Шторм. Нет пути назад

Петрович посмотрел на эту кучу, потом на чистоту вокруг. Контраст был разительным.

Елена тем временем скрылась в соседнем отсеке и через несколько секунд вернулась, неся два больших серых мешка. Это были защитные костюмы — разработка институтов «Рассвета». На ощупь материал напоминал плотный шёлк. совмещённый с наждаком, но Елена сказала, что внутри — слои полимерного геля и нанотрубок, способные остановить альфу и бету лучше, чем двадцать сантиметров свинца.

Петрович присвистнул, постучав костяшкой пальцев по материалу. — Ну и броня... Прямо как в тех фильмах про звёздные войны. Только вот интересно, насколько она крепкая-то на деле, а не на бумаге. В «красной» зоне можно загорать и ничего не будет?

— Если соберётесь загорать, берите с собой дозиметр и молитесь, чтобы не пошёл дождь, — Елена позволила себе лёгкую усмешку, но глаза остались серьёзными. — Эти костюмы не магия. Они дают вам час-полтора в «красной» зоне при нормальных условиях. Не больше. И только если на вас нет открытых ран, а швы не повреждены. Мы тестировали их в эпицентрах, но каждая зона уникальна. Так что… временно рассчитывать на них в красной зоне можно, но полагаться надолго — нет.

Она положила мешки на стол, развернула один из костюмов, показывая внутренний слой:

— Смотрите. Трёхслойная структура: внешний слой — кевларовая основа с гидрофобной пропиткой, средний — гель с нанотрубками, внутренний — мягкий сорбент. Вес — около четырёх килограммов. Ваши самоделки весят все тридцать-сорок и защищают вдесятеро хуже. Так что выбор за вами.

Петрович крякнул, но в его взгляде читалось уважение:

— Да шучу я, шучу, — ответил Петрович. — Оно и так понятно. Давай, показывай, как это чудо надевать.

Он уже потянулся к висящему на стойке серому комбинезону, но Елена резким движением руки преградила ему путь.

— Стоять. Сначала в душ. Раздеться догола. Санитарная обработка всего тела.

— Чего? — Петрович нахмурился, инстинктивно прикрываясь рукой. — Мы же разделись. Чистые, как младенцы. — Он опустил взгляд на замызганное, протёртое в нескольких местах термобельё, на тёмные пятна пота, на въевшуюся в ткань грязь. — Ну, почти.

— Вы пропитаны подвалом, потом, Виктор Петрович, — голос Елены оставался бесстрастным, без тени осуждения. Просто констатация факта. — Ваша кожа сейчас — рассадник бактерий, которые в замкнутом цикле скафандра устроят вам сепсис через несколько часов. Плюс, я не хочу, чтобы внутренние сенсоры забились вашим… прошлым.

Она нажала ногой на едва заметное углубление в стене. С тихим шипением открылся приёмник мусора — аккуратное окошко из нержавейки, готовое принять всё, что они пожелают отправить в небытие.

— Старое бельё — туда, — Елена кивнула на приёмник. — В утилизатор.

Петрович посмотрел на своё термобельё, на штопку, наложенную Верой Павловной, на протёртые локти. В этом тряпье была часть их жизни. Часть подвала. Часть его самого. Выбросить это в железную пасть утилизатора было почти кощунством.

— Вон там, — Елена указала на узкую матовую дверь в углу, которую Матвей раньше принял за шкаф. — Душевая. Внутри нажать на большую зелёную кнопку. Если требуется ещё воды, нажмите повторно. Марш мыться.

Она сделала паузу.

— По окончании я проведу медицинский осмотр и выдам вам новое бельё. Это в ваших же интересах.

Петрович переглянулся с Матвеем. Медицинский осмотр. Голыми. Перед ней.

— Я отвернусь, — добавила Елена, и в голосе её впервые проскользнуло что-то похожее на понимание.

