Разбитые. Том второй

Она попыталась встать, закричать, но ее тело не слушалось. Она посмотрела на свои руки и увидела, что они больше не ее. Кожа стала бледной, с едва заметным лиловым отливом. Ногти заострились, почернели, превратившись в элегантные, но смертоносные когти. Она почувствовала тяжесть на голове и провела по волосам. Пальцы наткнулись на два костяных нароста, пробивающихся сквозь кожу у висков. Боль от их роста была тупой и постоянной. За спиной что-то шевельнулось, и она с ужасом увидела длинный, гибкий хвост с острой кисточкой на конце, который лежал на черной поверхности, подрагивая, как змея.

«ТВОЕ ТЕЛО – ГЛИНА. МЫ – СКУЛЬПТОРЫ», – мысленно произнес второй Архитектор, тот, что был похож на кристалл гниения. «МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ФОРМУ, ДОСТОЙНУЮ ТВОЕЙ НЕНАВИСТИ. ТЫ БУДЕШЬ ВОПЛОЩЕНИЕМ ЖЕЛАНИЯ И СМЕРТИ. КРАСОТОЙ, КОТОРАЯ УБИВАЕТ».

И тогда начался первый урок: Уничтожение Памяти через Боль.

Они заставили ее снова и снова переживать свою смерть. Но не как жертва. В одном видении она была Этьеном, старостой, и чувствовала его сальное удовлетворение, глядя на горящий столб. В другом – она была крестьянином с факелом, и ее рука, бросающая огонь, ощущалась как своя собственная, а праведный гнев толпы был ее гневом. Она была пламенем, пожирающим свою плоть. Была дымом, душащим свои легкие. Они заставляли ее смотреть на смерть своей семьи глазами убийц, чувствовать тяжесть камня, который увлек на дно ее брата, ощущать рукоять вил, пронзающих тело отца.

Они не просто пытали ее. Они переписывали ее прошлое, вплавляя в ее душу вину за то, в чем она была невинна. Они делали ее соучастницей ее собственной трагедии, пока крики «Я не виновата!» не сменились беззвучным, полным отчаяния вопросом: «А вдруг?..»

Второй урок: Превращение Любви в Оружие.

Когда ее воля была почти сломлена, они показали ей его. Яна. Он стоял посреди этого кошмарного пейзажа, живой и невредимый, в своей простой рубахе каменотеса, и смотрел на нее с той же нежностью, что и раньше.

– Синиа? – его голос был единственной реальной вещью в этом мире. – Я нашел тебя. Я пришел за тобой.

Она зарыдала, впервые с момента своего перерождения. Она поползла к нему, не в силах встать на дрожащие ноги. Она была чудовищем, но он смотрел на нее так, будто видел ту же девушку, что читала стихи звездам.

– Ян… прости меня… – прошептала она, касаясь его сапога.

Он опустился на колени, обнял ее, и в его объятиях она на мгновение забыла, где находится. Он гладил ее по волосам, не обращая внимания на рожки.

– Я все еще люблю тебя, – прошептал он ей на ухо. – Всегда буду любить. Никто не причинит тебе зла, пока я рядом.

А затем она почувствовала голод. Не человеческий голод по еде. Это был глубокий, сосущий вакуум в центре ее существа, который требовал наполнения. Он требовал… его. Его тепла. Его жизни. Его души.

«ПИТАЙСЯ», – приказал Голос в ее голове. «ЭТО ТВОЯ НОВАЯ ПРИРОДА. ПОГЛОТИ ТО, ЧТО ЛЮБИШЬ. И СТАНЬ СИЛЬНЕЕ».

– Нет… нет, пожалуйста… – она пыталась отстраниться, но ее тело, ее новые инстинкты, предали ее.

Ее губы сами нашли его губы. И это был не поцелуй любви. Это был акт вампиризма. Она почувствовала, как жизненная сила Яна, его светлая, чистая душа, перетекает в нее. Это было омерзительно. И это было… блаженством. Тепло разливалось по ее венам, голод утихал, заменяясь чувством мощи, которого она никогда не знала.

