотрел на брата, и в его лице читалась усталость, которую он не мог скрыть.

Я с трудом поднялась наверх и оказалась в небольшой комнате с покатым потолком и узким окном, выходящим во внутренний двор. Пол был деревянным, крашенным тёмной краской, которая потрескалась от времени. На кровати лежало шерстяное одеяло, рядом стоял старый стул и небольшой комод.

Я села на кровать и закрыла глаза. Тепло, дремавшее в левой ладони, всколыхнулось, налилось упругой силой, и я вновь шагнула за грань, туда, где ждал меня мой магазин. Пальцы сами сомкнулись на упаковке обезболивающих и на бутылке воды, тяжёлой, прохладной, с каплями конденсата на боках.

Я открыла глаза. В ладони лежали таблетки, настоящие, осязаемые, с шершавой поверхностью блистера. Мир вокруг был жесток и голоден, но теперь у меня было оружие.

Глава 3. Цена жизни

Я вынырнула из сна, подхваченная чужими голосами, что спорили внизу. Голоса доносились приглушённо, сквозь толстые стены старого дома, но отдельные слова пробивались отчётливо.

— ...зачем нам лишний рот, Рей? Мы едва сводим концы с концами!

Это был Саймон. Его голос звучал резко. В нём сквозила детская требовательность, облачённая в доспехи взрослой суровости.

— Она не будет лишним ртом, если будет работать, — ответил Реймонд. Его голос был ровным, почти безразличным.

— Работать? Да она едва стоит на ногах! — фыркнул Саймон. — Если она умрёт через неделю, нам нужно будет заплатить налог!

Я замерла, и холод пробрался под тонкое одеяло, впился в кожу, добрался до костей.

— Она не умрёт, — сказал Реймонд. В его голосе не было уверенности. Только тень упрямства, что цепляется за соломинку, прекрасно зная: соломинка утонет вместе с ним.

— Откуда ты знаешь? — Саймон не отступал, вгрызаясь в тему, как пёс в кость. — Она же как привидение. Мы могли бы просто заплатить налог.

— Мы не могли бы, — голос Реймонда стал жёстче. — У нас нет трёх гиней.

— Тогда зачем нам больная женщина, если от неё нет толку? — Саймон почти кричал. — Тратить на неё последние деньги?

— Мы не будем тратить на неё деньги, — сказал Реймонд, и его голос прозвучал холодно, отстранённо, как у человека, который давно научился не привязываться к тому, что может исчезнуть. — Пусть живёт, если сможет. Если нет — одним ртом меньше.

Я замерла, глядя в тёмный потолок. «Одним ртом меньше». Слова вошли в меня глубже, чем я могла ожидать, осели где-то под рёбрами, тяжёлые, как свинец.

Тело била мелкая дрожь, и я закрыла глаза, пытаясь дышать ровно, считать вдохи, как учили в далёкой прошлой жизни. Запах старого дерева, угольной пыли и сырости пропитывал комнату, оседал на коже липкой плёнкой. Холод просачивался сквозь тонкое одеяло, заползал под кожу, добирался до костей. Я была в чужом теле, в чужом мире, и даже здесь меня не хотели видеть живой.

Я была инструментом для экономии на налоге. Товаром, который можно выбросить, если он сломается.

Я снова закрыла глаза, и темнота под веками расцвела чужими картинками. Агнес на сидит на краю кровати, сжавшись в комок в своей комнате в доме тётушки Маргарет. Слышит, как они обсуждают её за закрытыми дверями. Как обузу, как проблему, как бремя, от которого нужно избавиться. Она берёт пузырёк с микстурой, которую прописали тётушке от бессонницы. Смотрит на него, не мигая. Потом выпивает всё, до последней капли.

Она не жаждала смерти. Она просто больше не могла выносить роль обузы. Она не хотела быть проданной, как скотина.

Я перебирала обрывки её памяти, как разноцветные стёкла калейдоскопа, пытаясь сложить целую картину. Головокружения, постоянная слабость, бледность, холодные руки и ноги, ломкость ногтей, выпадение волос, одышка от малейшего усилия... В моей прошлой жизни у моей подруги была анемия, и симптомы были поразительно похожи. Агнес не умирала от неизлечимой болезни. Она была истощена хронической нехваткой железа, скудным питанием, постоянным стрессом.

И теперь всё это стало моей проблемой.

Я глубоко вздохнула и прислушалась. Внизу стало тихо. Они ушли.

Через несколько минут дверь моей комнаты приоткрылась, и в неё просунулась голова Саймона. Он держался настороженно, как дикий зверёк, готовый в любой момент убежать или огрызнуться.

— Жива? — спросил он без приветствия, с вызовом.

Я приподнялась на локтях, стараясь не показывать, как сильно устала.

— Как видишь, — ответила я, и мой голос прозвучал слабее, чем я хотела.

Он вошёл в комнату, держа в руках деревянную миску, из которой поднимался пар. Запах овсянки растёкся по комнате. Каша была жидкой, почти прозрачной, с редкими крупинками, плавающими в мутной воде.

