Порог Роэна

Читать он мог давно. Писать рука не умела, и на уроках Тарна притворяться не приходилось.

Мар'Ива заглянула через плечо.

— Хороший день. Стоит запомнить.

— Первый нормальный с тех пор, как я здесь. Ничего особенного не случилось. Просто одной бедой меньше.

Она села рядом. Смотрела на ряды зарубок: каждая досталась ему потом и усталостью.

— Я ведь ставила, что ты сдохнешь за неделю, — сказала она. — Или станешь как мы: ещё один бракованный, который считает дни до пайка. Ты не сдох. И как мы не стал.

Глава 6

Глава 6. Верхний ярус

На восемьдесят третий день инженер Зольтер позвал его наверх.

Срочный заказ, мастерская Технарей. Бракованных туда пускали только с провожатым и по бумаге.

— Пропуск выписал, — сказал Зольтер, пока они шли к эстакаде. — Держи при себе. Спросят, я отвечаю.

Эстакада поднималась над трущобами длинной дугой. Внизу оставались ржавые крыши, развешанное бельё, дым от плиток. С каждым шагом воздух менялся. Меньше гари. Меньше сырости. На середине подъёма Егор поймал себя на том, что дышит глубже, просто потому, что здесь можно.

Наверху начинался другой город.

Широкие улицы. Никакого мусора. Стены домов светлые, ровные, без заплат. Вдоль тротуара кадки с живыми растениями, и никто их не выдёргивал на корм.

Над ярусом, по воздуху, шло движение. Капсулы, похожие на капли, скользили между башнями по невидимым дорожкам, на трёх, на пяти, на десяти уровнях сразу, не сталкиваясь, не останавливаясь. Грузовые платформы шли ниже. Скиммеры стражей выше всех, медленные, с белыми прожекторами на брюхе. Небо было расчерчено, как чертёж.

— Там внизу этого нет, — сказал Егор.

— Внизу незачем, — сказал Зольтер. — Внизу ездят только скиммеры. И только ночью. Чтобы видеть тех, кого не видно днём.

Высоко над башнями, тяжело, как баржа, шёл к верхнему порту грузовой челнок, тупой, тёмный, совсем не похожий на капли.

— Чужие, — сказал Зольтер, проследив его взгляд. — Дальше верхнего порта их не пускают. Роэн закрыт.

Люди тоже другие. На гладких кукол с дороги в первый день они не походили. Обычные, только чистые. Спокойные. Шли не торопясь, не оглядываясь. Так ходит тот, кого не останавливают на каждом углу.

— Технари, — тихо сказал Зольтер. — Средний слой. Нормальная медицина, школы для детей, деньги вместо пайка. И присмотр. Только без жезлов, тоньше. Не туда сказал, не повысят. Не с тем дружишь, переведут. Бить не бьют. Просто перестаёшь расти.

На углу стоял автомат с водой. Женщина приложила запястье, получила полный стакан, отпила половину и вылила остаток в клумбу.

Егор смотрел на мокрую землю дольше, чем следовало. Внизу за такой стакан стояли в очереди с рассвета.

Мастерская оказалась светлой, просторной, забитой техникой. Половину он даже не мог опознать. Техники в чистых комбинезонах, с узорами статуса на запястьях, подняли головы разом.

— Опять Зольтер тащит кого-то с помойки, — сказал один, не понижая голоса. — Своих рук мало?

— Своих рук, которые разберутся в навигационном блоке без инструкции, мало, — спокойно ответил Зольтер. — Или вы его за два дня оживили?

Техник отвернулся к верстаку.

Блок стоял на отдельном столе. Старый, тяжёлый, с чужой маркировкой, с давно списанного торговца. Стандартная диагностика показывала: всё исправно. Блок не работал.

Егор снял кожух. Минут десять смотрел, ничего не трогая. Затем начал разбирать, слой за слоем, откладывая детали по порядку, как раскладывал когда-то арматуру перед вязкой.

