Порог Роэна

Вячеслав Корд

Порог Роэна

Глава 1

Порог Роэна

Серия «Сеть». Книга первая

Вячеслав Корд

Пролог. Точка опоры

Дождь начался в шесть утра. К полудню он стал тем, что бригадир соседей звал «плеванием небес»: мелкий, злой, лезет под любую куртку, сколько её ни застёгивай. Егор третий час стоял по колено в жиже. В ботинках давно чавкало. Он не замечал. Он смотрел на грунт.

— Трент! — надсаживался бригадир через котлован. Голос тонул в рёве техники. — Несущую рвёт!

Егор не ответил. Двадцать лет он смотрел на землю. Читал её, как чертёж. Карстовая воронка: геологи на неё рукой махнули, «Да ну, ерунда, работайте». Вот она и напомнила о себе. Сегодня. В дождь. Грунт шёл по линзе, вкось, поперёк слоя. Хуже не бывает.

— Эвакуация! — заорал он, защёлкивая карабин на страховке. — Саша, людей со дна! Витёк, технику наверх, живо!

Спрыгнул на нижний уступ. Под ногами хлюпнуло: грунт потерял сцепление. Подошвы почуяли раньше головы.

Люди побежали. Без паники, по-рабочему, быстро. Он полез последним. Проверил, все ли ушли. Кран стоит, стрела ровно. Опалубка держится. Грунт под ногами…

Грунт не шевелился.

Но он услышал. Нутром. Тихий треск, как от сухой ветки, только глубже. Будто под ним лопнула огромная кость.

— Трент, иди уже! — крикнул сверху Витёк.

Он поставил ногу на уступ.

И уступ исчез, как стёрли резинкой.

Под ногой была пустота. Чёрная, без дна.

Потом его скрутило. Выворачивало что-то под телом. Будто протащили через игольное ушко. В голове посыпалось невпопад. Лицо матери. Вчерашний звонок.

«Мам, я на вахту. Не жди, через месяц вернусь».

«Одежду тёплую возьми».

«Мам, там же юг».

Мать вздохнула в трубку. Потом: «Ну тогда звони».

Он хотел ответить ей прямо сейчас. Что всё нормально. Что просто упал. Сейчас встанет.

Но рта уже не было, и мыслей тоже. Было только падение, долгое, без конца.

Часть первая. ЧУЖОЙ

Глава 1. Чужое небо

Запах вернул его первым. Металл. Озон. Что-то сладковатое, как нагретый пластик. Во рту кровь.

Он лежал на чём-то твёрдом и тёплом. Бетон таким не бывает, мёрзлая земля тоже. Тёплое, как живое.

Глаза не открывал. Сначала проверил тело, привычка со стройки: сперва повреждения, потом уже вокруг. Руки целы. Ноги целы. Голова гудит, как с похмелья, но на месте. Рёбра держат, дышать можно.

Живой.

Открыл глаза и сразу зажмурился: слишком много света. Он шёл со всех сторон, мягкий, голубоватый. Ни ламп, ни стен, ни потолка.

Открыл снова, медленнее. Под ним была поверхность, не пол и не стена: матовый серый металл с перламутровым отливом. Такого он ни на одной стройке не видел.

Сел. Голову качнуло, несильно.

— Так, — сказал он вслух, хрипло. Собственный голос прозвучал чужим: воздух здесь был плотнее. — Чё за хрень.

Ответа не было.

Встал. Колени подогнулись: тяжесть непривычная, заметно больше земной. Помещением это назвать было нельзя. Стены, если это вообще были стены, уходили куда-то вдаль, ломаные, как смятый и криво разглаженный лист бумаги. Тени не было вовсе.

Карман, подумал он. Как воздушный карман в бетоне: пустота, которой не должно быть.

Шагнул. Поверхность держала вес молча, без скрипа.

Тогда он заметил нишу.

