Порог Роэна

— Мх… ваа…

Мужик заржал. Следом заржали ещё двое в очереди.

— Немой, — сказал мужик. — Ещё и дурачок.

Он набрал четвёртую флягу. И пятую. И ушёл, проходя мимо, специально задев Егора плечом.

Егор стоял с пустой флягой и чувствовал, как к лицу приливает кровь. Сорок два года. Прораб. Орал на бригады в сто человек. А тут стоит, как пятилетний, и не может сказать «две фляги».

Воды ему в тот раз досталось полфляги. Остальную разобрали раньше.

— Говорят, тебя у колонки обозвали, а ты ни слова? — Мар'Ива смотрела на него с интересом.

Егор пожал плечами. Жестом показал: рот, замок.

— А. — Она кивнула. — Ну да.

Он попробовал сказать «я не могу». Вышло что-то вроде «ни мыгу».

Мар'Ива прыснула. Потом увидела его лицо и перестала.

— Ладно, — сказала она. — Будем учить. Только по-нормальному. Не как Тарн, одни ругательства.

— Я не одни ругательства! — возмутился Тарн из угла.

— Ты вчера ему «ложка» показал как «задница».

Тарн сделал невинное лицо.

Учила Мар'Ива вечерами. После смены, при голубом свете стен.

Она брала вещь, показывала, называла. Он повторял. Раз. Десять. Тридцать.

— Не так. Язык назад. Вот сюда, к горлу. Как будто давишься.

— Кх… рра…

— Хуже. Давись сильнее.

Он давился. Она смеялась. Потом он тоже начинал смеяться, и урок кончался.

Через неделю он знал слов двадцать. Не выговаривал ни одного правильно. Но его понимали. Лиа точно. Кеш, если прислушаться. Тарн всегда, потому что специально.

— Смешно ты говоришь, — сказал Тарн однажды. — Как будто с кашей во рту.

— Как… кха… как умею.

— Нет, правда смешно. Мне нравится.

На десятый день он снова пошёл за водой.

Тот же мужик. Та же засаленная куртка. Та же третья фляга.

Егор стоял через два человека от него. Сердце стучало в висках, глупо, как перед экзаменом.

Мужик полез с четвёртой.

— Две, — сказал Егор.

Громко. С кашей во рту. Неправильным «р». Но сказал.

Мужик обернулся.

— Чего?

— Две. Фляги. — Егор шагнул вперёд. — Норма. Все… ждут.

Мужик смотрел на него. Потом оглядел очередь. Люди молчали и смотрели на мужика.

Какая-то старуха за Егором вдруг сказала сипло:

— Правильно немой говорит.

Мужик постоял. Сплюнул. Убрал четвёртую флягу обратно в мешок. Ушёл, бурча под нос.

Егор набрал свои две. Руки дрожали, он чуть не пролил.

Старуха сзади ткнула его сухим пальцем в спину.

— Не немой, выходит.

— Не… немой, — согласился Егор.

Она беззубо улыбнулась.

— Ты ему сказал?! — Тарн прыгал вокруг. — Прямо сказал? Словами?

— Двумя. Словами.

— Какими?

Егор повторил. Тарн сморщился.

— Ты сказал «две фляжки» как «два дедушки».

— Всё равно… понял.

Мар'Ива смеялась в углу, закрыв лицо руками.

Кеш, чинивший у стола что-то мелкое, не поднимая головы, сказал:

— Язык дело второе. Главное, открыть рот, когда надо. Многие тут и на родном ни разу не открыли.

Егор посмотрел на него. Кеш так и не оторвался от работы, будто сказал это себе, а Егор просто оказался рядом.

Почему, Егор понял много позже.

К концу второй недели он выяснил, где кончается свалка. За последними горами ржавчины начиналось другое.

Местные называли это место просто: Пустоши.

Никто из бракованных не ходил туда без крайней нужды. Даже Грэм говорил о них коротко и без шуток:

— Туда только дураки и мертвецы. Иногда и то, и другое сразу.