Она демонстративно прошла вглубь помещения, села на разложенную кровать, потянулась к стене и выдвинула из неё раздвижную ширму. Лёгкая, почти невесомая конструкция бесшумно отделила её от них, полностью скрыв за матовой тканью.

Петрович выдохнул. Посмотрел на дверь душевой.

— Ну что, молодой, — сказал он с кривой усмешкой. — В рай попадём — отмоемся.

Матвей кивнул, но усмехаться не стал. В его голове крутилось одно: горячая вода. Настоящая горячая вода. Он не помнил, когда мылся в последний раз. Не обтирался влажной тряпкой, экономя каждую каплю, а именно мылся.

Матвей зашёл первым.

Это был тесный вертикальный бокс, больше похожий на гроб или душевую кабину на подводной лодке. Металлические стены, матовый пластик панелей, минимум пространства — ровно столько, чтобы стоять, почти не двигаясь. Он плотно закрыл за собой дверь, повернул ручку, фиксируя положение. Щелчок — и он оказался в полной изоляции от внешнего мира.

Нажал зелёную кнопку.

Наступила тишина. Короткая, обманчивая пауза, за которой последовал резкий, оглушительный шелест воды. Не ледяной, не ржавой, не той скудной, тепловатой жижи, к которой он привык. Вода была пронзительно горячей, пахнущей чем-то тонким, аптечным, обжигающе чистой. Струи били со всех сторон — сверху, сбоку, снизу, казалось, из каждой точки этой тесной кабины, сбивая с ног, заставляя хвататься за стены.

Матвей прислонился лбом к холодному пластику, чтобы устоять, и зажмурился.

Он стоял так, прижавшись к стенке, и чувствовал, как с него стекает серая, почти чёрная жижа. Она текла по плечам, по груди, по ногам, уходя в сливное отверстие под ногами. Это была не просто грязь. Это был пепел надежд, пот бессонных ночей, въевшийся запах подвала, который, казалось, стал частью его кожи. Вода смывала слой за слоем его прежнюю сущность — «крысу», выживальщика, человека из подвала. Ту самую личину, которую он носил пять лет, не снимая.

На мгновение ему стало физически страшно. А если смыть всю эту грязь, под ней окажется пустота? Останется ли что-то, что можно потом назвать «Матвей»? Или он был только этим — слоем грязи, страха и отчаяния?

Вода продолжала бить, горячая, неумолимая, очищающая.

Процедура длилась не больше двух минут. Автоматика отключила воду, и на него обрушился поток тёплого, стерильного воздуха. Он сушил кожу до скрипа, до ощущения, что с него содрали верхний слой. Матвей стоял, не двигаясь, пока поток не стих.

Когда он вышел, кожа горела. Она была непривычно розовой, тонкой, уязвимой. Он чувствовал каждую молекулу воздуха на её поверхности. Каждое дуновение отдавалось мурашками.

Петрович ждал его с усмешкой.

— Держи, — он протянул Матвею новые трусы — мягкие, чистые, пахнущие той же стерильной свежестью. — Елена выделила.

Матвей молча взял, оделся. Петрович уже нырнул в бокс, и дверь за ним закрылась.

Сначала раздался гул моторов, потом шелест воды, а затем — приглушённые крики:

— Горячо! Мать вашу! Горячо!

Первые секунды он фыркал, покрикивал, ругался сквозь шум воды. А потом затих.

Матвей стоял, прислонившись к стене, и слушал тишину. Только гул вентиляции да редкие всхлипы воды в трубах.

Через несколько минут дверь бокса приоткрылась. Петрович высунул мокрую руку, блестящую от чистоты, и прошептал:

— Матвей... подай трусы.

Голос его звучал непривычно — тихо, почти растерянно. Без обычной командирской хрипотцы.

Матвей протянул ему свёрток. Рука исчезла, дверь закрылась. Ещё через минуту Петрович вышел.