— Вот. Ешь, если хочешь жить. Хотя если хочешь умереть, я тоже не против, — он поставил миску на комод и скрестил руки на груди. — Тогда Рей не будет тратить на тебя время.

Я посмотрела на овсянку. В ней не было ничего, что могло бы помочь моему организму. Ни железа, ни белка, ни жиров. Аппетита не было, но я понимала, что если не буду есть, то действительно умру. А умирать я не собиралась.

— Спасибо, — сказала я и взяла ложку.

Саймон не ушёл. Он стоял и смотрел, как я с трудом проглатываю первую ложку. Каша была пресной, склизкой и почти несъедобной, но я заставляла себя есть. Каждое движение, каждый глоток приближал меня к жизни.

Дверь за ним закрылась, и я осталась одна. Овсянка остывала, а я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Тонкие, бледные, с синими прожилками вен, просвечивающими сквозь кожу.

Я нащупала левой рукой родинку — ту самую, которая была у меня и в моём мире. Маленькая, тёмная, она была единственным мостом между Анной и Агнес. Я закрыла глаза и мысленно шагнула в магазин.

Туман в голове начал рассеиваться, когда я подошла к аптечному отделу и начала перебирать коробки с лекарствами. Железосодержащие препараты, вот что мне было нужно. Я нашла упаковку таблеток с надписью «Феррум», и шершавый блистер лёг в ладонь, как спасательный круг. Я проглотила одну таблетку с водой, затем повернулась к стеллажу с напитками и взяла бутылку тёмного шоколадного молока, открыла её, сделала глоток.

На мгновение я снова стала Анной. Я была в безопасности. Я была дома.

Я сползла по стене на холодный кафель, прижала бутылку к груди, как ребёнка, и заплакала. Впервые за всё время. Слёзы шли легко, как будто внутри прорвало плотину. Я чувствовала себя потерянной, заброшенной в чужую жизнь.

Шоколадное молоко было вкусным. И мир за стенами магазина казался чуть менее холодным.

Когда я вышла из магазина, на деревянном комоде всё ещё стояла недоеденная овсянка. Серая плёнка затянула поверхность. Я взяла ложку и заставила себя съесть ещё несколько ложек. Потом я подошла к комоду и открыла свой чемодан. Там, на самом дне, под сложенными вещами, лежала маленькая деревянная шкатулка.

Я открыла крышку. Внутри, на выцветшей бархатной подкладке, лежала брошь с потускневшим камнем. Единственная вещь, которая досталась Агнес от матери.

Агнес умерла, потому что не знала, как бороться. Потому что у неё не было ни сил, ни надежды. У меня было и то, и другое. Я сжала брошь крепче и пообещала себе: эта история закончится иначе.

Глава 4. Первый день

Проснулась я рано, ещё до того как серый рассвет окончательно разогнал остатки ночной темноты по углам комнаты, и первое, что услышала, был пронзительный фабричный гудок где-то вдалеке, тянущийся над крышами долгим, надрывным стоном, от которого дребезжали стёкла в рамах. Свет за окном сочился тусклый, будто разбавленный водой, и в нём тонули очертания мебели, комода, стула, чемодана в углу.

Тело было ватным. Я попыталась сесть, и перед глазами поплыли тёмные круги. Голова кружилась так сильно, что пришлось ухватиться за край кровати, чтобы не упасть обратно на подушку. Лёгкие сжались, и я сухо закашлялась, чувствуя, как каждый вдох даётся с трудом, будто воздух в комнате был гуще воды.

Я лежала на кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как медленно, слой за слоем, возвращается память, собираясь из осколков в целую картину, которая мне не принадлежала. Я не в своей квартире, где на кухне ждала преданно новенькая кофемашина, я больше не Анна, чьи руки помнили клавиатуру, чьи глаза знали, как выравнивать цифры в столбцах, чьё тело привыкло к ритму офисных дней.

В моей прошлой жизни я видела слишком много разрушенных семей, чтобы верить в брак как в нечто прочное и надёжное. Я смотрела, как мои однокурсницы выходят замуж с сияющими глазами, а потом разводятся через два года, делят мебель и обиды, и их лица становятся старше, чем должны быть. Я слушала, как моя соседка плачет в подушку по ночам, потому что муж не приходит домой, а утром делает вид, что всё в порядке. Я не верила в брак, я верила в деньги, в работу, в себя, в способность стоять на своих ногах и не зависеть от чужого настроения, от чужого присутствия или отсутствия.

А теперь я лежала в чужой постели, в чужом теле, в чужом мире, и моим мужем был человек, который сказал про меня: «Одним ртом меньше» без злобы, без сожаления, просто констатируя факт.

Я закрыла глаза, и в груди заворочалось что-то тёплое и неприятное, какое-то смутное чувство, которое я не хотела называть. Злость? Нет, злость была бы проще, злость была бы чище. Обида? Возможно, но обида предполагает ожидание, а я не ждала от этого человека ничего.