Порог Роэна

— У нас таких денег нет, — сказал Кеш прямо.

— Тогда ищите другой способ, — сказал Ворн без особого сочувствия. — Или собирайте по частям, я подожду, если задаток внесёте. Или рискуйте без документов вовсе. Многие так живут годами, просто держась подальше от особо внимательных надзирателей вроде вашего нового.

Они вышли от Ворна с пустыми руками и с планом откладывать на задаток. План растягивался на месяцы.

— Прости, — выговорил Егор по дороге. — Из-за меня… траты. Риск.

— Из-за тебя моя дочь жива, — коротко ответил Кеш. — Так что не извиняйся.

В ту ночь, лёжа без сна, Егор впервые после Пустошей вызвал броню. Осторожно, на пальцах, на несколько секунд.

Тонкий чёрный слой лёг поверх кожи. Следом пришла знакомая тупая тяжесть за глазами, скорее предупреждение, чем боль: ресурс не бесконечен.

Он убрал слой. Слегка кружилась голова. Под кожей сидела штука, способная на многое. А нужна ему поддельная бумажка. И показать броню значило привлечь внимание куда страшнее надзирателя с биноклем.

Броню прятать. Документы добывать медленно, по-человечески.

У соседей Кеша, через два дома, был пролом в крыше.

Во время дождя вода лила прямо в комнату, где спали трое детей и бабка. Дети ложились под стол. Бабка не могла, у неё ноги не гнулись. Так и лежала под струёй, укрытая куском пластика.

Семья звалась Орри. Отец грузчиком в космопорту, на чужих челноках. Мать на кухне при бараке. Трое мелких. Бабка.

Егор увидел пролом на сорок первый день. И остановился.

Крыш он на своём веку перевидал сотни. Эта была из тех, что латать бесполезно, только перекрывать. Балки подгнили, обшивка просела. Если не сделать сейчас, через месяц рухнет вся.

Он сказал это Кешу.

— Знают, — сказал Кеш. — Денег нет. Материала нет. Рук нет: Орри с рассвета дотемна в космопорту.

— Материал есть. На свалке. Руки… — Егор поднял ладони. — Мои.

Кеш посмотрел на него.

— Ты с чего?

— Там бабка под водой лежит.

Кеш открыл было рот, потом махнул рукой.

Он делал это пять вечеров.

После смены он шёл на свалку, за материалом. Кусок обшивки. Две балки из разобранной платформы, длинные, лёгкие, из какого-то пористого сплава, какого он раньше не встречал. Крепёж. Проволока.

Грэм, увидев, что он тащит, прищурился.

— На что тебе?

— Навес. Соседям. Крышу перекрыть.

— Этим? — Грэм постучал по пористой балке. — Это с воздушной платформы. Лёгкое. Для лёгкого.

— Держит. Проверял. На себе… вешал.

Грэм пожал плечами. Промолчал.

Орри-отец сначала не поверил. Смотрел на чужака, который лезет на его крышу, как на вора. Потом увидел, что тот делает. Встал внизу. Подавал молча.

Дети крутились рядом, путались под ногами. Младшая, лет пяти, по имени Лая, носила ему гвозди в подоле. По одному. Каждый раз серьёзно, как великую ценность.

Егор делал, как делал всегда. Как дома. Каркас, стропила, обрешётка, обшивка внахлёст, чтобы вода уходила. Уклон тридцать градусов, как положено. Опора на старые стены, но с разгрузкой на две новые стойки. Он всё посчитал. На глаз, но на глаз он считал всю жизнь и не ошибался.

На пятый вечер закончил. Слез. Отошёл. Посмотрел.

Стояло ровно и крепко.

Бабка Орри, которую вынесли во двор посмотреть, долго глядела на новую крышу. Взяла его руку в свои, сухие, лёгкие, как пергамент, и что-то сказала. Нейросеть перевела с опозданием: «Сынок».

Он сглотнул. Кивнул.

Через три дня пошёл дождь.