Он молчал.

Старый вожак, всегда собранный, грубоватый, несгибаемый, выглядел сейчас растерянным. Почти беззащитным в своей новой, болезненной чистоте. Кожа его тоже горела розовым, волосы, ещё влажные, торчали в разные стороны. Он посмотрел на свои руки — ладони, покрытые старыми мозолями, но без привычного чёрного налёта копоти, без въевшейся в прожилки грязи под ногтями.

Тишина.

Потом он тихо, беззвучно хмыкнул. Сам себе.

Матвей понял этот звук. Это было не удивление и не радость. Это было признание: под грязью они всё-таки есть. Какие-никакие, а есть. И теперь это предстояло показать Елене. Без прикрас. Без доспехов. Без грязи.

— Столько воды ушло на меня, — он закачал головой. — Надеюсь, она будет очищена и заново использована. — Он продолжал осматривать себя. — Словно заново родился, — прошептал он, и в его голосе не было сарказма. — Только кожа теперь как у девственницы. С непривычки об пепел поцарапаться боязно. — Он улыбнулся. — Ну всё, мы готовы к осмотру, доктор! — громко, с подколом обратился он к Елене за ширмой.

Она приняла вызов без единой эмоции на лице. Сдвинула ширму. Молча повернулась, достала с полки металлический баллончик-распылитель, плоский флакон с янтарной жидкостью, рулон ваты и стерильную марлю, упакованную в пластик.

— Подходите по одному, — её голос был ровным, как голос автомата. — Необходим осмотр. Раны, нагноения, воспаления. Всё нужно обработать, прежде чем облачиться в скафандры. Путь предстоит долгий, и малейшее раздражение под гермополотном за двое суток превратится в язву. Будет надёжнее и быстрее, если обработку сделаю я.

Петрович хмыкнул. Подошёл первый. Его торс, покрытый седыми волосами и старыми шрамами, дышал напряжением. Свежих повреждений почти не было, только жёлто-зелёный синяк на рёбрах да царапина на ключице, уже подживающая.

— Выставляюсь, — проворчал он, расставив ноги и положив руки на бёдра. — Ладно, доктор, работай.

Елена приблизилась, её движения были быстрыми и точными. Она осмотрела синяк, нажала пальцами по краям — Петрович даже не дрогнул. Затем обработала царапину пеной из баллончика, которая тут же загустела прозрачной коркой. Затем выдала ему пакет с комбинезоном.

— Следующий.

Петрович отошёл, с заметным облегчением, и коротко кивнул Матвею — мол, давай, не дрейфь.

Матвей, стараясь не смотреть прямо на Елену, медленно приблизился. Тело его, лишённое привычных слоёв одежды, казалось чужим, беззащитным. Кожа, ещё не остывшая после душа, горела розовым, и на ней, как на карте, проступала вся его жизнь последних лет. Худоба с проступающими рёбрами и острыми ключицами. Старые, синевато-жёлтые пятна — следы давних ушибов, уже забытых, но оставивших свою метку. Мозоли на плечах, въевшиеся в кожу, как вторые суставы.

Но главное, что привлекло взгляд Елены, были свежие повреждения. Глубокая, воспалённая ссадина на левом плече — там, где лямка рюкзака врезалась в тело день за днём, вытирая кожу до крови. И красная, мокнущая полоса на боку, чуть выше талии. Место, где свинцовая пластина их самодельного костюма натирала при каждом шаге, при каждом наклоне.

Елена склонилась, рассматривая их без тени брезгливости. Только холодный, профессиональный интерес врача, изучающего клинический случай. Она провела пальцем в перчатке рядом с раной, оценивая воспаление.

— Надо промыть. Будет больно, — предупредила она ровно, без тени сочувствия. Просто констатация факта.

Матвей стиснул зубы, кивнул.