Три часа. Техники поначалу косились, потом перестали. Тот, что косился дольше всех, пару раз подходил, стоял за плечом, уходил.

Он прогрел блок лампой, как прогревают сварной шов, чтобы дефект раскрылся. На тёплом металле в самой глубине разошлась волосяная трещина во внутренней цепи. На холодном её не видел ни один щуп: диагностика у Технарей думала за них, и думала о холодном.

— Вот, — сказал Егор. — Сверху всё звенит. Внутри нет.

Техник у верстака наклонился, посмотрел. Выпрямился.

— Два дня бились, — сказал он себе под нос.

Зольтер отлучился по делам. Егор вытер руки и подошёл к окну во всю стену.

Отсюда был виден следующий ярус. Выше. Башни из светящегося металла, тонкие, как иглы. Между ними платформы, висящие в воздухе без опор. На крышах сады. Зелёные, густые, настоящие.

— Верхний Город, — сказал вернувшийся Зольтер. — Избранные, Совет, самые богатые семьи. Я был там дважды, по службе. Красиво. Только всё время кажется, что тебя пустили по ошибке и сейчас попросят на выход.

— А кто всем этим управляет? Совет?

Зольтер удивился: странный вопрос для человека, прожившего здесь почти три месяца.

— Вэл'Гри. Правит дольше, чем кто-либо помнит. Совет есть, решения принимает. Последнее слово за ним.

— Какой он?

— Не знаю. Не видел. И не увижу, не мой уровень. На людях почти не показывается. Одни говорят, удержал Империю от развала. Другие шепчут, выстроил касты под себя. — Зольтер пожал плечами. — Внизу про него только слухи.

Егор задрал голову к иглам башен. Правитель, которого не видели даже те, кто работает на него всю жизнь.

Он отложил эту мысль, как откладывал на стройке трещину в стене, которую пока нечем чинить.

Техник из мастерской в тот вечер пил в забегаловке у эстакады. С ним сидел приятель, младший клерк из местного отделения Комитета Порога.

— Бракованный, — сказал техник в кружку. — Без образования. Три часа, и готово. А мы два дня. Зольтер его прямо с помойки притащил. Польза, понятно. А всё равно неправильно.

Клерк кивал, думая о своём.

Утром, по привычке фиксировать всё, что выбивается из нормы, он внёс в сводку сектора одну строку:

«Зафиксирован наём неучтённого бракованного специалиста для внеочередного ремонта повышенной сложности. Происхождение не установлено. Рекомендуется проверка при плановой ревизии».

Строка ушла в общую базу Комитета. Одна из тысяч за день.

Егор ничего об этом не знал. Накануне вечером он спускался по эстакаде обратно вниз, туда, где снова пахло гарью и сыростью, и считал про себя: восемьдесят три. Восемьдесят три дня. Первый день, когда он увидел Роэн не только снизу.

На девяносто шестой день Зольтер сказал:

— Есть заказ. Наверху. Совсем наверху.

— Верхний Город?

— Один дом. — Зольтер был необычно серьёзен. — Избранный. Ильвен. У него в саду система полива, старая, никто не может починить. Три инженера отказались. Один сломал больше, чем было. Платит хорошо. Очень. Но там… Держи язык за зубами. Совсем. Смотри в пол. Не отвечай, пока не спросят.

Лифт в Верхний Город шёл вверх так долго, что заложило уши.

Потом двери открылись.

Здесь сады росли на всех уровнях, даже на крышах. Деревья с листьями, зелёные до черноты. Мягкая живая трава, по которой ходили босиком. Вода текла в каналах, била в фонтанах, сбегала тонкими струйками по стенам в бассейны, где плавали рыбы с золотыми плавниками.

Воздух пах листвой. Мокрой землёй. Цветами, которых он не знал.

— Не смотри так, — шепнул Зольтер. — Заметят.