Иллюзия Яна в ее руках начала таять, истаивать, как дым. Его лицо исказилось, и на мгновение она увидела под ним ухмыляющуюся рожу одного из Архитекторов.

«ЛЮБОВЬ – ЭТО ЛИШЬ СПОСОБ ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ», – прозвучал Голос. «А ТЕПЕРЬ ТЫ – КЛЮЧ».

Она осталась одна, на коленях, с привкусом души любимого на губах. И что-то в ней сломалось окончательно. Не со звуком, а с тишиной. С тишиной мертвой галактики, где погасли все звезды.

Третий урок: Искусство Маски.

После того как они сломали ее, они начали учить ее, как скрыть трещины. Они создали перед ней зеркало из полированной тьмы и заставили смотреть на свое новое отражение.

«ТВОЯ БОЛЬ – ТВОЯ СЛАБОСТЬ. СКРОЙ ЕЕ», – приказали они. «ТВОЕ ОТЧАЯНИЕ – ИХ ОРУЖИЕ ПРОТИВ ТЕБЯ. СДЕЛАЙ ЕГО СВОИМ ОРУЖИЕМ ПРОТИВ НИХ. УЛЫБАЙСЯ, КОГДА ХОЧЕШЬ ПЛАКАТЬ. ШУТИ, КОГДА ХОЧЕШЬ КРИЧАТЬ. СОБЛАЗНЯЙ, КОГДА ЧУВСТВУЕШЬ ОМЕРЗЕНИЕ. ТВОЯ МАСКА ДОЛЖНА СТАТЬ ТВОИМ ЛИЦОМ».

Они заставляли ее репетировать. Говорить фразы, полные цинизма и двусмысленности. Учиться смеяться смехом, в котором не было и тени радости. Ходить походкой, которая обещала все и не давала ничего. Веками они оттачивали ее, как клинок, пока от прежней Синии не остался лишь едва уловимый призрак в глубине ее янтарных глаз.

И они дали ей книгу. Черную, в переплете из кожи, которая была холодной на ощупь, как кожа мертвеца. Книга была пуста.

«ЭТО ТВОЯ НОВАЯ ПАМЯТЬ», – объяснили они. «КАЖДАЯ ДУША, КОТОРУЮ ТЫ ПОГЛОТИШЬ, СТАНЕТ СЛОВОМ НА ЭТИХ СТРАНИЦАХ. ЭТО БУДЕТ ЛЕТОПИСЬ ТВОЕГО СЛУЖЕНИЯ. ЧЕРНАЯ КНИГА БЕССЕРДЕЧИЯ».

Это была их самая жестокая шутка. Девушке, которая слагала стихи о звездах, они подарили книгу, которую можно было писать только душами ее жертв.

И был последний урок. Экзамен. Они привели к ней настоящую душу – не фантома. Душу молодого рыцаря, плененного в одной из бесчисленных войн наверху. Он был ранен, но его дух был чист и светел, как у Яна. Он посмотрел на нее без страха, лишь с состраданием.

– Бедное создание, – сказал он. – Что они с тобой сделали?

В этот момент маска треснула. Синиа увидела в нем не еду, а человека. Она отшатнулась.

«ТЫ ЗАБЫЛА УРОКИ?» – Голос Архитекторов был подобен ледяному обручу, сжавшему ее мозг. Боль, которую она испытала на костре, вернулась, умноженная в тысячу раз.

Она закричала, корчась на полу. Рыцарь шагнул к ней, желая помочь, и этот жест доброты стал его приговором. Инстинкт, вбитый в нее веками пыток, взял верх. Она бросилась на него.

Когда все было кончено, она стояла над его остывающим телом, чувствуя, как его сила наполняет ее. И в этот раз, вместе с омерзением, она почувствовала укол холодного, извращенного удовлетворения. Коррупция была завершена.

Она была готова.