Елена уже наливала жидкость из флакона на стерильную марлю. Резкий, химический запах антисептика ударил в нос, перебивая даже запах чистоты, оставшийся после душа. Она приложила марлю к ране, и Матвей почувствовал, как жгучая влага впитывается в воспалённую плоть. Рука его дёрнулась, но он сдержался, замер, только желваки заходили на скулах.

Елена работала быстро, уверенно, без лишних движений. Промыла, просушила, затем наложила на обе раны тонкую, почти невесомую полимерную плёнку. Она прилипла к коже, плотно облегая повреждения, изолируя их от внешней среды.

— Готово, — сказала она, откладывая использованные расходники в сторону. — Теперь можно одеваться.

Она подняла глаза, встретила его взгляд.

— В скафандрах будете чувствовать себя чище, чем за последние годы, — констатировала она. В тоне её не было ни сочувствия, ни насмешки. Только сухая, объективная констатация.

Матвей кивнул. Слова были не нужны.

Он отошёл, но в голове крутилось одно: она права. Чище, чем за последние годы. Это звучало почти как приговор. И почти как надежда.

«Чище, — прозвучал голос Жоры, — но не спокойнее.»

Глава 9

Процесс облачения в скафандры был быстрым. Костюмы мягко обхватили тело, подстраиваясь под рост. Никаких болтов с барашками, никаких скрипящих ремней. Никаких синих изолент и прокладок из камеры машины или велосипеда. Никаких тяжёлых баллонов. И никаких тяжёлых пластин, ограничивающих движение.

Новые комбинезоны «Рассвета» легли как вторая кожа. Серая, матовая ткань, мягкая и прочная на ощупь, с едва заметным рельефом встроенных систем. Костюм облегал тело, не стесняя движений. Матвей застёгивал молнию, чувствуя, как исчезает привычное давление на плечи, постоянный холод в пояснице. Вес в сравнении с их старыми конструкциями был мизерным. Он поднял руку — и она послушно взметнулась вверх, без привычного скрипа и сопротивления.

Затем настал черёд шлемов. Это были не обычные противогазы, не авиационные обломки со сколами, а цельнолитые, обтекаемые капсулы из матового пластика цвета хаки, с широким панорамным стеклом, охватывающим почти всё поле зрения. Процесс надевания оказался простым: нужно было лишь развести боковые фиксаторы, надеть шлем на голову и отпустить. Раздался мягкий щелчок стыковки с костюмом, и капсула обняла его голову с невесомой, идеальной плотностью — не сжимая, но и не болтаясь. Если нужно, можно было сдвинуть тяжёлое защитное стекло на затылок, освобождая лицо.

Матвей сделал первый вдох — и замер. Воздух внутри пах не резиной и затхлостью, а чистым пластиком и слабым, едва уловимым запахом озона, как после грозы. Он не хрипел, не свистел в ушах, и не приходилось с силой втягивать его, преодолевая сопротивление самодельных фильтров. Он был прохладным, чуть обогащённым и подавался бесшумной, ровной струёй прямо к лицу. Давление, вечный спутник их старых масок, исчезло. В этом шлеме не нужно было бороться за каждый глоток. Воздух просто был. Чистый, как в её лаборатории.

Матвей сделал несколько шагов по контейнеру. Движения были непривычно лёгкими, почти невесомыми. Мышцы, годами приученные таскать на себе свинцовый панцирь, напряглись впустую, отдаваясь глухой, фантомной болью. Его тело помнило вес, которого не было. Оно готовилось к борьбе с тяжестью, а её не было. От этого возникало головокружительное, опасное ощущение — будто можно взлететь. Будто потерян якорь, который всегда прижимал к земле, делал каждое движение осмысленным, дорогостоящим. В старом костюме ты не делал лишних шагов. Здесь... здесь можно было бежать, прыгать, тратить силы. И именно это было страшно. Технология дарила не только защиту, но и иллюзию избыточности. А в их мире любая избыточность была роскошью.