Егор всё равно пошёл.

Прораб, попав на новую площадку, первым делом обходит забор. Где кончается. Что за ним. Где дыра.

Он вышел на рассвете, взял мультитул, зажигалку, флягу с водой и кусок плотного пластика от ветра. Броню держал глубоко внутри, тонкой плёнкой под кожей ладоней, на всякий случай.

Первые два часа путь был почти спокойным. Горы мусора постепенно редели. Под ногами всё чаще попадалась серая, слежавшаяся пыль, смешанная с металлической стружкой. Растительность здесь была редкой и злой: низкие серебристые кусты с жёсткими, будто проволочными ветками.

А потом изменился запах.

Сначала Егор принял его за промышленный выхлоп: горячий металл, кислота. Но запах был живым. Тяжёлым, мускусным, с острым звериным краем. Шёл по ветру со стороны низких рыжеватых холмов впереди.

Егор остановился.

Чуйка сказала: назад.

Он уже разворачивался, когда увидел движение.

На гребне ближайшего холма стояло существо. Собака, если бы собаки вырастали до полутора метров в холке и покрывались вместо шерсти жёсткими иглами красновато-оранжевого цвета. Туловище длинное, мускулистое. Когти тёмные, тяжёлые. Пасть с клыками, видными даже на расстоянии. Глаза маленькие, горящие тусклым жёлтым.

Гротх.

Егор слышал это слово пару раз на свалке. Всегда вполголоса. И всегда сплёвывали.

Существо стояло неподвижно, изучая его. Потом появились ещё двое. Потом ещё четверо. Через минуту их было девять.

Они не бросились сразу. Начали спускаться широкой дугой, перекрывая путь назад к свалке. Умно. Согласованно.

Егор попятился, ощупывая взглядом местность. До ближайших обломков метров сто двадцать. Слишком далеко.

Крупный гротх опустил голову, издал короткий низкий звук, кашель пополам со скрежетом металла. Остальные ускорились.

Егор побежал.

Гравитация ударила сразу. Тело, и без того тяжёлое, налилось свинцом. Сзади уже слышалось частое хриплое дыхание и сухой треск игольчатой шерсти.

Он не успевал.

Первый гротх настиг его метрах в сорока от обломков. Удар сбоку: тяжёлое тело врезалось в бедро, когти рванули куртку и кожу под ней. Егор упал, перекатился, уже в падении вызывая броню.

Впервые полностью.

Чёрный слой вырвался из-под кожи резко, почти болезненно, покрывая руки, грудь, спину, ноги. Вместе с бронёй нейросеть включилась в полную силу, холодная, ясная. Мир на мгновение стал чётче. Он увидел траектории. Увидел, как второй гротх прыгает сверху.

Встретил его локтем и всем весом усиленного тела. Глухой мясистый удар. Гротх взвизгнул, отскочил, оставляя на панцире глубокие царапины.

Остальные не замедлились.

Навалились сразу с нескольких сторон. Он бил, блокировал, катался в пыли, чувствуя, как когти скребут по броне, ищут щель. Один вцепился зубами в предплечье. Броня выдержала, но давление было чудовищным, и она начала проминаться под клыками.

Он ударил тварь в глаз кулаком, усиленным бронёй. Хрустнуло. Гротх разжал пасть, отскочил, тряся головой.

Но их было слишком много.

Один зашёл сзади, впился когтями в незащищённый участок под коленом. Боль острая, горячая, настоящая. Егор заорал и ударил назад с такой силой, что гротх отлетел, перевернувшись в воздухе.

Он вскочил, тяжело дыша. Панцирь в пыли, царапинах, тёмных разводах чужой крови. Иглы шерсти торчали прямо из брони.

Гротхи не убежали. Отступили на несколько шагов, встали полукругом, истекая кровью, но не теряя интереса. Вожак медленно облизал окровавленные клыки и шагнул вперёд.

Егор понял простую вещь: покажет слабость, и его порвут. Броня или не броня.

Он шагнул навстречу.

Нейросеть холодно подсказала уязвимые точки: суставы передних лап, место под нижней челюстью, глаза. Он двинулся первым.

Удар в бок вожака вышел тяжёлым и точным: под кулаком подался хрящ. Вожак взвизгнул уже по-настоящему, отпрыгнул, волоча переднюю лапу.

Стая дрогнула. Ещё секунда, и звери начали отходить, не поворачиваясь спиной, глядя жёлтыми злобными глазами. Через минуту последние спины скрылись за холмом.

Егор стоял на месте ещё долго.

Броня медленно, неохотно уходила под кожу, оставляя дрожащую усталость и острую боль в колене и предплечье. Кровь, уже собственная, текла по ноге в порванный ботинок.

Пыль, кровь, иглы шерсти, следы когтей.

Он опустился на колено, перетянул рану куском пластика. Руки тряслись.

До холодного пота по спине он понял: убивает здесь не только система. Могут и просто сожрать.

Он поднялся и медленно, хромая, пошёл обратно к свалке.

Глава 3

Глава 3. Проверка

Грэм не любил разговаривать при людях. Когда он позвал Егора «помочь с одной платой» после смены, Егор сразу понял: разговор будет не о платах.

Ниша старика была, как всегда, тесной, заваленной разобранным и ещё не разобранным хламом, с единственным тусклым источником света. Пахло горячей пылью, старой изоляцией и чем-то кислым. Фирменный запах Грэма.

— Садись, — сказал старик, не глядя. — И не задавай пока вопросов.

Егор сел на перевёрнутый ящик. Колено тянуло тупой болью. Иглы гротха, вытащенные уже дома, оставили под кожей тёмные точки.

Грэм перебирал мелкие детали, будто ему действительно было дело до платы. Потом остановился и поднял глаза.

— Ты ходил в Пустоши.

Не вопрос.

— Ходил.

— И встретил их.

— Встретил.

Грэм кивнул, словно получил подтверждение тому, что и так знал. Достал дрожащей рукой из-под тряпья небольшую флягу, отпил сам, протянул Егору. Пахло резко, почти лекарственно.

— Пей. От их игл потом ещё неделю будет выкручивать, если сразу не погасить.

Егор выпил. Жидкость обожгла горло, тяжёлым теплом разлилась по груди.

— Ты знаешь, что такое Красные? — спросил Грэм.

— Слышал. — Егор подбирал слова. — Изгои. Горы.

Грэм хмыкнул, коротко, без веселья.

— «Изгои» говорят детям. Мы их зовём Красными. По цвету гор. И по цвету шерсти тех, с кем они ходят.

Он смотрел мимо Егора, в тёмную глубину ниши.

— Лет пятьдесят назад, я тогда ещё молодой был, при дворе Вэл'Гри прошла чистка. Тихая. Хуже казней. Людей вычёркивали: высоких Технарей, пару Избранных из боковых веток, тех, кто много спрашивал. Выбор давали: умри быстро или иди в Пустоши.

Грэм отпил из фляги.

— Кто дошёл, осел в Красных горах. Там старые шахты, говорят, ещё Первых. Тоннели на километры, город спрятать можно. И спрятали. А как они с гротхами договорились, никто не знает. Теперь Красные ходят вместе со стаями, как две стаи, которые поладили.

Он посмотрел Егору прямо в глаза.

— Когда они приходят к окраинам, сначала запах. Потом рыжее в пыли. А за гротхами люди. Говорят, с оружием, какого у нас отродясь не было. Врут, наверно. Оружие у них звери. Бьют быстро, берут, что унесут, иногда и людей, Технарей особенно. За ними в горы идти, значит, верная смерть. Империя пробовала. Отряды не возвращались.

— Зачем… говоришь? — тихо выговорил Егор.

Грэм усмехнулся уголком рта, устало.

— Потому что ты уже пахнешь ими. — Грэм кивнул на его колено. — И потому что человек, который один отогнал стаю, скоро станет интересен не только Комитету. Красные тоже собирают необычных. Особенно тех, в ком есть что-то от Первых. А в тебе есть. Я видел твою броню, парень. Хоть ты и прятал.

Он наклонился ближе, понизив голос.

— Пойдёшь когда-нибудь в Пустоши всерьёз, помни. Там не только звери. И люди там свои, не наши. Может, это шанс. А может, смерть.

Он откинулся назад, снова взялся за плату. Разговор окончен.

— Иди. И не повторяй сегодняшний маршрут ближайшие недели. После крови стаи становятся злопамятными.

Егор поднялся. У выхода остановился и, не оглядываясь, спросил:

— Ты видел? Красных?

Грэм провернул в пальцах отвёртку.

— Видел. Один раз. Издалека. И до сих пор не уверен, что хотел бы увидеть ближе.

Егор кивнул и вышел.

Снаружи уже полностью село белое солнце. Ветер со стороны Пустошей принёс на секунду едва различимый запах: горячий металл и кислая шерсть. Он остановился, принюхиваясь.

Запах исчез.

Где-то там, за рыжими холмами, жили люди, которые договорились с гротхами.

Зарубки он теперь ставил карандашом на обороте старой квитанции, выпрошенной у Кеша. По свалке ходил уже увереннее, опасный мусор отличал от безопасного, норму делал.

Выговаривать он научился десятка три слов. Понимать помогала нейросеть, а говорить приходилось учиться по-старому: повторение, жесты, уроки. Вечерами учила Мар'Ива, днём Тарн, для которого обучение землянина превратилось в любимую игру.

— Норма, — говорил Тарн, тыча пальцем в кучу металла.

— Норма, — повторял Егор.

— Паёк.

— Паёк.

— Страж.

Это слово он выучил быстрее прочих. Жить захочешь, выучишь.

Ночью над кварталом прошли скиммеры.

Егор их слышал и раньше: низкий, ровный гул, от которого дрожали стёкла в редких окнах. Разглядел только в ту ночь. Вылез на крышу подвала, где чинил с Мар'Ивой водосток, и застыл.

Над трущобами, на высоте третьего этажа, плыли машины. Плоские, вытянутые, как утюги, без колёс и без крыльев. Держались в воздухе ни на чём. Антиграв, понял он. Снизу у каждой прожектор. Белый луч медленно полз по крышам, по улочкам, по дворам, заглядывал в щели.

— Не смотри вверх, — прошептала Мар'Ива. Дёрнула его за рукав вниз, за край крыши. — Лицо светится.

— Что они ищут?

— Всё. — Она лежала, прижавшись щекой к жести. — Тепло. У них глаз, который видит тепло. Сквозь тонкую крышу видит, сколько человек в доме. Если больше, чем записано, утром приходят. А днём дроны висят, дешёвые, открытые. Смотрят тепло, толпу, движение. Лица им ни к чему: нас много, и мы ничего не стоим. Лица смотрят наверху.

Луч прошёл над их крышей. Медленно. Задержался на секунду. Двинулся дальше.

— Каждую ночь?

— Раз в неделю. Иногда чаще. — Мар'Ива подождала, пока гул стихнет. — Ты теперь у нас лишний. В записях нас четверо. А тепла на пятерых.

Он лежал на холодной жести и думал: Кеш знал это с первой ночи. Знал и всё равно оставил его на матрасе в углу.

С того дня, когда шли скиммеры, Егор пережидал их в стоке. Под сливной решёткой за сараем. В холодной жиже, где тепло тела пропадает, как в воде. Мар'Ива показала. Лиа каждый раз ждала его с сухой рубахой.

Проверки приходили без расписания. То на свалку, то в кварталы. Чаще на рассвете, пока люди сонные.

Первую по-настоящему серьёзную он застал на шестнадцатый день.

Началось буднично: дроны патрульного вида появились над кварталом до рассвета, следом пешком прошли двое стражей в текучей чёрной броне.

— Документы, — потребовал один у первого встречного, немолодого мужчины с инструментами.

Тот торопливо достал потрёпанную карточку, единственное подтверждение личности для бракованного. Страж поднёс её к сканеру на запястье, дождался сигнала.

— Чужак без узора, — сказал второй. — У дороги, у свалки. Шестнадцать дней назад. Видел?

Мужчина замотал головой. Страж молча двинулся дальше.

Кеш, стоявший рядом, тихо, не разжимая губ:

— У меня документ есть. У Лиа есть. У Тарна нет, детский возраст, документы с шестнадцати. У Мар'Ивы просрочен, продлить не на что. У тебя нет вообще. Спрячься за домом.

Он послушался. Одна ошибка ударила бы по всей семье.

Из-за угла сарая он смотрел, как стражи методично проверяют квартал. Кто-то проходил без замечаний, кто-то с разбирательством и повышенными голосами. Одного мужчину задержали жёстко: документ оказался просрочен.

— За что? — тихо спросил он у Мар'Ивы.

— Просроченная регистрация. Раз в год нужно подтверждать и платить сбор. Не подтвердил, значит, нарушитель, забирают на «уточнение».

— Денег нет… тогда?

Она посмотрела на него как на наивного.

— Тогда проблемы. Им всё равно почему.

Прятаться за сараем оказалось мало.

Через час после начала проверки по кварталу пошли поисковые дроны. Маленькие, с тарелку, низко над землёй. Заглядывали в щели. Под навесы. В подвальные окна.

Один повернул к сараю.

Егор слышал его: тонкий писк моторов, всё ближе. Прижался спиной к стене. Сарай был сборный, из ржавых листов, щели в палец. Дрон увидит. Через щель. Тепло тела, форму, всё.

Мар'Ива возникла рядом. Откуда, он не понял.

— Сюда. — Шёпотом. Схватила его за рукав.

За сараем, у самой стены, была решётка. Та самая, сливная, под которой он пережидал скиммеры. Только тогда было ночью и на полчаса.

— Туда. — Мар'Ива уже поддевала решётку ножом. — Дроны под землю не смотрят. Холодно там. Жижа холодная. Тебя не увидят.

Он полез. Решётка встала на место. Над головой осталась полоска света в прутьях.

Днём жижа оказалась ещё холоднее, чем ночью. Воняло так, что слезились глаза. Что-то шевелилось у ног, он не стал смотреть что.

Писк моторов. Прямо над головой.

Тень от дрона легла на решётку. Остановилась. Дрон висел. Смотрел.

Егор не дышал. Жижа была по грудь. Он сполз ниже, по подбородок. Холод пробирал до костей. Тело остывало, сравнивалось с жижей и становилось невидимым для тех, кто ищет тепло.

Броня толкнулась под кожей. Хотела наружу. Он не пустил.

Дрон висел. Десять секунд. Двадцать.

Улетел.

Он просидел в стоке до полудня. Пока проверка не кончилась. Вылез синий от холода, мокрый по шею, провонявший так, что Лиа, увидев его, отшатнулась.

— Мар'Ива, — сказал Кеш. Не спросил.

— Она.

Мар'Ива стояла у стены подвала. Сухая, чистая. Будто и не было ничего.

— Ты давно… так? — спросил он.

— Я там полжизни пряталась, — сказала она просто. — С шести лет. Каждую проверку. Сначала потому, что запись у меня была кривая. Потом, когда документ просрочился.

Он хотел что-то сказать, но слов не хватило бы и по-русски.

Пошёл отмываться. Мылся долго. На него ушла вся дневная норма воды семьи.

Никто не сказал ни слова.

Вечером Мар'Ива растёрла сажу с жиром и нарисовала ему на правом запястье метку, бледную, кривую, как у половины квартала.

— Три дня держит. Потом подновлю. В сток с ней полезешь, смоет. Вернёшься, сразу ко мне.

Проверка забрала троих: мужчину за просрочку, женщину с ошибкой в базе, подростка с украденным инструментом.

Уводили спокойно. Как мешки грузят.

Через несколько дней он увидел другую сторону того же механизма.

Он возвращался со смены поздно: задержался у Грэма с проводкой. На торговой улице ругались. Торговец что-то доказывал двум молодым в дорогой гладкой одежде с узором по вороту.

— Вы разбили половину товара! Это моя месячная норма!

— Подвинься, старик, — лениво бросил один, явно нетрезвый. — Заплатим, если приспичит.

Бросил на прилавок несколько монет, меньше, чем стоил разбитый товар, и оба, посмеиваясь, пошли дальше.

Двое стражей стояли в паре десятков метров и не повернули головы.

Егор подошёл к торговцу. Мотнул головой на стражей. Спросил одним словом, других не хватило:

— Почему?

Тот посмотрел на него как на человека, задавшего очевидный вопрос.

— Ты откуда такой? Это дети Технарей высшего разряда, а то и родня кого-то из Совета. Стражам платят не за то, чтобы лезть поперёк таких. Им платят, чтобы держать в узде таких, как я. Закон один на бумаге. Применяют по-разному.

Сказал без злости. Как про погоду.

Домой Егор шёл медленно. Такое бывало и на Земле. Только там он читал про это в телефоне.

Про двадцать пять лет Егор услышал от Грэма. Однажды вечером, над особенно сложной находкой, когда смена уже разошлась.

— Думаешь, Избранные не стареют, — сказал Грэм, не отрываясь от платы. Дрожащие пальцы всё равно перебирали детали точно. — Стареют. Только им есть куда деться. Тело служит лет двадцать пять. Потом смена. Память, всё, что делает человека собой, переносят в новое. Дорого. Очень. И не всегда гладко: кто-то теряет годы памяти, кто-то не просыпается, а кто-то просыпается, да не весь.

— А если… денег нет?

— Тогда двадцать пять лет и есть весь твой срок в силе. Дальше гаснешь. Наниты отказывают, тело сдаёт. Кто за год, кто за двадцать, как повезёт. — Грэм пожал плечами, резче обычного из-за тремора. — Богатым меняют снова и снова. Победнее один раз, если наскребут. А потом живут и считают, сколько осталось до даты.

— А мы?

— У нас своя дорога. Наниты для переноса у бракованных не приживаются. Восемьдесят лет, если повезёт со здоровьем. И никакой смены.

— Восемьдесят… больше. Чем у бедных Избранных.

Грэм невесело усмехнулся.

— Заметил. Только кто ж променяет двадцать пять лет молодого, красивого тела на восемьдесят вот этого? — Он поднял свои руки. — У нас годы длинные, да качество так себе. У них быстрые, да яркие.

На двадцать девятый день он снова увидел Избранного вблизи. Первый раз после той дороги.

Молодой мужчина (или не молодой, просто в молодом теле) прогуливался вдоль торговой улицы с двумя охранниками. Лицо скучающее, сытое, без тени опаски.

Он остановился у платформы с фруктами, той самой, возможно, которую когда-то обокрала Мар'Ива, взял плод, повертел с пренебрежением и бросил обратно, не заплатив.

— Второй сорт, — бросил он торговцу, не глядя на него. — Удивительно, как вы вообще этим торгуете.

Торговец согнулся, извинялся. За плоды, лучше которых в квартале не было.

Егор смотрел издалека. Кулаки разжал не сразу.

— Ему… двадцать пять? — спросил он вечером Мар'Иву. — Тот. Сегодня.

— Может, двадцать пять. Может, сто двадцать пять, — пожала она плечами. — По лицу не определишь, тело не первое, если он из богатой семьи. У них даже мода своя: некоторые нарочно берут тело постарше на вид, для солидности.