Она подняла глаза на своих хозяев. На ее лице была идеальная, пустая ухмылка. Ее поза выражала дерзкую уверенность. Маска сидела как влитая. Но в глубине мастерской, куда не проникал даже их всевидящий взор, по ее щеке скатилась одна-единственная слеза. Не кровавая, как в начале. А прозрачная, человеческая, последняя. Она яростно стерла ее тыльной стороной ладони, оставив на бледной коже красный след, похожий на шрам. Война не была проиграна. Она просто ушла в подполье, в самую глубокую, самую темную катакомбу ее новообретенной бессмертной души.

***

Августовская ночь над Литтл-Уингингом была густой и липкой, как неостывшая смола. Воздух в крохотной спальне Гарри на Тисовой улице казался твердым, он стоял в горле, мешая дышать. За окном стрекотали цикады – единственный звук, нарушавший мертвую тишину пригорода. Гарри лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как остатки дня медленно вытекают из него, оставляя привычную, тупую пустоту.

На краю его кровати, скрестив ноги, сидела Синия. Сегодня она была в иллюзорном обличье «Сандры» – рыжеволосой девушки в рваных джинсах и черной майке с выцветшей надписью какой-то маггловской рок-группы. Этот образ она создала специально для визитов сюда, чтобы случайно выглянувший в окно сосед не умер от разрыва сердца. Но сейчас, в полумраке комнаты, иллюзия казалась тонкой, почти прозрачной. Иногда, когда она двигалась, Гарри казалось, что он видит проступающий сквозь рыжие пряди истинный, иссиня-черный цвет ее волос, а в контурах ее человеческого лица – тень высоких, аристократических скул и едва заметный изгиб рогов.

Они молчали. За лето они научились этому молчанию. Оно не было неловким. После того, как ураган ее появления сменился штилем их странной дружбы, слова часто становились ненужными. Она приходила почти каждый вечер, материализуясь в его комнате с неизменной ухмылкой и саркастичной шуткой, и они говорили. Обо всем и ни о чем. О тупости Дурслей, о квиддиче, о дурацких маггловских фильмах, которые она иногда смотрела от скуки. Она никогда не лезла ему в душу с расспросами о Волдеморте, а он никогда не спрашивал ее об Аде. Это было их негласное соглашение. Хрупкое перемирие между двумя израненными мирами.

– Ты засыпаешь, Поттер, – тихо сказала она, нарушив тишину. Ее голос, лишенный обычной хриплой насмешки, звучал неожиданно мягко. – Прямо как котенок после миски молока. Только молока не было, а котенок – замученный мелкий гриффиндорец.

Гарри слабо улыбнулся, не открывая глаз.

– Просто устал, – пробормотал он. – От жары. От ожидания. От всего.

Его веки наливались свинцом. Ее присутствие, как ни странно, успокаивало. С ней он не чувствовал себя одиноким. Она была его личным, ручным демоном, который почему-то предпочитал травить анекдоты, а не высасывать души. Он чувствовал, как ее рука осторожно убирает с его лба прядь волос. Ее прикосновение было прохладным, как камень из глубокого подземелья, и эта прохлада была приятной.

– Спи, мелкий, – прошептала она так тихо, что это было почти мыслью. – Я покараулю.

И Гарри провалился в сон, убаюканный этим шепотом и стрекотом цикад. Он не знал, что его собственное доверие, его уязвимость и ее минутная, неосторожная нежность стали ключом, который провернулся в замке, слишком долго остававшемся запертым.

Сон пришел к нему не как гость, а как вор. Он вырвал его из теплой дремы и швырнул в холод.

Он не открыл глаза. Мир возник вокруг него сам, сотканный из тишины и запаха несуществующего вереска. Он стоял на берегу реки, что текла беззвучно, как ртуть, под небом без солнца и луны, но усеянном мириадами холодных, равнодушных звезд. И он увидел ее.