Петрович, казалось, чувствовал то же самое. Он не радовался лёгкости. Он двигался осторожно, пробно, как человек на протезах, проверяя каждый шаг на устойчивость. Его тело, могучее и кряжистое, в этом обтекаемом скафандре выглядело чуждо, как медведь в скафандре космонавта. Он ловил равновесие, которого не нужно было ловить. Старая тяжесть была его частью. Новая лёгкость — нет. Она была займом, который предстояло ещё оправдать.

Как только шлем был надет, по внутренней поверхности стекла вспыхнули тонкие, бирюзовые линии, очерчивая контуры видимого мира. В правом нижнем углу поползли цифры — 0.12 мкЗв/ч. Рядом замигал значок термометра с показателем +21°C. По периметру зрения возникли полупрозрачные информационные иконки, наведённые прямо на сетчатку. Это был проекционный дисплей. Удобный. И от этого пугающий.

— Ни черта себе… — в наушниках, встроенных в подкладку шлема, голос Петровича прозвучал так чётко и объёмно, будто он стоял не сзади, а говорил где-то прямо в затылке. — Я, кажись, вижу, как у тебя на шее пульс бьётся. А эта сетка… Это что, тепловизор что ли?

— Интегрированная система наблюдения «Око», — ответила Елена, уже облачённая в свой безупречный белый скафандр. Её голос входил в общий канал, чистый, без малейшей ряби. — Она выделяет контрастные объекты. Ярко-оранжевое или красное — биологический источник тепла. Фиолетовое и синее — аномальные скопления радионуклидов или сильные магнитные аномалии. Не заходите в синие и фиолетовые зоны без особой на то надобности.

— А это что, температура за бортом? Иконка градусника, — Матвей кивнул на значок термометра, и его взгляд, следуя за движением глаза, автоматически выделил иконку, подсветив её.

— Внешняя температура и давление. Показатели вашего организма выводятся отдельно, на левой стороне дисплея. В случае критических изменений система подаст звуковой сигнал и выведет предупреждение.

— Погоди-ка… — Петрович ворочал головой, разглядывая новый мир, расчерченный цифрами и линиями. — А это что за кран с каплей? Неужели… вода тут есть?

— Система рециркуляции жидкости и терморегуляции, — пояснила Елена, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то вроде сдержанной гордости инженера. — Встроенный гидратор. Если почувствуете жажду, зафиксируйте взгляд на иконке и нажмите подбородком на нижний выступ. Система в том числе абсорбирует ваш пот и использует его в системе жизнеобеспечения. Время от времени надо будет заправляться водой.

Матвей попробовал. На внутренней стороне стекла, в нижнем углу, мягко замигал символ капли. Он нажал. К его губам, точно угадав их положение, подъехала тонкая силиконовая трубка. Он сделал осторожный глоток — и снова поразился. Вода была прохладной, чуть подсоленной, без малейшего привкуса химии, ржавчины или тления. Она просто утоляла жажду. Бесшумно. Эффективно. Как всё в этом новом, пугающе совершенном мире, в который они теперь шагнули.

— Ну-ка, — хрипло сказал Петрович, роясь пальцами в перчатке по поясу скафандра. — Где тут эта… кнопка водопоя?

— Фиксируй взгляд на иконке, — напомнила Елена, не отрываясь от своего ноутбука.

Петрович уставился в нижний угол стекла. Иконка капли замигала. Он попытался нажать подбородком на выступ, но промахнулся. Снова. Третий раз. Раздалось недовольное бульканье.

— Чёрт, — пробормотал он.

Он собрался с духом, зажмурился внутри шлема для концентрации и резко ткнул подбородком вперёд. Раздался чёткий щелчок, и трубка плавно подъехала к его рту. Он сделал глоток — и фыркнул от неожиданности, поперхнувшись.