Он лежал в тот вечер долго без сна, слушая тиканье старых часов на запястье. Двадцать девять зарубок на квитанции, двадцать девять местных дней. Земных выходило около тридцати одного: местные сутки были длиннее, это он почувствовал ещё в первую неделю, по сменам, по тому, как не сходилась привычка тела. Потом они с Кешем долго выводили коэффициент на глаз, по его земной памяти о сменах и по дедовым часам.

Месяц, подумал он. Почти месяц с той стройки, с того дождя, с того звонка матери. Дома, наверное, уже перестали искать всерьёз. Дома, наверное, уже привыкают к мысли, что его больше нет.

Он закрыл глаза. Додумывать не стал. Думал о другом: о словах Грэма и о рыжих холмах. Если есть дыра сюда, должна быть и обратно. А про дыры здесь, похоже, знают только в шахтах Первых.

Глава 4

На тридцать шестой день на свалке начались перемены. Малые, незаметные почти никому, кроме Грэма.

— Новый надзиратель, — сказал он однажды утром, мотнув головой на смотровую вышку на краю свалки. — Прежнего перевели. Этот молодой, из Технарей. Такие либо не лезут ни во что, лишь бы отчёт сходился, либо лезут во всё, выслуживаются.

Новый надзиратель, представившийся неохотно и односложно как Дессен, оказался именно из второй категории.

Первые дни он больше смотрел с вышки в бинокль, изредка спускался проверить участки. Егор держался незаметно. Правило здесь было простое: меньше внимания, спокойнее живёшь.

Не получилось.

На четвёртый день Дессен задержался у стола Грэма, глядя, как Егор быстро и безошибочно разбирает плату.

— Ты, — сказал он, обращаясь прямо к Егору. — Имя, номер регистрации.

Егор застыл. Грэм вмешался сразу.

— Это мой новый помощник, господин надзиратель, — сказал он с тщательно отмеренной почтительностью. — Родственник дальний, из Восточного сектора, документы оформляются, знаете, как оно бывает с переводом регистрации между секторами. Бюрократия не быстрая.

Дессен смерил обоих взглядом.

— Как давно он тут?

— Второй месяц пошёл, — вставил Кеш. Он оказался рядом и сразу понял, к чему идёт. — Работает хорошо, норму всегда перевыполняет, лишних вопросов не задаёт.

— Перевыполняет, значит. — Цифры в отчёте волновали Дессена больше, чем один работник. — Ладно. Но чтобы к концу месяца документы были в порядке, иначе оформлю как нелегала, а это уже не моя головная боль, а Комитета.

Он ушёл. Егор ещё стоял, пока сердце не вернулось к обычному ритму.

— Комитет? — выговорил он по дороге домой, когда они с Кешем остались вдвоём.

— Комитет Порога, — сказал Кеш. — Они над стражей. Для нас обычно далеко. Порог у нас называют воротами системы, Комитет их держит. Без его бумаги к Роэну не ходит никто. И от Роэна никто. Но если тебя впишут к ним как нелегала, искать начнут всерьёз. Такого лучше не допускать.

Настоящие документы человеку без происхождения было не получить. Оставался чёрный рынок.

Кеш свёл его с Ворном, немолодым, вечно нервным фальшивщиком. Ворн делал бумаги тем, кому настоящих не полагалось: беглым, детям, рождённым вне учёта, редким чужакам.

— Дорого выйдет, — сказал Ворн, разглядывая Егора при тусклом свете единственной лампы в своей тесной мастерской. — Обычно я делаю копии существующих личностей, немного подправленные. А тебя придётся вписывать с нуля: ни лица знакомого в базе, ни статуса подходящего. Такое сложнее и рискованнее, значит, и цена другая.

— Сколько? — спросил Кеш.

Ворн назвал цифру. Кеш присвистнул. Почти двухмесячная норма всей семьи.