Заметят? Кто? Людей на террасе не было. Но шагах в двадцати, над кадкой с деревом, нейросеть показала железо и тепло там, где глазу было пусто. Воздух над листьями чуть дрожал. Дальше двадцати шагов она не доставала.

— Что там висит? — одними губами.

Зольтер дёрнул щекой.

— Ничего не висит. Наверху их полно, с полем, невидимые. Смотрят лица. Ты как заметил?

— Воздух дрожит.

Зольтер посмотрел на него внимательнее, чем на плату. Егор опустил глаза в траву, как велели.

Дом Ильвена стоял на отдельной террасе. Белый, низкий, утопленный в зелени. Слуга, Технарь с узором на шее, провёл их через сад к насосной станции. Старой, облупленной, спрятанной за живой изгородью, чтобы не портить вид.

— Там, — сказал слуга. И ушёл.

Егор присел перед насосом. Снял кожух.

Мотор хороший, мощный. Трубы толстые, из сплава, которого он ещё не встречал. Насос гнал исправно, на выходе давление было. А в сад вода не шла.

Егор прошёл вдоль трубы. От насосной ей полагалось уйти в землю. Вместо этого она поднималась аркой над изгородью (так не пришлось копать под корнями) и только за ней ныряла вниз, к каналам. Он постучал ключом по арке. Ниже по обе стороны металл отзывался глухо, а наверху звенел пусто. Воздух. В верхней петле собрался мешок, и насос гонял его туда-сюда, как поршень, который никуда не ходит. Три инженера до него проверяли насос, мотор и автоматику. Диагностика Технарей видела всё, что стояло в насосной. Трассу трубы за изгородью она не видела.

Он пробил в верхней точке арки отверстие под воздушник и поставил кран, снятый с поливочной линии. Воздух вышел со свистом. Ещё полчаса ушло на промывку.

Насос взял ровнее. По саду побежала вода.

— Это вы?

Егор обернулся.

У изгороди стоял молодой человек. Лет двадцати четырёх или двадцати пяти на вид. Высокий. Стройный. Лицо без единой морщины, красивое, как у тех двоих с дороги в первый день. Глаза яркие. На запястьях узоры, тонкие, светящиеся, сложные.

Он смотрел на бьющую из-под куста воду. И улыбался.

— Три года она не работала. Три года. — Он подошёл ближе. — Как вы это сделали?

Егор глянул на Зольтера. Тот уткнулся взглядом в землю. Молча показывал: отвечай коротко.

— Воздух. Трубу подняли над изгородью. Наверху мешок.

— Над изгородью. — Избранный засмеялся. Легко, искренне. — Три года без воды, потому что изгородь красивее насоса.

— Смотрели на насос.

Избранный перестал смеяться и только теперь разглядел Егора.

— Вы бракованный.

— Да, господин.

— И говорите странно.

— Издалека я.

— Издалека. — Ильвен присел на край каменного бортика. Снова покосился на воду. — Садитесь. Оба. Я велю принести чего-нибудь.

Зольтер побледнел. Сесть рядом с Избранным? Такого не бывало.

— Садитесь, — повторил Ильвен. Мягко. Как просьбу.

Сели.

Принесли кувшин. Прозрачный. С водой, в которой плавали какие-то лепестки. Холодной до ломоты в зубах.

Егор пил и чувствовал себя вором.

— Можно я спрошу? — сказал Ильвен. — Вы, бракованные… Сколько живёте?

— Лет восемьдесят, господин. Если повезёт.

— Восемьдесят. — Избранный повторил это слово медленно. Будто пробовал на вкус. — В одном теле.

— В одном.

Ильвен смотрел на свои руки. Гладкие, сильные, с тонкими светящимися узорами.

— Этому телу двадцать четыре года и восемь месяцев, — сказал он. — Через четыре месяца срок. Смена.

Журчала вода.

— У моей семьи денег хватило на одну смену. На мою старшую сестру. Три года назад. — Он говорил спокойно. — На мою не хватает. Отец продаёт дом на нижней террасе. Может, хватит. Может, нет. Узнаем через четыре месяца.