Девушку Синию. Она была такой юной, что казалась почти ребенком. В ее каштановых волосах запутались полевые цветы, а в глазах отражалась вся звездная бездна над головой. Она сидела на гладком валуне и держала в руках маленькую книжицу, переплетенную грубой кожей. Ее губы шевелились, и Гарри услышал голос – чистый и хрупкий, как первый лед на луже.

– Звезды не ведают боли людской,

Но дарят нам свет в бесконечной ночи.

Так путник, встречая страдание и зной,

Должен быть светом для тех, кто в пути.

Не требуй за помощь ни злата, ни слов,

Просто светись – как звезда в вышине.

Каждый твой луч – это чистая любовь,

Которая вечна в небесной тишине.

В этот момент Гарри почувствовал не просто сочувствие. Он почувствовал острую, пронзительную тоску по той чистоте, которой в его собственном мире, полном шрамов и потерь, уже никогда не будет. Он хотел подойти, что-то сказать, но не мог. Он был лишь эхом в ее воспоминании.

И тут звезды на небе дрогнули. Река из ртути пошла рябью. Девушка подняла голову, и ее лицо исказилось от страха.

Мир взорвался. Гарри больше не был на берегу. Он стоял на грязной деревенской площади, и ночь была разорвана криками и светом факелов. Он был не собой. Он был толпой. Он чувствовал в своих руках липкую тяжесть камня, готового сорваться в полет. Он чувствовал на своих губах вкус праведного гнева, который так сладко смешивался со страхом. Его ноздри щекотал запах сухой соломы и пота.

В центре площади, привязанная к столбу, была она. Синиа. Разорванное платье, кровь на губах, но в глазах – не мольба. Вызов. Она смотрела на них, на него, и в ее взгляде он читал свой приговор.

– Ведьма! – кричал он чужим голосом, и этот крик был полон животной радости.

И в этот момент, сквозь рев толпы, он услышал ее беззвучную мысль, ее последнюю молитву, обращенную в пустое, беззвездное небо.

– Отче, видишь ли Ты с высоты,

Как гаснут звезды в моих глазах?

Если видишь, почему молчишь Ты,

Оставив меня в этих огненных слезах?

Факел опустился. Пламя взревело, как голодный бог. Гарри хотел закричать, отвернуться, но не мог. Сон заставлял его смотреть. Он видел, как огонь пожирает ее плоть, как ее волосы вспыхивают короной мученицы, как ее крик превращается в беззвучный хрип. И он чувствовал восторг толпы. Он был частью этого восторга. Он был ее убийцей. Эта мысль была невыносимее, чем вид ее агонии.

Огонь пожрал все: деревню, небо, саму реальность. Гарри оказался в абсолютной пустоте, перед лицом Архитекторов. Они не были существами. Один был уравнением, решением которого была боль. Другой – симфонией, где каждая нота была криком. Третий – молчанием, которое было тяжелее любой планеты.

И они начали творить. Они взяли ее душу – обугленный, кричащий комок ненависти и отчаяния – и начали ее перекраивать. Он видел, как они вливали в нее тьму, каплю за каплей. Он видел, как они привели фантом Яна, и он, Гарри, почувствовал на своих губах омерзительную сладость выпиваемой души, смешанную с привкусом предательства.

Они протянули ей пустую черную книгу.

– Твоя поэзия мертва, – прозвучал в его голове Их Голос, похожий на звук ломающегося льда на Антарктиде. – Отныне ты будешь писать кровью. Каждая душа – новая строка в твоей книге. Черной Книге Бессердечия.

И Гарри понял: они не просто сделали ее монстром. Они надругались над самой ее сутью, над ее даром, превратив ее творчество в летопись ее проклятия.

Они поставили ее перед зеркалом из полированной тьмы. В нем отражалось чудовище с лиловой кожей и янтарными глазами, в которых плескался вечный ужас.

– Скрой это, – приказали Они. – Боль – это уродство. Никто не должен его видеть. Улыбайся.