Аккуратное углубление в стене на уровне груди, слишком правильной формы для случайности. В нише лежало что-то.

Он остановился. Подходить не хотелось. Чуйка, которая берегла его на площадке, говорила: не трогай.

А ноги шли.

Он подошёл. В нише лежала сфера, чёрная, размером с кулак, матовая, без блеска. Пульсировала голубым, медленно, как сердце. Как маяк.

Он стоял над ней, не шевелясь. Что это, он не знал. Знал только, что уйти от неё не сможет.

Рука двинулась сама. Пальцы легли на поверхность: холодный полимер, живой на ощупь, будто под ним что-то дышало.

Ни жжения, ни вспышки. Просто сфера в ладони.

Он сжал сильнее.

Она вздохнула беззвучно, он почувствовал это ладонью. И распалась, как дым.

Из неё потянулись нити, тонкие, голубые. Вошли под кожу, в мышцы, в нервы.

Он дёрнулся. Больно не было. Было так, словно в стене всю жизнь торчала пустая закладная и в неё наконец что-то вставили.

Нити текли по руке, по плечу, по груди двумя разными потоками. Первый оседал плотным, тёмным слоем на коже. Второй уходил глубже, в голову, разворачиваясь сетью за глазами.

Броня. И что-то ещё. Позже он назовёт это нейросетью, за неимением слова точнее.

Он хотел закричать, но горло не слушалось. Да и кричать было незачем.

Зрение поплыло. Он видел пространство иначе: стены кармана тускло-красными, пол серым, а там, где полагалось быть небу, тянулась нить. Голубая. Живая. Уходила куда-то за спину и вела вперёд, туда, где стены расступались проходом.

Он не на Земле. Это он понял первым.

Вторым понял: то, что вошло под кожу, обратно не выйдет. И вошло оно не одно, их было два.

Он посмотрел на руку. Кожа его. Морщины его. Шрам на указательном пальце тоже его. Но под кожей теперь бился второй пульс, не кровяной, тихий и голубой.

Что ты со мной сделала, подумал он. Сферы уже не было. Спрашивать было не у кого, разве что у того, что теперь сидело внутри.

Ответа не пришло. Нить в небе стала чуть ярче.

Он пошёл к проходу. Десять шагов. Пять. Три.

Остановился, обернулся. Карман не изменился: тот же ровный свет, те же ломаные стены.

Сюда я не вернусь, подумал он. Отметил, как отмечают в журнале.

И шагнул в проход.

Мир взорвался светом.

Боли не было. Просто слишком много сразу, как будто разбили мутное стекло, через которое он всю жизнь смотрел, и в глаза ударил полдень.

Он зажмурился, прижал руку ко лбу. Простоял так с минуту, привыкая, потом открыл глаза, сперва щёлкой, потом полностью.

Небо было перламутровым, с фиолетовым отливом по краю. На нём висели два солнца. Одно белое, в зените, ярче земного настолько, что смотреть на него было больно. Второе голубое, маленькое, низко над горизонтом, ползущее по пологой дуге. Тепла от него не было, только холодная стальная подсветка нижнего края неба.

Первый же шаг дался тяжело. Тянуло к земле сильнее, чем дома. Позже Кеш прикинет: в полтора раза. Привыкать пришлось долго. Он сделал несколько шагов, отдыхая через каждый третий, как после больничной койки. Потом сел прямо на землю: ноги не держали.

Воздух был плотнее и слаще земного, с металлическим послевкусием, как после долгой работы рядом со сваркой. Он подышал глубже, проверяя, не станет ли хуже. Не стало.

Он сидел, глядя на два солнца, и переваривал простую вещь: завалом на стройке это не было, бредом тоже. Над ним висело чужое небо, и под ногами была чужая земля.

Мысль о спасателях кольнула резко: как они копают, как Витёк орёт диспетчеру, как звонят матери. Он помотал головой, отгоняя картинку. Не время. Сейчас надо просто пережить час. Потом следующий.