— Да это же… как из родника! — выдохнул он, и в его голосе прозвучало детское изумление. Он посмотрел на Матвея. — Минеральная? А ну-ка, ты попробуй!

Матвей, улыбнувшись, без проблем активировал свою систему, сделал глоток и кивнул.

— Гладко.

— Вот видишь! — Петрович снова уставился на свою иконку, будто бросив ей вызов. — У меня, видать, подбородок не той системы. Или скафандр зазнавшийся. Надо его к простоте приучить.

Он снова начал тыкаться подбородком, пытаясь то поймать трубку, то отправить её обратно, ворча себе под нос: «Ну давай, красавец… А теперь назад… Нет, не туда… Ах ты, железная дура…»

Елена, наблюдая за этим из-за своего монитора, не удержалась и обернулась.

— Виктор Петрович, — сказала она ровным тоном. — Это не тяжёлая техника, которую нужно заводить с толкача. Попробуйте чуть медленнее. И не жмурьтесь.

Петрович, поймав наконец трубку и сделав торжествующий глоток, хмыкнул:

— Медленнее… Это я в туалет медленно ходить могу. А пить — это дело быстрое. Ладно, научился. Записывайте: курс молодого скафандриста пройден на троечку.

Несколько минут они молча стояли, привыкая к новым ощущениям, к этой неестественной лёгкости. Петрович вертел головой, Матвей рассматривал свои руки в перчатках. Елена терпеливо ждала, наблюдая за ними с профессиональным спокойствием. Затем бесшумно приблизилась, и её пальцы скользнули по их предплечьям, активируя сенсорные панели. На внутренней стороне стекла всплыли интерфейсы: карта, показания дозиметра, пульс, уровень CO.

Они молча стояли, привыкая к новым ощущениям. Елена наблюдала за ними, оценивая, как они стоят, двигаются, и, видимо, находя это удовлетворительным, приступила к следующему, самому важному этапу.

— Слушайте. Это не прогулка по жёлтым зонам, к которым вы привыкли. Вероятно, нам придётся заходить и в красные. Первое: в красных зонах не наступать на яркий мох. Жёлтый, оранжевый, особенно синеватый. Это колонии мутировавших, высокоактивных грибов. Пыльца — чистый яд, высокая нагрузка для системы очистки, даже для этих фильтров. Они мутируют быстрее, чем мы модифицируем наши фильтры.

Петрович и Матвей переглянулись. Их взгляды встретились — тяжёлые, понимающие.

Елена продолжила.

— В реестрах «Рассвета» это проходит как Spongia Radiosa, или «Лучистая губка», — Елена вывела на дисплей макрофотографию грибницы: тонкие, светящиеся нити, похожие на нейронную сеть. — По сути — агрессивный гриб-симбионт. Он не просто растёт на радиации, он её аккумулирует и использует для ускоренного спороношения.

— Так вот как это называется, — голос Матвея в наушниках прозвучал громко. Он непроизвольно сжал пальцы, вспоминая, сколько раз он видел подобное, и инстинктивно обходил.

Петрович издал неопределённый звук, средний между кашлем и смешком.

— Спонг-и-я... Звучит как дорогой сыр. А пахнет как гнилой труп. А у нас это называют — «могильный бархат». А ещё — трупоцвет. По-моему, наше название точнее. Потому как если видишь синюю поросль — значит, под ней кто-то разлагается. Причём очень быстро. А та дрянь, что рыжая — она вонючая, — он на секунду задумался, вспоминая слово. — Это «веселуха». Дикие её сушат, трут в порошок и курят, чтобы в голове звенело и кишки не болели. Нам Семён рассказывал: один такой «веселушник» с оторванными руками триста метров бежал и улыбался, пока кровью не истёк. Мозги в труху, зато весело.

Елена дослушала Петровича.

— Термин «веселуха» ненаучен и не зафиксирован ни в одном научном каталоге, — поправила она, не отрываясь от монитора. — Пыльца вызывает острый галлюциногенный психоз с последующим некрозом тканей...