Первый сильный за месяц. Лило ночью, стеной, с ветром. Егор проснулся от грохота по крыше подвала и подумал: хорошо, что успел. Бабка спит сухая.

Под утро раздался крик.

Он выскочил, не одеваясь. Через два дома толпа. Фонари. Орри-мать выла.

Навес лежал внутри.

Провалилась середина: прогнулась, провисла и сломалась. Он бы увидел, если бы смотрел. Он не смотрел. Он был уверен.

Под обломками оказался угол, где спали дети.

Двоих старших успели выдернуть: отец проснулся от скрипа. Младшую не успели.

Лаю вытащили через полчаса. Живую. Нога вывернута под углом. Кость торчала из-под кожи.

Лиа вправляла ногу при свете трёх фонарей. Кеш держал девочку. Та кричала так, что у Егора звенело в ушах. Потом перестала кричать, потеряла сознание. Лиа достала из жестянки пластырь со свалки, настоящий, в целой обёртке, который берегла второй год, и залепила рану поверх шины. Обёртку сложила и убрала обратно.

Он стоял у стены. Не мог уйти. Не мог подойти.

Орри-отец подошёл к нему сам. Встал вплотную.

Егор ждал удара. Хотел удара.

Орри не ударил.

— Уходи, — сказал Орри тихо. — Уходи от моего дома. Не подходи больше.

И отвернулся.

— Гравитация, — сказал Грэм. Утром, на свалке. Не спрашивая. — Ты на своей земле строил. Там всё легче весит. Раза в полтора. И сплав этот для лёгкого. Он держит, пока сухо. Мокрый ползёт. Медленно, но ползёт. Каждый день чуть-чуть.

— Ты знал.

Грэм отложил плату.

— Подозревал. Сказать хотел. Не сказал. Думал, ты знаешь, раз так уверен.

Егор сел на кучу лома. Прямо, где стоял.

Двадцать лет. Двадцать лет без единого обрушения по его вине. Он выводил людей из-под падающего. Он знал грунт, знал бетон, знал металл. Знал.

Там. Дома. При одном «g». С известными марками стали. С таблицами, которые он учил в техникуме.

Здесь он не знал ничего.

— Руки у тебя правильные, — сказал Грэм. — Голова пока нет. Голова ещё на твоей земле.

Он пришёл к Орри вечером. Сам. С мешком.

Он встал у порога. Орри-отец вышел и остановился в дверях, не говоря ни слова.

— Я… — Егор подбирал слова. Их было мало, и все не те. — Я… ошибся. Моя вина. Девочка… Лечение. Я плачу. Всё. Что надо.

Он развязал мешок. Там были его пайки за неделю. Всё, что у него было.

Орри смотрел на мешок.

— Крышу, — сказал он наконец. — Крыша опять дырявая. Хуже, чем было.

— Сделаю.

— Не ты. — Орри покачал головой. — Тебя не надо. Материал принеси. Сделаю сам. С соседями.

Егор кивнул.

— И спроси сначала, — сказал Орри. — Кого-нибудь. Кто здесь родился. Прежде чем лезть.

Он взял мешок и закрыл дверь.

Лая потом хромала, несильно, но заметно.

Каждый раз, встречая её на улице, Егор здоровался. Она сначала пряталась за мать. Потом перестала. А однажды подошла сама и сунула ему в руку гвоздь. Один. Серьёзно, как великую ценность.

Он носил его в нагрудном кармане.

С того дня на свалке и в трущобах он делал одну вещь, которой раньше не делал никогда. Прежде чем взяться, спрашивал. Грэма. Жоста. Кеша. Кого угодно, кто здесь родился.

Это было трудно. Всю жизнь спрашивали его.

— Правильно, — сказал Кеш, когда заметил. — Поздно. Но правильно.

Документы сдвинулись с места не от отложенных денег: к сорок девятому дню их набралось едва на десятую часть суммы.

Раз в несколько недель на свалку приезжал инженер Зольтер, Технарь из мастерских верхнего яруса, принимал ценные находки. Обычно осматривал отложенное Грэмом и уезжал, не тратя слов на бракованных.