Он проверил карманы куртки. Старая привычка: прежде чем решать, перебрать, что есть. Телефон разбит, экран в паутине трещин. Ключи бесполезны, но выбросить рука не поднялась. Зажигалка щёлкнула, работает. Мультитул цел. В кошельке паспорт, права, мятые купюры. Фотографию в паспорте, испуганную, постную, снятую второпях в переходе у метро, он разглядывал с минуту.

Убрал документы обратно. Здесь они не значили ничего, но выбросить всё равно не смог.

Он стоял на краю пустыря. Земля утрамбована до каменной твёрдости, у горизонта редкие пучки серебристой, слабо светящейся поросли. Дальше горы металлолома, местами оплавленные, местами в ржавчине незнакомого фиолетового оттенка.

Свалка. Огромная.

Он пошёл вдоль неё, не зная куда, просто чтобы не стоять на месте. Под ногами позвякивали обломки, стекло, проволока. Пару раз останавливался: кусок обшивки со знаками, которые почему-то сложились в слова: «Сброс. Не вскрывать». Он решил, что голова ещё гудит.

Через час или два (часов у него не было, а солнце тут двигалось иначе) он услышал гул. Далёкий, ровный, как трасса или завод.

Пошёл на звук, держась ближе к грудам металла. Открытое пространство инстинктивно казалось плохой идеей.

К вечеру горы мусора начали редеть. Он вышел к дороге. Не асфальт: тёмный, слабо светящийся по краю материал, идеально гладкий. По ней скользили обтекаемые капсулы без колёс. Выше, в воздухе, плыли грузовые платформы без видимых опор.

Он присел за грудой ржавых листов. Минут через тридцать увидел людей, вернее, тех, кто был на людей похож.

Двое шли по обочине, тихо переговариваясь. Мужчина высокий, с лицом настолько правильным, что оно казалось нарисованным: ни поры, ни морщины, ни малейшей асимметрии. Женщина рядом моложе, с волосами, светившимися изнутри слабым золотистым светом.

Что с ними не так, он понял не сразу. Глаза слишком яркие, как линзы. Движения слишком плавные. Живое тело так не ходит. Так ходит хорошо смазанный механизм.

Он отступил, задел ногой обшивку, и та лязгнула.

Мужчина остановился. Голова повернулась в его сторону плавно, по рассчитанной траектории. На миг показалось: взгляд прошёл прямо сквозь груду металла.

— Бракованный, — сказал мужчина ровным, без интонации голосом. — Вне зоны учёта.

Слов Егор не понял: язык был совершенно чужим. Но смысл дошёл, как если бы кто-то внутри головы наскоро, неуклюже переводил. Женщина уже подняла руку. В ней вспыхнул короткий жезл, засветившийся тревожным голубым.

— Вызов стражи. Возможная аномалия.

Он не стал ждать развязки. Развернулся и побежал вглубь свалки, тяжело, неуклюже, проваливаясь в непривычную гравитацию, петляя между грудами металла.

Голубой луч срезал край ближайшей кучи. Искры брызнули в стороны. Он не оглядывался, бежал, пока не заломило лёгкие и сердце не забилось в горле.

Остановился, когда звуки погони стихли в общем гуле дороги.

Сел прямо на землю, спиной к холодному металлу. Отдышался. Руки тряслись.

— Ладно, — сказал он вслух. — Ладно, Трент. Разбираемся по порядку.

Сначала обстановка, потом план, потом действие: порядок любой новой площадки. Обстановка была ясна. Чужая планета, развитая цивилизация, и он здесь чужой. Настолько, что в него стреляют без вопросов.

Он дождался темноты, того подобия сумерек, что наступает, когда белое солнце садится, оставляя небо голубому. Всё вокруг стало лиловым.

Ночь пришла холоднее дня. Куртка не спасала, через час он уже мёрз. Развёл костёр из обломков пластика и щепок от деревянных поддонов. Горело неохотно, чадило, но грело.