— А если нет? — спросил Егор. Зольтер толкнул его ногой под бортиком.

Ильвен не обиделся.

— Если нет, то нет. Двадцать пять лет. — Он пожал плечами. — Это хорошая жизнь. Красивая. Я многое видел. Много любил. Я не жалуюсь.

Он посмотрел на Егора. Глаза у него были спокойные. И очень усталые. Такие глаза Егор видел у стариков в хосписе, куда ездил когда-то к бабке.

— Скажите, — сказал Ильвен. — Каково это, знать, что у тебя есть восемьдесят лет?

Егор поставил стакан на бортик.

— Не знаю, господин, — сказал он наконец. Честно. — У нас не знают. Никто не знает, сколько у него. Может, восемьдесят. Может, завтра грузовик.

— Не знают. — Ильвен смотрел на него с изумлением. — Вообще не знают? Сколько?

— Вообще.

— Как же вы живёте?

— Живём. — Егор потёр ладонью колено. — Планы строим. Откладываем. Ссоримся. Думаем, что ещё успеем.

Ильвен смотрел на воду.

— А я вот знаю, — сказал он тихо. — Четыре месяца и девять дней. Может быть. И каждое утро просыпаюсь и считаю.

Он встал.

— Спасибо за воду. Правда. Моя сестра любила этот сад. Когда была первый раз. Теперь, во втором теле, она сюда не ходит. Говорит, не помнит, почему любила.

Он ушёл по дорожке. Высокий, красивый, прямой. Двадцать четыре года и восемь месяцев.

Слуга расплатился с Зольтером у ворот. Щедро. Вдвое больше обещанного.

— Господин велел, — сказал слуга. — Сказал, за изгородь.

В лифте вниз оба молчали.

Уши заложило. Воздух становился гуще, серее, кислее с каждым уровнем. Егор дышал им, и ему впервые на Роэне не хотелось наверх.

— Он сказал про сестру, — сказал Зольтер тихо. На середине спуска. — Что она не помнит, за что любила сад.

— Сказал.

— Говорят, так бывает. После смены. Память переносят. А что-то не переносится. Не знают что. — Зольтер смотрел на двери лифта. — Мой начальник однажды сменился. Вернулся на службу, всё помнит. Дела, имена, цифры. И жену свою помнит, а любить перестал. Через год развелись.

Двери открылись. Внизу пахло гарью.

Егор шёл через трущобы домой и думал о двоих. Грэм сорок лет перебирает платы трясущимися руками. Ильвен пьёт холодную воду с лепестками. Один умрёт медленно, к восьмидесяти. Второй через четыре месяца и девять дней.

Кабинет у Кора был узкий, как пенал. Стол, терминал, стул с треснувшей спинкой, который он третий месяц собирался сдать в хозчасть. Окно выходило на стену соседнего корпуса. Если прижаться щекой к стеклу, можно было увидеть полоску неба.

Он не прижимался. Давно.

Каждое утро одно и то же. Поток отклонений со всего сектора. Опечатки в базах, двойные записи, люди, умершие дважды, и люди, не родившиеся ни разу. Большая часть мусор. Его работа: найти в мусоре то, что не мусор.

Ему было двадцать три. Телу двадцать три. Первому и, возможно, единственному.

Отец дослужился до среднего поста и так и остался в первом теле. Денег на смену не наскребли. У Кора два брата и сестра. На всех четверых семье не хватит даже на одну процедуру. Значит, смену получит тот, кто сам заработает её, дослужится до нужного ранга. До двадцати пяти.

Три года.

Он не думал об этом специально. Это просто сидело где-то под рёбрами, как заноза, которую не достать. Заставляло перечитывать отчёт дважды там, где другие читали один раз.

Строка про неучтённого специалиста попалась ближе к обеду.