— Да какая разница, как в учебнике написано! — перебил Петрович. — Главное, что от этой мошны мы постоянно держались подальше и до твоего появления.

Старик неприязненно покосился на карту. Красные зоны, помеченные как грибницы «веселухи», теперь выглядели не просто топографическими знаками, а живыми, ждущими своей добычи пастями.

— А пыльца, — продолжил Петрович, помрачнев, — это та, от которой медью несёт на десятки метров вокруг?

Елена коротко кивнула, не отрываясь от монитора.

— Именно. Она вызывает необратимые изменения в синапсах. Притупляет боль, убирает страх, но выжигает кору головного мозга. Для «диких» это — божественный дар. Для нас — верный способ превратиться в овощ ещё до того, как откажут лёгкие. Так что, повторюсь, держимся от этих пятен подальше. Если увидите свечение — не приближаться. Если почувствуете сладость во рту — немедленно сообщать мне.

Матвей поправил перчатки, прислушиваясь к своим ощущениям. Теперь он смотрел на яркий, чёткий интерфейс шлема по-новому. То, что раньше было интуитивным страхом перед «красивой гнилью», перед «веселухой», стало конкретной боевой задачей.

— Поняли, — коротко отрезал Петрович. — В оранжерею не заходим. Цветочки не срываем и не нюхаем.

Он помялся, бросил быстрый взгляд на Матвея.

— Было дело. Матвей вот однажды нанюхался концентрированного запаха из подземного склада. Я его два часа потом кислородом продувал. А потом мы узнали, что марлевой повязкой, смоченной уксусом, можно защищаться от этой дряни.

Елена резко подняла голову. Взгляд её стал острым, профессиональным.

— Марля? Уксус? Кто вам сказал? Кто-то проводил тесты? Процент подтверждения?

Петрович вспомнил скелет, сидящий в яме у высотки.

— Охранник один. Сергей его звали. Почти год прожил в заражённом складе. Пока уксус не кончился. — Он выдержал паузу. — А вчера мы уксусом заливали наши фильтры и мозги «диких». Вот и всё подтверждение. Сто процентов.

Елена замерла на секунду, затем лихорадочно застучала по планшету, вызывая нужные файлы. Включила ночную запись, прокрутила до момента, где Петрович вливает жидкость в череп пригвождённого «дикого».

— Вы влили уксус? — переспросила она, хотя ответ уже был очевиден.

Мужчины синхронно кивнули.

Елена задумалась. Минута прошла в полной тишине. Пальцы её зависли над экраном, глаза смотрели куда-то сквозь стены контейнера.

— Кхе, — подал голос Петрович, нарушая затянувшуюся паузу.

Елена вздрогнула, словно очнувшись. Пальцы снова заметались по сенсорному экрану, набирая сообщение.

— Если будет связь, эту информацию нужно передать в «Рассвет» с максимальным приоритетом, — произнесла она, не поднимая глаз.

— О как, — усмехнулся Петрович. — Серёга, значит, помог не только нам, но и вам, учёным?

Она кивнула, продолжая вбивать инструкции.

— Наши люди перебирали тысячи вариантов, — голос её звучал глухо, но в нём проскальзывало что-то новое — уважение? — Всё было безуспешно.

Закончив, она перевела взгляд на карту, где зоны заражённого мха горели кроваво-красными пятнами.

— Продолжим ознакомление с инструкцией по технике безопасности. Второе: если дозиметр поёт непрерывной трелью, а не щёлкает — значит, вы в зоне активного выброса. Бегите. Не идите. Бегите в сторону, указанную на карте, до зелёной зоны.

— Третье: оружие. — Она протянула им по компактному пистолету. — ПММ, модифицированный, с глушителем. — Только для крайнего случая. Патронов по три магазина на каждого. Экономьте. На поясе есть для него отсек.