Огонь горел голубым. Даже огонь тут был не такой.

Тут его и накрыло. Он подумал о матери, о звонке, который она наверняка уже получила. О Витьке, о Саше. Копают ещё или уже списали в пропавшие без вести.

Подбросил щепок в костёр. Пережить эту ночь. И следующую.

Потом посмотрел на руку. Чёрного на ней не было: слой ушёл под кожу ещё в кармане. Он попробовал позвать его. Ничего. Ещё раз, злее. На кончиках пальцев проступило чёрное, на секунду, и ушло. Значит, слушается. Не сразу, не охотно, но слушается.

Спал урывками, вздрагивая от каждого звука и хватаясь за мультитул, как будто лезвие могло что-то изменить.

К рассвету (оба солнца поднялись почти одновременно) он был вымотан так, что не чувствовал холода. Костёр прогорел. Он поднялся, размял ноги и пошёл дальше вдоль края свалки, подальше от дороги.

Через час-другой блужданий вышел к трущобам.

Он не сразу понял, что это жильё. Низкие коробки, в два этажа от силы. Тёмный, чуть светящийся материал вперемешку с ржавым железом. Дерево только на косяках и подоконниках, по чуть-чуть. Дорогое, значит.

Проходы между домами узкие, местами не разойтись плечом к плечу. Пахло сыростью, гарью, прокисшей едой. И поверх всего немытым телом. Так пахнет везде, где не хватает воды. Он это знал по вахтовым общагам.

Он шёл медленно. На него не смотрели. Некогда.

Одежда чиненая-перечиненная. Обувь самодельная. Лица серые, обветренные, состаренные недосыпом больше, чем годами.

Дети попадались реже. Тощие, быстрые, ныряли между домами так, как ныряют те, кому часто приходится удирать. Один мальчишка на бегу глянул на него, прикинул, добыча или угроза, и пропал за углом.

На одной из узких улочек он остановился.

У низкой платформы с ящиками синеватых, в серебристых прожилках плодов стояла девушка лет двадцати, худая, коротко стриженная, с усталым, настороженным лицом. Она быстро, почти незаметно схватила плод и сунула под полу рваной куртки.

Не успела сделать и трёх шагов, а за спиной уже были двое в текучей чёрной броне, угловатой, тяжёлой, совсем не похожей на гладкую пару с дороги.

— Стой! — крикнул один, вскидывая жезл.

Девушка рванулась вперёд. Поздно. Голубой луч ударил её в спину, и она осела на землю резко, будто из тела разом выдернули кости.

Он смотрел секунду. Не твоё дело, сказал внутри трезвый голос, тот самый, что держал его на площадке. А ноги уже несли вперёд.

Подбежал, упал на колено. Она дышала часто, неглубоко, глаза открыты, но смотрели в одну точку.

Ближний страж повернул к нему забрало.

— Бракованный. На колени. Руки за голову.

Слов он не понял, смысл дошёл сам. Он не подчинился. Ударил плечом снизу, в корпус, как на стройке сбивал с ног дурака, шагнувшего под стрелу.

Страж пошатнулся тяжелее, чем он рассчитывал: броня весила немало. Жезл дёрнулся в сторону, луч ушёл в кучу мусора у стены.

Он не стал ждать повторной попытки. Подхватил девушку под мышки, потащил в переулок, петляя так же бестолково, как накануне на свалке.

Крики позади стихли в общем гуле улиц. Минут через десять девушка на его руках начала приходить в себя.

— Пусти, — прохрипела она.

Он опустил её у стены низкого дома. Она села сама, глянула на него сначала настороженно, потом с откровенным недоумением.

— Сзади ещё могут быть, — сказал он. — Пошли, покажи, куда.

И тут же сообразил: она не поняла ни слова. Для неё русский был просто шумом. Он показал рукой назад, на переулок, потом на неё: куда?