Бракованный, временный допуск, наём в обход процедуры. Таких по сектору десятки. Инженеры экономят время, берут кого придётся. Кор уже потянулся пометить «не требует действий» и остановился.

«Происхождение не установлено».

Ни «не указано», ни «уточняется». Не установлено. Клерк, писавший это, похоже, действительно пытался и не смог.

Кор запросил данные.

Ответ пришёл через три часа: запрос по сгоревшему архиву шёл через ручной допуск. Ирган. Документ выдан недавно. Восстановлен после пожара в архиве пограничного сектора. Пожар был. Архив сгорел. Проверить нечего.

— Удобно, — сказал Кор вслух пустому кабинету.

Слишком удобно. Единственная настоящая дыра в системе, и легенда аккуратно вставлена точно в неё.

Он не побежал к начальству. Подозрение ещё не улика. Он видел, как горят те, кто бегает к начальству с подозрениями. Быстро и навсегда.

Завёл строку в свой личный список, о котором не знало начальство. Список он вёл в бумажной тетради: терминал отдела помнил каждое нажатие. Записал: имя, дату, «Зольтер», «пожар, совпадение?». Закрыл.

Стул скрипнул. Кор подумал, что всё-таки надо сдать его в хозчасть. И не сдал.

На свалке в тот день стояла такая жара, что металл обжигал через перчатки.

Белое солнце висело в зените и не двигалось. Сортировщики прятались в тени куч, кто-то лил воду на голову из последней фляги.

— Бывает раз в пару месяцев, — сказал Жост, отирая лицо. — Верхние гонят тепло через старые шахты. Выход как раз над нами. Перенести дороже, чем слушать, как мы ноем.

— То есть просто никому не надо.

— А есть разница? — Жост сплюнул в пыль. — У нас даже погода по кастам.

Мар'Ива на обед не пришла. Появилась к концу перерыва, бледная, со сжатыми губами. На вопросительный взгляд Егора мотнула головой: потом.

Рассказала по дороге домой.

— На торговой площади. Забирали семью. Мать, отец, двое мелких. Регистрация просрочена у нескольких сразу, значит, решили, что кого-то прячут.

Она шла, глядя под ноги.

— Мелкие ревели. Мать пыталась объяснить, её отпихнули. А люди… просто расходились. Обходили. Как лужу.

— Здесь это обычное дело.

— В том-то и дело. — Она остановилась. — Я почти прошла мимо. Почти. А потом вспомнила, как спросила тебя тогда, в подвале, зачем ты ввязался. Ты не ответил. Не смог.

— Помню.

— Теперь я сама знаю. Я не могу их вытащить. Но смотреть буду.

Он кивнул.

— Упрямая ты, — сказал он погодя.

— Ага, — сказала она. И впервые за вечер слабо улыбнулась.

Сто первый день. Он лежал в темноте, слушал часы.

По-земному больше трёх месяцев. Дома мать, наверное, уже поставила его фотографию на полку. Есть ли отсюда дорога назад, он не знал. Но поймал себя на том, что ищет её в каждой байке про Первых.

Что-то сдвигалось. Он чувствовал это, как чувствуют под ногами грунт, который ещё держит, но уже начал течь.

Через несколько дней Зольтер, разбирая с ним очередную партию плат, сказал вполголоса:

— Слышал про ту семью на площади?

— Мар'Ива видела.

— Это не случайность. Задержания участились. Похоже на подготовку к плановой ревизии. — Он повертел в пальцах конденсатор. — Технарей предупреждают заранее. Бракованных, когда уже стучат в дверь.

— Когда?

— Не знаю. Официально ни слова. Но на твоём месте я бы готовился. Чтобы легенда у всех совпадала слово в слово.

Вечером Егор пересказал это Кешу.

Кеш потёр подбородок.

— Ревизия тебе не Дессен с биноклем, — сказал он. — Приезжает группа из Комитета. Полные базы, не наши огрызки. Хорошие сканеры. Кровь не возьмут: на бракованных реактив не тратят. Смотрят карточку,