И Гарри видел, как она пыталась. Как ее губы не слушались, складываясь в гримасу агонии. Они пытали ее за каждую неудачную попытку, пока она наконец не научилась. Она создала ее – «Сандру». Идеальную, дерзкую, пустую маску. Рыжие волосы, насмешливый взгляд, ухмылка, за которой можно было спрятать конец света.

Она смотрела на свое творение в зеркале, и ее лицо-маска было безупречно. Но Гарри, находясь внутри ее сознания, услышал ее настоящий голос. Голос, который царапал строки на обугленной стене ее души.

– Моя душа – это комната,

где сожгли всю мебель.

Пепел на полу,

копоть на стенах.

Они думают, она пуста.

Но на самой дальней, обугленной стене

я каждую ночь,

осколком собственного когтя,

царапаю окно.

И за ним – звезды.

Время потекло, как черная река. Гарри видел калейдоскоп лиц: короли и нищие, воины и поэты. Все они тянулись к ней, к ее обманчивому свету, и все они умирали, оставляя после себя лишь новую строчку в ее книге. Он чувствовал ее омерзение к себе после каждого убийства, ее глухую, безысходную боль.

И он увидел ее тайник. Маленькую шкатулку, спрятанную в складках небытия. Внутри – ее сокровища. Пуговица с камзола французского мушкетера. Засушенная роза от венского композитора. Потертый клочок ткани от плаща английского врача. Маленький алтарь памяти тех, кто посмел ее полюбить. Ее личное кладбище надежды.

Он услышал ее мысли, когда она смотрела на эти реликвии. Еще один белый стих. Горький, как яд.

– Говорят, суккуб не умеет любить.

Ложь.

Я люблю.

Каждого.

До последнего вздоха.

До последней капли света в их глазах.

Моя любовь – идеальный некролог,

написанный поцелуем.

Сон швырнул его в настоящее. Он снова был в ее сознании, но теперь она стояла перед Архитекторами. Настоящая она. И они говорили о нем. О Гарри.

– Ты привязалась к мальчишке, – констатировали Они. – Сорняк. Его нужно вырвать.

Они показывали ей видения: как она убивает его, как выпивает его душу, как смеется над его телом. Ее агония была физической, она передавалась Гарри, и он задыхался от нее.

Но сквозь эту агонию, сквозь пытку, он почувствовал, как она собирает в кулак последние остатки своей воли. Она не могла сопротивляться им физически. Но она могла верить. И эта вера стала ее последним, беззвучным стихотворением, ее щитом.

– В самой глубокой тьме есть свет —

Тот, что внутри, не снаружи.

Звезды сияют тысячи лет,

Даже когда их не видно в стуже.

Так и любовь живет в тишине,

В сердце, что били, но не сломали.

Я сохраню ее в глубине,

Там, где они никогда не бывали.

Этот мысленный крик непокорства разорвал сон.

Гарри не проснулся. Его выбросило из сна, как пловца из девятого вала – с хрипом, с водой в легких, с привкусом пепла и соли на языке. Он рванулся в сидячее положение, и реальность комнаты на Тисовой улице обрушилась на него, такая же чужая и неправильная, как молчание после взрыва. Его сердце билось не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух пах озоном и горелым вереском. Он задыхался от чужой агонии.

В полумраке он увидел ее. Иллюзия «Сандры» была сорвана, как дешевый плакат. Перед ним сидела настоящая Синия, и лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, рисовал на ее бледно-лиловой коже карту тонких, серебристых шрамов – тех, что не могли скрыть ни магия, ни столетия. Ее янтарные глаза были расширены от ужаса, но этот ужас был направлен не внутрь, а на него. Она смотрела на него так, словно он был сделан из стекла и вот-вот должен был рассыпаться в пыль.

– Гарри? – ее голос был шепотом, который боялся потревожить тишину. – Гарри, что с тобой? Ты кричал…

Он смотрел на нее и видел все сразу: девушку у реки, горящий столб, ухмылку Архитекторов, нацарапанное на стене окно. И маску «Сандры», которая теперь казалась ему самой уродливой пыткой из всех.