Она смотрела пару секунд, потом махнула рукой.

— Туда. Быстро.

Дверь вровень с землёй вела в подвал, тесный, тёмный, сырой, освещённый слабым голубоватым светом от самих стен.

— Ты сумасшедший, — сказала она, отдышавшись. — Зачем вмешался? Меня бы, может, и отпустили через час, после проверки. А тебя за нападение на стража могут списать вообще.

Он понял каждое её слово и не смог ответить ни одним. Пожал плечами. Кивнул на дверь, на улицу за ней: увидел и пошёл. Больше объяснить было нечем.

Она посмотрела внимательно, как читают по лицу.

— Ты не роэнец. Узора на коже нет. Имплантов нет. Глаза обычные. Совсем другой.

Он ткнул себя пальцем в грудь.

— Егор. — Подумал и добавил, уже ни на что не надеясь: — С Земли.

Второе слово она, конечно, не поняла. Первое повторила с трудом, с горловым призвуком: «Йегор». Потом коснулась своей груди.

— Мар'Ива.

Минут через двадцать в подвал спустились остальные, по одному. Даже в собственный дом здесь входили с оглядкой.

Первым мужчина лет пятидесяти. Худой, жилистый, чуть припадает на одну ногу. Глаза цепкие: с порога обшарили чужака, куртку не местного кроя, чистую кожу без узора.

— Кеш, — представился он коротко, наклонив голову вместо рукопожатия. — Отец.

За ним вошла женщина с рабочими руками и спокойным, усталым лицом.

— Лиа, — сказала она, окинув Егора быстрым взглядом. Так смотрят на раны, а не на людей. — Ты ранен?

Он понял и помотал головой.

Последним прибежал мальчишка лет двенадцати, тощий, взъерошенный. Замер в дверях, разглядывая Егора, как чудо, которое можно потрогать.

— Тарн, — сказала Мар'Ива. — Брат.

Рассказывала Мар'Ива быстро, вполголоса. Кеш слушал молча, задавал только практические вопросы: сколько стражей, какая улица, видел ли кто ещё. Когда она закончила, Кеш потёр больное колено.

— Ты вытащил её. Спасибо. Здесь так не делают. Обычно проще пройти мимо, чем рисковать собой ради чужого.

Егор кивнул. Объяснить всё равно бы не смог. Двадцать лет он не проходил мимо, если на объекте кому-то плохо. За сутки такое не отучишь.

Лиа разогрела на плитке похлёбку из таких же синеватых плодов, разбавленных чем-то вроде крупы. Пахло странно. После суток без еды пахло вкусно.

— Ешь. Выглядишь так, будто не ел целый день.

Он не ел со вчерашнего утра. Ел жадно и старался, чтобы это было не слишком видно. Семья смотрела на него, как смотрят на бродячего пса, которого впустили погреться: жалко, а вдруг укусит.

— Твоя мать знает, где ты? — спросила вдруг Лиа, без перехода.

Он остановился с ложкой на полпути.

Сказать он не мог. Да и что тут скажешь. Он покачал головой. Лиа поняла.

Она ничуть не удивилась.

— Значит, плачет. А ты жив. Это, в общем, главное, что тут можно сказать.

Он не нашёл ответа. Продолжил есть. Что-то в груди, сжатое с самого кармана, чуть отпустило.

Ночевать оставили в подвале, на продавленном матрасе. Из расчёта, объяснил потом Кеш. Выгонишь, возьмут патрули. А лишний труп на совести никому не нужен. Даже чужой.

Перед сном Кеш протянул ему потёртую вещь, округлую, металлическую, на кожаном ремешке.

— Держи. Часы. Механические, ещё деда. Электроника у бракованных не всегда надёжна, а эти ходят тридцать лет. Тебе нужнее: без счёта времени тут быстро теряешь голову, особенно не местному.