В этот раз всё пошло иначе.

Зольтер наткнулся на плату настолько сложную и повреждённую, что не смог определить даже её назначение. Грэм, чьи руки уже не позволяли работать с такой точностью, предложил позвать Егора.

Егор провозился с находкой около часа. Зольтер наблюдал с растущим удивлением. В итоге Егор определил назначение платы (компонент старой навигационной системы, снятой с давно списанного чужого торговца: таких на Роэн не пускают лет сорок, а железо с них до сих пор всплывает на свалке) и предложил способ восстановить часть функциональности подручными деталями со свалки.

— Где ты этому научился? — спросил Зольтер, разглядывая результат.

— Стройка, — сказал Егор осторожно, подбирая слова. — Много лет. Дома. Понять, как устроено. Найти, что сломано. Чинить… малым.

— На родине, значит, — сказал Зольтер, глядя на него уже иначе. — Далеко это, я так понимаю.

— Дальше некуда, — коротко ответил Егор.

Зольтер не стал расспрашивать. Предложил дело:

— Мастерским вечно не хватает рук на нестандартную технику. Разовые заказы, неофициально. Платить буду деньгами.

Егор думал недолго. Такой шанс второй раз не придёт.

— Документов нет, — сказал он прямо. — Первая проверка, и нет твоего мастера. Работать могу. С бумагой. Хоть какой.

Зольтер присмотрелся к нему. Бракованный торговался. Сидел на свалке без имени и торговался.

— Тогда сделаем иначе. Оформлю тебя временным техническим консультантом при мастерской. По внутренним правилам это не требует полноценной регистрации, только допуск, который я могу выписать сам. Не постоянное решение, но продержится, а заодно даст время накопить на настоящие документы.

Он выписал разрешение прямо на месте: вбил строку в планшет мастерской и приложил к нему чистую карточку-заготовку. Вышло менее подробно, чем в настоящем документе, но для проверки вроде той, что устраивал Дессен, хватало.

— Зачем? — не удержался Егор. — Я… чужой.

Зольтер устало потёр переносицу.

— Толковых рук не хватает, а система душит именно их. Я не борец. Просто видел, как она это делает.

С того дня Зольтер стал появляться чаще, каждый раз с заказом. Платил честно. Почти всё Егор отдавал в общую кассу, на настоящие документы: допуск Зольтера держался до первой серьёзной проверки.

Мар'Ива, узнав о заработке, только хмыкнула.

— Технарь платит бракованному деньгами, — заметила она однажды, пока они чинили прохудившуюся крышу подвала. — Так не бывает.

— Руки, — ответил он. — Руки… полезные.

— Руки он мог взять и так. — Она прижала лист коленом. — Мог и никуда тебя не вписывать. Вписал. Значит, ему от тебя тоже что-то надо. Узнай что, пока не поздно.

Он не нашёл, что ответить.

К исходу пятьдесят третьего дня денег на документы набралась почти треть.

Глава 5

Глава 5. Жар

На пятьдесят шестой день Тарн не встал.

Лиа тронула его лоб и отдёрнула руку, как от плиты.

— Горит.

Мальчишка лежал на матрасе, свернувшись, и мелко трясся. Глаза открыты, мутные. На вопросы отвечал невпопад. Попросил пить, выпил кружку, через минуту его вывернуло на пол.

Кеш стоял над ним и тёр колено. Руки у него дрожали. Такого Егор ещё не видел.

— Сколько? — спросил Егор.

— С ночи, — сказала Лиа. — Думала, пройдёт. Здесь всегда думаешь, что пройдёт.

Медпункт был один на весь Южный сектор. Бывший склад с прорубленными окнами. Очередь начиналась за два квартала.

Егор нёс Тарна на руках. Мальчишка был лёгкий, как охапка хвороста, и горячий насквозь, через куртку. Лиа шла рядом, держала его за пятку, как будто это что-то меняло.

Очередь не двигалась. Люди сидели на земле, на ящиках, привалившись к стене. Старуха с рукой, замотанной грязной тряпкой. Мужик, который кашлял так, что сгибался пополам. Женщина с младенцем, который не плакал.

— Сколько ждать? — спросил Егор у парня в хвосте.

— Я тут со вчера.

У двери стоял санитар. Технарь, узор на запястье, чистый халат. Выходил раз в полчаса, окидывал очередь взглядом, выбирал.

— Ты. Ты. — Двоих молодых мужиков. Кто быстрее вернётся к норме.

Остальных не видел.

— Он же ребёнок! — Лиа шагнула к нему, когда он выглянул в третий раз. — Горит весь!

Санитар посмотрел на Тарна. Одну секунду.

— Дети в общем порядке. Детская квота на неделю выбрана.

— Какая квота?!

— Норма. — Он уже поворачивался. — Не я придумал.

Дверь закрылась.

Лиа стояла перед ней молча. Егор видел её спину и понимал, что сейчас она либо ударит в эту дверь кулаком, либо сядет на землю и больше не встанет.

Она не сделала ни того, ни другого. Повернулась.

— Домой.

— Есть лекарство, — сказал вечером Грэм. Пришёл сам, узнал от Жоста. Сел на ящик у матраса, посмотрел на мальчишку. — Жаропонижающее. Технарское. Сбивает за сутки. На рынке у Сита бывает. Из-под полы.

— Сколько?

Грэм назвал.

На матрасе всхлипнул во сне Тарн. Эту сумму они откладывали на документы Егора больше двух недель.

— Берём из этих, — сразу сказал Егор. — Бумаги подождут.

— Нет. — Лиа.

Все посмотрели на неё.

— Документы для тебя всё. Без бумаг тебя возьмут на первой проверке. А тебя возьмут, и нас с тобой. Всех. — Она встала. — Я сама.

Она ушла за занавеску, в свой угол. Вернулась с тряпочкой. Развернула на ладони.

Серьги. Две маленькие, тусклые, из белого металла, с синими камешками.

— Мамины, — сказала она. Ни к кому. — Единственное, что от неё. Прятала от стражей всю жизнь.

— Лиа… — начал Кеш.

— Молчи. — Сказала устало, без злобы. — Она бы сама отдала. Не задумалась бы.

Сит торговал в самом конце рынка, под навесом из обшивки. Толстый, лысый, с мокрыми губами. Покрутил серьги у лампы. Попробовал на зуб.

— Полдозы.

— Там камни, — сказал Егор.

— Стекляшки. Металл неплохой. — Сит бросил серьги на доску. — Полдозы. Хотите полную, несите ещё.

Лиа смотрела на серьги в его пальцах.

Егор шагнул к прилавку. Положил на доску руку ладонью вниз. И позволил броне проступить. Чуть-чуть. Одну тонкую чёрную плёнку по костяшкам. На секунду.

Сит посмотрел на руку. Потом на Егора. Мокрые губы сжались.

— Я слышал, — сказал Егор тихо, — что у тебя честные цены. Полная доза.

Сит пожевал губами.

— Полная, — сказал Сит. Отвернулся за склянкой.

На обратном пути Лиа сказала, не глядя:

— Не делай так больше. Из-за нас.

— Почему?

— Потому что он запомнил. А такие, как он, продают не только лекарства.

Егор промолчал. Она была права. Он это понял, ещё когда убирал руку.

Ночь была длинной.

Лекарство, горькое, коричневое, Тарн выплёвывал дважды. На третий раз Кеш держал ему голову, Лиа вливала по ложке, Мар'Ива гладила по волосам и что-то шептала, Егор не слышал что.

К середине ночи жар стал сильнее. Тарн бредил. Звал кого-то, кого Егор не знал. Потом вдруг ясно, отчётливо сказал:

— Егор, а на Земле краны до неба?

— До неба, — сказал Егор. Голос сел.

— Покажешь?

— Покажу.