– Я был там, – прохрипел он, и голос был чужим, надтреснутым. – Синия, я был там. На площади. Я чувствовал огонь.

Ее лицо исказилось. Это был не просто страх. Это была паника загнанного в угол зверя, который понимает, что охотник нашел его последнее убежище.

– Замолчи, – прошипела она, отползая к краю кровати. – Замолчи, Поттер, это был просто кошмар. Глупый, плохой сон, вызванный жарой. Ты ничего не видел.

– Я видел, как они вырывали страницы из твоей книги, – он не слушал ее, слова рвались из него сами, как кровь из раны. – Я видел Яна. Я видел, как они заставили тебя…

– Прекрати! – ее крик был резким, как удар хлыста. В нем было отчаяние. – Ты не понимаешь, что ты говоришь! Эти слова… они как маяк! Они услышат! Они узнают, что ты знаешь!

– Я знаю, что ты прячешь пуговицы и засушенные цветы, – его голос стал тише, но от этого только тяжелее. Он смотрел ей прямо в глаза, в самую глубину ее янтарного ужаса. И он произнес слова, которые были ключом и приговором. – Звезды не ведают боли людской, но дарят нам свет в бесконечной ночи.

В этот момент мир замер.

Ее лицо перестало выражать что-либо. Оно стало просто лицом, с которого сошли все маски. Из ее правого глаза медленно выкатилась одна слеза. Прозрачная. Человеческая. Она пересекла ее щеку, оставив влажный след на лиловой коже. А за ней рухнула плотина.

Ее плечи затряслись, и из груди вырвался звук, который Гарри не забудет до конца своих дней. Это был не плач. Это был беззвучный вой души, которой впервые за пятьсот лет позволили почувствовать боль. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, будто боясь развалиться на части, и слезы хлынули из ее глаз, настоящие, соленые, искупительные.

– Они теперь знают, – прошептала она сквозь рыдания, и ее слова были обрывками стекла. – Они почувствовали, как ты заглянул. Они придут за тобой. Они всегда приходят за светом. Они вырвут твою душу, Гарри, и заставят меня смотреть. Они сделают тебя… просто еще одной строчкой… в моей проклятой книге…

Гарри двинулся к ней. Медленно, осторожно, как сапер к неразорвавшейся мине. Он опустился на колени перед ней и, преодолевая дрожь в собственных руках, протянул их и коснулся ее лица. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Он стер ее слезы большими пальцами.

– Тогда пусть приходят, – сказал он тихо, но в его голосе была твердость закаленной в битвах стали. – Я всю жизнь сражался с монстрами, Синия. Эти – просто другие. Я не позволю им прикоснуться к тебе. И я не позволю им забрать меня.

Она подняла на него заплаканные глаза, в которых смешались вековой ужас и крохотная, невозможная искра надежды. Она искала в его взгляде ложь, жалость, страх. Но не нашла ничего, кроме упрямой, безрассудной решимости.

– Ты невозможный… – прошептала она, и слово «идиот» застряло у нее в горле, замененное судорожным вздохом. – Абсолютно невозможный.

А затем она подалась вперед и впилась в его губы поцелуем. Это не было ни нежностью, ни страстью. Это был жест отчаянный, собственнический, поцелуй человека, который тонет и из последних сил цепляется за единственный обломок скалы в бушующем океане. Гарри чувствовал на своих губах соленый вкус ее слез, привкус ее горя, и он отвечал ей с той же отчаянной силой, безмолвно давая клятву, которая была крепче любых слов.

Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, он прижал ее голову к своей груди и крепко обнял, чувствуя, как она дрожит. За окном начал накрапывать дождь, его тихий стук по стеклу был единственным звуком, кроме ее тихих, утихающих всхлипов и гулкого стука его собственного сердца.

Он держал ее долго, пока ее дрожь не унялась, а дыхание не выровнялось. Она не уснула, но впала в какое-то оцепенение, измотанная эмоциональным штормом, бушевавшим в ней пять веков. Гарри осторожно уложил ее на свою кровать, укрыв одеялом, а сам сел рядом, в кресло, не сводя с нее глаз. Он был ее стражем. Ее единственным стражем в надвигающейся ночи.