Егор взял осторожно. Циферблат простой, две стрелки, мелкая шкала по краю. Такие могли бы лежать у деда в серванте. На Земле.

— Спасибо, — сказал он по-русски, и слово вышло весомее обычного. Кеш слова не понял. Остальное, кажется, понял.

— Заводи каждый вечер, — сказал Кеш. — Тогда не подведут.

Он повертел часы в руках. Тяжёлые, настоящие. Первое, что в этом мире стояло твёрдо.

Завёл. Выставил стрелки на глаз по местному времени. И решил с этого дня считать дни. День первый. Зачем, он и сам бы не сказал. На стройке всё начинается с журнала. Пусть и здесь будет журнал.

Он лежал на продавленном матрасе и слушал, как тикают на запястье чужие, но уже свои часы. И уснул по-настоящему, чего с ним не случалось почти двое суток.

Он не знал, что где-то наверху, в чужой базе, уже висит строка: «Вне учёта. Возможная аномалия».

Глава 2

Глава 2. Норма

Проснулся от стука в дверь: сосед звал Кеша на смену. Часы показывали раннее утро.

День второй, подумал он. Глупо. Но с числом было легче.

Кеш уже собирался, деловито, без лишних движений. Лиа жарила на железном листе вчерашние плоды. На вкус как подгоревшая картошка.

— Работать пойдёшь с нами, — сказал Кеш, не спрашивая. — Свалка всегда принимает лишние руки, а бракованному без документов больше некуда податься. Заодно присмотрят люди Грэма. Старик свой на этом участке, разберётся, что ты за птица.

Егор не спорил. В подвале он бы за день сошёл с ума: думал бы про дом.

Перед выходом Лиа молча замотала ему правое запястье серой тряпкой.

— Многие так ходят, у кого метка кривая. Стыдятся.

Под тряпкой у него не было ничего.

Свалка Южного сектора открылась перед ним целиком, накануне он видел только край. Низина в несколько километров, забитая металлом, пластиком, стеклом, над которой уже роились дроны-сортировщики.

— Не лезь под манипуляторы, — предупредил Кеш. — Дронам всё равно, кто на пути, человек или мусор. Норма важнее.

Работа выматывала сильнее, чем казалось со стороны. Металл в одну кучу, пластик в другую, стекло в третью. Всё, что подавало признаки электроники, нести к столу пожилого мужчины по имени Грэм.

Руки у старика заметно дрожали: то ли возраст, то ли, как объяснил позже Кеш, неудачно прижившиеся когда-то наниты. Грэм оглядел Егора дольше, чем требовало знакомство, и буркнул одно слово:

— Садись.

Весь день Егор разбирал электронику рядом с ним. Принцип тот же, что на стройке: сначала структура, потом детали.

К обеду он показал соседу по куче, неразговорчивому сортировщику Жосту, замыкание на снятой плате, ткнул пальцем в почерневший контакт. Жост разглядывал контакт с минуту, потом молча кивнул. С того момента начал изредка подкидывать ему находки поинтереснее.

Обеденный перерыв прошёл на краю рабочей зоны. Десятки сортировщиков сидели прямо на земле со скудными пайками.

Как здесь устроена оплата, Егор узнал позже, недели через три, когда уже мог спросить. Коряво, по слову, показывая на серые брикеты в чужих руках.

— Оплата, скажешь тоже, — хмыкнул тогда Жост. — Норма. Сдал вес, получил паёк и очередь на воду. Не сдал, паёк урезают. — Он мотнул головой на дрон, который как раз пронёс над ними связку прутьев. — Дрон дороже нас.

— Деньги?

— Есть, — подсел Грэм со своим пайком. — Только у бракованных их почти не бывает. Настоящие деньги у Технарей и выше. Мы работаем за паёк, воду и крышу, если повезёт с бараком.

— Болеть? Рука… сломал?

Грэм невесело усмехнулся, глядя на собственные дрожащие пальцы.