Мальчишка улыбнулся и закрыл глаза.

Егор сидел у матраса и смотрел на часы. Стрелки ползли. Он считал вдохи Тарна. Четыре. Пять. Шесть. Каждый раз ждал седьмого. Седьмой приходил.

Он вспомнил, как на Земле сидел так же у постели отца. В больнице. Отец разбился с крана. Пять дней. Ему было шестнадцать, и он тоже считал вдохи. На пятый день седьмой вдох не пришёл.

Он никому здесь этого не рассказывал.

Под утро Тарн вспотел. Сразу, весь, будто его окатили водой. Лиа тронула лоб и заплакала. Беззвучно. Первый раз за всё время, что Егор её знал.

— Упал, — сказала она сквозь слёзы. — Упал жар.

Кеш сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел в потолок. Губы у него шевелились. Егор не знал, молится ли он кому-нибудь. На Роэне он не видел ни одного храма.

Мар'Ива уснула сидя, уронив голову Тарну на плечо.

Через три дня Тарн сидел, пил похлёбку и требовал рассказать про краны.

Лиа ходила с голыми мочками ушей. Никто об этом не говорил.

А через неделю, возвращаясь со смены, Егор увидел у рынка человека в чистом халате. Того самого санитара. Он стоял у лотка Сита и что-то ему передавал, плоскую коробку, плотно завёрнутую. Сит сунул ему в ладонь пачку.

Лекарства из медпункта. Те, на которые «квота выбрана».

Санитар поднял голову. Встретился с Егором глазами. Узнал, кажется. И не смутился ни на секунду. Спокойно спрятал деньги и пошёл по улице, чистый, прямой, с узором на запястье.

На Земле он бы подошёл. Взял за халат. Спросил.

Здесь он постоял ещё секунду и пошёл домой. Сит уже запомнил его руку. Второй раз было бы хуже.

Он ненавидел себя всю дорогу.

Страж подошёл к ней на шестьдесят второй день.

Мар'Ива торговала у старого Хеба в конце рынка. Точнее, сидела рядом, пока Хеб отвлекался, и перекладывала из его ящика в свой мешок мелочь со свалки, которую потом меняла по своим каналам. Хеб знал. Хеб брал свою долю. Так было всегда.

Страж был молодой. Лет двадцать. Броня чистая, новая: недавно на участке. Шлем он снял и держал под мышкой. Лицо обычное. Широкое. С веснушками.

— Ты с ним живёшь, — сказал он.

Мар'Ива не подняла головы.

— С кем?

— С немым. Который говорит как с кашей.

Она продолжала перекладывать.

— Не знаю такого.

— Знаешь. — Страж присел на корточки, чтобы быть с ней вровень. — Я видел. У Сита. Неделю назад. Он руку на прилавок положил. И по руке пошло чёрное. Как у нас на броне. Только у нас снаружи. А у него из-под кожи.

Мар'Ива замерла.

— Я не докладывал, — сказал страж. — Пока.

— Почему?

— Не знаю, что докладывать. — Он пожал плечами. — Скажу про бракованного с бронёй под кожей, меня в лазарет отправят, голову проверять. А не отправят, начнут копать. Найдут. Премию дадут. Может, даже на участок получше переведут.

Он смотрел на неё без злости, с расчётом: молодой парень прикидывал.

— Сколько? — спросила Мар'Ива.

Он улыбнулся облегчённо, словно боялся, что она не поймёт.

Назвал.

Это были все её деньги.

Своя заначка, не семейная. За восемь лет.

Она начала копить в четырнадцать. По монетке. Со свалки, с рынка, с Хеба. Прятала в щели за балкой под потолком, куда никто, кроме неё, не лазил. Никому не говорила. Ни отцу, ни матери. Даже Тарну.

Это были деньги на уход.

Однажды, думала она, она соберёт достаточно. Купит себе бумагу получше той, что Ворн обещал сделать Егору. Не бракованную. Технарскую, фальшивую. Уедет в другой сектор, где её никто не знает. Может, в порт. Может, дальше. Будет жить там, где не надо воровать фрукты с платформ и где страж на тебя не смотрит.

Она почти собрала. Ещё год. Может, два.

Она стояла в темноте подвала, на ящике, с рукой в щели за балкой. Пальцы нащупали свёрток. Тяжёлый. Восемь лет.

Внизу спали. Кеш сопел. Лиа во сне прижимала к себе Тарна: он ещё не до конца оправился после жара. Егор лежал на своём матрасе у стены, на спине, закинув руку за голову. Часы тикали у него на запястье.

Он чужой, сказала она себе. С другой планеты, появился неизвестно откуда. Вообще-то он нам никто. Его можно сдать и получить премию самой, вместо того стража. Или просто промолчать, и пусть страж сам решает. Это не её дело.

Она подумала про свою щель. Про другой сектор. Про порт.

Потом подумала про то, как он встал на колено у рынка. В первый день. Рядом с ней, парализованной, в грязи. Не зная ни языка, ни правил. Просто встал.

Она вытащила свёрток. Слезла с ящика.

Страж ждал там, где договорились. За старой котельной.

Она отдала свёрток. Он развернул, посчитал. Кивнул.

— Этого никто не видел, — сказал он.

— Никто, — сказала она.

— Если кто ещё спросит, я его не видел. Твоего немого. Никогда.

— А если кто-то из ваших тоже видел?

Страж подумал.

— Там только я стоял. Сзади. — Он сунул свёрток за пазуху. — Но ты ему скажи, пусть руку больше не кладёт. Не всегда там будет стоять такой, как я.

Такой, как я. Она чуть не рассмеялась. Такой, как ты, который берёт восемь лет чужой жизни за то, чтобы не открывать рот.

Но он действительно мог не брать. Мог просто доложить. Премия. Участок получше. Он выбрал её деньги. Это было, наверное, самое честное, что он мог сделать в своей броне.

Он надел шлем и ушёл.

Она вернулась домой к рассвету тихо. Легла на своё место.

Егор лежал на спине с открытыми глазами.

— Где была? — шёпотом.

— У Хеба. Товар разбирали.

Он смотрел на неё.

Она не отвела глаз. Врать она умела с шести лет. Лучше всех в квартале.

— Ладно, — сказал он. И отвернулся к стене.

Утром Лиа, перебирая пайки, спросила между делом:

— Ты что такая?

— Какая?

— Как будто у тебя что-то украли.

Мар'Ива засмеялась.

— У меня? Украли? Мама. Кто у меня что-то украдёт.

Лиа посмотрела на неё тем взглядом, каким смотрела на раны. Ничего не сказала.

Щель за балкой теперь была пустой. Иногда ночью она вставала на ящик и совала туда руку. Проверить. Как проверяют языком дырку от выбитого зуба.

Пусто.

Однажды она расскажет ему. Может быть.

Остальное собрали за неделю. Часть из заработков у Зольтера. Часть из того, что семья выгадывала на себе: урезали даже то немногое, что раньше позволяли.

Мар'Ива тоже принесла свою долю, и Егор сначала вскинулся.

Она молча выложила на ящик свёрток: мелкие исправные компоненты, аккуратно завёрнутые в тряпку.

— Выменяла у знакомых сортировщиков. За долю от продажи. Не ворованное.

— Свалка государственная. Всё, что на ней, считается имуществом Империи.

— Половина сектора так живёт. Комитету не до мелочи.

— Не хочу, чтобы ты рисковала из-за меня.

— Я рискую не из-за тебя. — Резче, чем стоило. Потому что это была правда только наполовину, а полуправду она ненавидела больше, чем враньё. — Я рискую, потому что сама решила. Ты мне не хозяин, Егор. И не единственная причина, по которой я что-то делаю.

Он замолчал. Она жила здесь свою жизнь задолго до того, как он свалился ей под ноги.

— Прости. Спасибо. За то, что сама решила.

Она коротко улыбнулась. Такие улыбки у неё были редкие, и он уже научился их ценить.

На шестьдесят восьмой день сумма набралась. Ворн взялся без проволочек.

Ворн снимал лицо сам. В своей мастерской, чулане без окон под лестницей старого склада. Посреди чулана стул. Напротив стула краденый служебный регистратор: ящик с линзой. Линза смотрела на Егора, как глаз.

— Не моргай, — сказал Ворн. — И не улыбайся. Бракованные на документах не улыбаются.

— Почему?

— Не знаю. Никогда не видел, чтоб улыбались. — Ворн нажал что-то. Щёлкнуло. — Ещё раз. Ты слишком ровно сидишь. Как Технарь. Ссутулься.

Егор ссутулился.

— Лучше. Теперь смотри так, будто тебе всё равно, что с тобой будет.

Егор посмотрел.

Ворн сказал, не отрываясь от линзы:

— Нет. Ты смотришь так, будто тебе не всё равно. Это видно. — Щёлк. — Ладно. Пусть будет. Таких тоже бывает. Иногда.

Он щёлкнул ещё раз. Потом ещё. Трижды, пока не остался доволен.

Уже убирая линзу, сказал:

— Знаешь, сколько я этих лиц снял? За тридцать лет?

— Сколько?

— Не считал. Сотни. — Ворн обернулся. — И каждый второй потом пропал. Через год. Через пять. Бумага от стражи не спасает. Бумага только откладывает.

— Тогда зачем делаешь?

Ворн пожал плечами.

— Потому что год есть год. Пять лет есть пять лет. Иногда человеку больше и не надо. Успеть что-то. — Он посмотрел на Егора. — Тебе, по-моему, надо.

Егор ничего не ответил.

Когда он уходил, Ворн сказал ему в спину:

— Ирган. Имя я тебе выбрал. Знаешь, что значит?

— Нет.

— Ничего. На старом наречии «тот, кого нет». — Ворн усмехнулся. — Хорошее имя для бумаги. Плохое для жизни. Постарайся, чтоб было наоборот.

Через неделю Егор держал в руках карточку. Лёгкая, пластиковая, с его лицом. Имя: Ирган. Происхождение: пограничный сектор на отшибе, куда базы данных дотягиваются через раз. Статус: бракованный, низший разряд, но полноправный.

— Спросят, отвечай просто, — сказал Ворн. — Родился в захолустье. Документы восстанавливали после пожара в архиве. Пожар был на самом деле, база подтвердит. Лишнего не выдумывай. Чем проще враньё, тем дольше живёт.

Вместе с карточкой он сунул Егору плоский флакон тёмного стекла с притёртой пробкой.

— Метку твою я видел. Сажа на жиру держится до первого дождя. А это краска. Двадцать дней держит. Мыло не берёт, щёлок не берёт. Холодная жижа из стока за час смоет. Подновляй раз в две-три недели. Флакона хватит на полгода.

Карточка почти ничего не весила. А с плеч будто сняли мешок, который он таскал два месяца и уже перестал замечать.

Имя. Чужое, купленное. Но система его признаёт.

— Ирган, — сказал он вслух. Попробовал на языке. — Сойдёт.

— Откликаться не забывай, — хмыкнул Кеш. — Дессен окликнет по документу, а ты стоишь как пень.

В тот же вечер Егор стёр сажу Мар'Ивы и навёл метку заново. Сажа сходила серыми катышками. Краска Ворна легла бледно и криво, как у всех, и через час уже не мазалась.

Дессен проверял раз в две-три недели. На этот раз глянул на карточку, провёл сканером, дождался зелёного огонька и пошёл дальше. Ни одного вопроса.

Егор смотрел ему в спину. Всё его право быть здесь, работать, дышать без страха умещалось в кусок пластика размером с ладонь.

Вечером на обороте квитанции, под рядами зарубок, он вывел не очередную черту. Целую строчку, корявыми местными буквами, которым его учил Тарн:

«День семьдесят пятый. Теперь у меня есть имя».