Он и не заметил, как сам провалился в тяжелый, беспокойный сон без сновидений.

Когда он проснулся через пару часов от предрассветного холода, кровать была пуста. На подушке остался лишь едва уловимый запах дыма и корицы да влажный след от ее слез.

А снаружи, в идеально подстриженном саду Дурслей, который еще не знало солнце, Синия уже начала свой ритуал. Больше не было слез. Больше не было отчаяния. На ее лице застыла холодная, алмазная решимость. Она открыла для Гарри свою самую страшную тайну, свою самую глубокую рану. И теперь он был в опасности. Она проиграла битву за свое одиночество, и теперь ей предстояло вступить в войну за его жизнь. А для войны нужны союзники. Даже те, кому ты не доверяешь. Даже те, кто однажды уже предал твой мир.

Рассвет еще даже не думал о том, чтобы родиться. Небо над Тисовой улицей было цвета пергамента, на который пролили чернила. В саду Дурслей, где каждый лепесток и каждая травинка знали свое место, стояла мертвая, почти вакуумная тишина.

В центре этого оплота порядка, как сбой в идеальном механизме, стояла Синия.

На ее лице застыло выражение холодной, отточенной веками решимости. Она знала, что Гарри, заглянув в ее душу, поставил на себе метку, видимую для ее тюремщиков. Архитекторы, эти сущности за гранью добра и зла, для которых души были лишь строительным материалом, рано или поздно придут за аномалией. Они придут за мальчиком.

Пятьсот лет она не молилась. Ее сожгли под знаками веры; ее первая любовь после смерти, Эдмунд, был убит теми, кто называл себя воинами Света. Для нее Небеса были так же пусты и жестоки, как и Ад. Но сейчас, в этой безвыходной ситуации, у нее не осталось ничего, кроме самой отчаянной, самой еретической из надежд.

Она опустилась на колени на влажный от росы газон. Ей не нужны были ритуалы. Чтобы докричаться до самого Престола, требовалось нечто иное. Требовался акт абсолютной веры, рожденный в сердце абсолютного безверия.

Она закрыла глаза, и весь ее разрушенный, истерзанный мир сузился до одной точки – до образа спящего мальчика наверху. Она думала не о его силе, не о его судьбе. Она думала о том, как он слушал ее боль и не отвернулся. О том, как его рука стерла слезу с ее щеки. О том, что он был первым за столетия, кто увидел в ней не суккуба, а Синию.

И в этой выжженной пустыне, которой стала ее душа, родилось чувство такой чистоты и силы, что оно стало для нее чужеродным. Это была не страсть, не привязанность. Это был тот самый свет, о котором она когда-то писала стихи. Любовь, которая ничего не просит взамен. Любовь, готовая пожертвовать собой. Агапе.

Она позволила этому чувству затопить себя, сжечь остатки цинизма и ненависти. И когда оно достигло пика, она прошептала одно-единственное слово. Имя, которое она не произносила с тех пор, как стояла на костре.

– Боже.

Это не была молитва. Это был выдох. Признание. Капитуляция. Оно ей далось невероятным трудом, и вот оно прозвучало.

В этот момент мир перестал существовать.

Звук исчез. Запах роз исчез. Сам сад исчез. Синия оказалась в пространстве абсолютной белизны, настолько яркой, что она должна была ослеплять, но вместо этого дарила странную, пугающую ясность. Перед ней стояли три Сущности.

Они были бесполы. У них не было лиц в человеческом понимании, но она видела их. Один был столпом света, чья геометрия была безупречна и оттого невыносима для взгляда. Второй был живой симфонией, гармонией, которая звучала как тишина и ощущалась как тяжесть звезды. Третий был воплощением Закона – его контуры были четкими, как лезвие меча, и от него исходил холод абсолютного правосудия. Это не