— Медпункт один на весь сектор, очередь на месяцы. Лечат сначала тех, кто быстро вернётся к работе. Старику вроде меня разве что обезболивающее выдадут, и то не всегда.

— Технари?

— Своя медицина, получше, — сказал Грэм. — С приборами. А у Избранных наверху, говорят, рана заживает за час. Может, и врут.

Сдельщину Егор понимал прекрасно. Только на земной стройке невыполнение нормы означало меньшую премию, а здесь голод.

В первый вечер он вернулся вымотанным: ноги гудели сильнее, чем после самой тяжёлой земной смены. Гравитация съедала силы быстрее, чем он рассчитывал.

Лиа молча поставила перед ним порцию побольше. Отложила от своей, он заметил не сразу. Заметил, хотел возразить.

— Ешь. Голодный сегодня, лежачий завтра. А хоронить я устала.

Тарн вернулся со своей смены (детей тоже пристраивали на разбор мелкого мусора) и засыпал его вопросами. Особенно его занимало, правда ли, что Егор поднял на кучу металла лом тяжелее самого Тарна.

Егор понял. Показал руки: мол, привычные. И невольно улыбнулся.

Перед сном он завёл часы. Второй день. Норма сделана. Значит, завтра будет паёк.

Мысль была маленькая. Как раз по размеру. Больших он пока не вынес бы.

Понимать он начал сразу. Говорить не получалось.

С первого дня внутри головы кто-то переводил смысл. Страж говорил «бракованный», и Егор знал, что это значит, раньше, чем успевал подумать. Лиа спрашивала «ешь», и рука сама тянулась к миске. Нейросеть сидела за глазами и тихо, неряшливо, с запозданием раскладывала чужую речь на понятное.

Но это работало только в одну сторону.

Открыть рот и сказать не выходило. Язык не слушался. Звуки у роэнцев были другие, горловые, с придыханием, с двумя видами «р», которые Егор не различал вовсе. Он пробовал повторить за Лиа простое «спасибо», и Тарн падал со смеху на матрас.

— Ты сказал «вонючая яма», — объяснил мальчишка, отдышавшись. — Почти так. Одна буква.

Читать он мог. Что это не голова гудит, он понял на третий день, у колонки: закорючки на табличке вдруг сложились в слова. «Две фляги в одни руки. Нарушение карается лишением очереди». Нейросеть читала всё: вывески, этикетки на пайках, бирки на ящиках.

Он никому не сказал. Бракованный без школы, который читает имперские таблички, уже не немой дурачок. Такого здесь назовут чужим, а чужих сдают. И ещё одно он знал со стройки: кто читает бумаги, которые при нём не прячут, тот на шаг впереди. Пока об этом не знают.

Первую неделю он был немым.

Это оказалось хуже, чем он думал.

На свалке было ещё ничего. Работа руками объясняется руками. Грэм показывал, Егор делал. Жост вообще говорил так мало, что они с Егором были почти на равных.

Хуже было снаружи.

На третий день Лиа отправила его за водой. Одного. Колонка в двух кварталах, очередь. Егор знал, где встать, знал, сколько брать. Всё знал.

Перед ним стоял мужик. Здоровый, в засаленной куртке. Когда подошла его очередь, он набрал две фляги, потом третью, потом полез с четвёртой.

Сзади загудели. Очередь длинная, вода по часам. Кто-то крикнул. Табличку над колонкой Егор прочёл ещё в очереди: две фляги в одни руки.

Мужик обернулся. Увидел Егора, чужого, с тряпкой на запястье, в странной куртке. Сказал что-то.

Нейросеть перевела: «Чего уставился, пустоглазый?»

Егор хотел ответить. Спокойно. Как на стройке отвечал тем, кто лез без очереди на бетонный узел: «Мужик, две фляги. Тут все ждут». Он знал, что сказать. Знал до последней интонации.

Открыл рот. Вышло: