Шторм. Нет пути назад

Петрович взял одно красное драже, показал его Иринке, а затем, не колеблясь, положил себе на язык. Он зажмурился, и по его обветренному лицу пробежала судорога — не от боли, а от нахлынувшей памяти. Вкус. Просто вкус. Сладкий, ванильный, детский. Он открыл глаза, увидел её горящий взгляд, взял целую горсть и высыпал ей в пригоршню.

Иринка осторожно, кончиком языка, коснулась одного шарика. Её глаза расширились до предела. Потом она сунула в рот шарик полностью. И случилось чудо.

Она не могла закричать от восторга. Но всё её тело взорвалось радостью. Она подпрыгнула на месте, затопала ногами, закружилась, прижав ладони к щекам, с которых не сходила гримаса блаженного изумления. Она тыкала пальцем в тарелку, потом в рот, снова в тарелку, её глаза сияли мокрыми, смеющимися звёздами. Она подбежала к Вере, тряся перед её лицом раскрытой ладонью с разноцветными крупинками счастья, потом к Семёну, к Валере — делясь немым, но абсолютно понятным открытием: «Смотрите! Мир бывает вот таким! Попробуйте!»

Все смотрели. Затаив дыхание. Семён перестал стучать культей. Валера разжал кулак. Даже тень вечной скорби на лице Веры Павловны дрогнула, сменяясь чем-то мягким и беззащитным. Она никак не могла оторвать взгляд от разноцветных пятен на ладонях Иринки, будто видела в них оживший, давно забытый, прекрасный сон.

В этом прыгающем от немого восторга ребёнке, в этих красках на её испачканных ладонях вдруг явилось то самое «зачем». Не абстрактное выживание. Не тупое прозябание в ожидании конца. А это. Будущее, в котором может быть место цвету, сладости и такой простой, беззвучной радости.

Петрович вытер ладонь о штаны и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Вот, — его голос снова приобрёл привычную, каменную твёрдость, но теперь в ней был новый отзвук. — Теперь вы видите. Ради этого стоит попробовать. Ради того, чтобы у неё, — он кивнул на Иринку, которая, притихнув, с благоговением разглядывала каждую конфетку в тарелке, — и у всех нас было больше, чем эта ржавая консервная банка под землёй.

Он больше ничего не объяснял. И не нужно было. Ответ прыгал по подвалу на тонких ножках, а её пальцы были перепачканы радужной глазурью.

Но когда восторг Иринки улёгся, а все разошлись по своим углам — наступила иная тишина. Не та, что была до собрания — тяжёлая и зловещая. А тишина, покрытая неизвестностью и ощущением надвигающихся перемен.

Вечер медленно угас, сменившись тревожной ночью. Хоть решение и было принято, но спокойствие не приходило. Матвей, уставший до дрожи в коленях, всё равно не мог сомкнуть глаз. Тело требовало отдыха, но разум, раскалённый донельзя, продолжал вертеться. В его голове, поверх карты маршрута и лица Елены, всплыло воспоминание. Одно из самых первых.

Он тогда только пришёл к ним. Измождённый, с пустыми руками, с глазами, в которых застыл ужас от того, что он увидел в казармах «Штыков». Петрович, тогда ещё просто угрюмый незнакомец, накормил его тёплой похлёбкой и, не глядя, сказал:

— Запомни, парень. Здесь одно правило главнее всех. Не «не доверяй никому». И не «убей, или убьют тебя».

Матвей тогда ждал чего-то вроде «выживай любой ценой».

— Правило такое: ты теперь часть нашей Семьи. Часть нашей системы. Как винтик в этой буржуйке, — Петрович стукнул по ржавому боку печи. — Если винтик думает только о себе — он лопается от нагрузки, и вся система летит к чёрту. Если система давит на винтик, не давая ему дышать — он ржавеет и тоже подводит. Понимаешь? Ты должен держать систему. И система должна держать тебя. Иного не дано. Иначе — смерть. Быстрая и глупая.

Тогда Матвей не до конца понял. Теперь, принеся в рюкзаке надежду и разлуку, он понимал с пугающей ясностью. Их система — этот подвал, эти люди — дала трещину. Фильтры Валеры, огород Веры, пост Семёна — всё это было попыткой удержать равновесие. Но давление внешнего мира стало сильнее. Система вот-вот раздавит винтики.

Елена и «Кедр» предлагали не просто новое убежище. Они предлагали новую систему. Большую, сложную, незнакомую. С другими правилами. И их выбор был не между жизнью и смертью. Он был между старой, родной, но обречённой системой и новой, чужой, но работоспособной. Они должны были не просто убежать. Они должны были ввернуть, вкрутить себя в механизм, устройства которого не знали.

«Держать систему. И пусть система держит тебя». Петрович, предлагая этот договор, пытался сделать именно это. Не спастись в одиночку. Попытаться пересобрать их рассыпающийся мир вокруг нового стержня. Даже если для этого придётся вырвать с корнем несколько самых болезненных, самых живых «винтиков» — веру в неприступность дома, надежду на урожай, спокойствие дежурства у своей двери.

Лёжа в темноте, Матвей впервые подумал, что, возможно, Петрович боится не столько «штыков» или провала миссии. Он боится ещё и того, что в новой системе не найдётся места для них. Что они станут лишними винтиками. И это было страшнее любой зачистки.

За стеной подвала, в абсолютной тишине, дремал Шторм. Не тот, что с рёвом и пеплом, а тот, что был его сутью — вечное давление с севера, дыхание мёртвых земель. Он всегда возвращался. Циклы были лишь его вдохами и выдохами. А что, если это не циклы? Что, если это просто пульс, и однажды сердцебиение остановится на фазе вдоха? И тогда счёт пойдёт не на недели Шторма, а навсегда, пока ветер с пеплом не сравняют с землёй последний выступ бетона, последний след их подвала? «Кедр» с его толстыми стенами был попыткой пережить не сезон, а век. Попыткой заключить сделку с этим новым миром: мы признаём твою власть над поверхностью, но ты оставишь нам клочок пространства под землёй. Но в сделках со стихией условия всегда диктует стихия. Но если у тебя сотни метров камня над головой и источник энергии — ты можешь переждать и придумать что-нибудь, что побьёт карту Шторма.

Матвей, устав лежать и смотреть в потолок, вышел в коридор. И увидел свет.

Из щели под дверью в бывшую котельную, где теперь была мастерская Валеры, лился тусклый, синюшный отсвет. Матвей приоткрыл дверь.

Валера сидел за столом, заваленным деталями. Рядом лежал белый свёрток. Перед ним горел экран нового спектрометра. Но он смотрел не на него. В его руках, зажатых в тисках из собственных пальцев, лежал старый, знакомый до боли предмет — угольный фильтр от их системы очистки воздуха. Самодельный. Сшитый из куска брезента, набитый древесным углём, который они жгли и дробили сами, проклеенный резиновым клеем из остатков шин. Фильтр был потрёпан, покрыт налётом пыли и ржавчины, на боку — аккуратная заплатка, которую Вера Павловна поставила месяц назад.

Рядом, на чистой тряпице, лежал один из новых, фабричных фильтров из рюкзака. Идеальный цилиндр в матовом пластиковом корпусе, с ровными сеточками и фирменной маркировкой. Он выглядел как артефакт из будущего рядом с уродливым, но живым куском их прошлого.

Валера не сравнивал. Он просто держал старый фильтр. Его большие пальцы двигались по грубым швам, по заплатке, по потёртостям. Он не чинил его. Он... прощался. Его лицо в синем свете экрана было пустым. В нём не было ни злости на новую технологию, ни сожаления. Была только тихая, беспощадная ясность. Этот клочок брезента и угля спасал им жизнь десятки раз. Он был частью Валеры. А теперь его нужно было выбросить. Потому что он уступал. Потому что будущее, ради которого рисковали Петрович и Матвей, не терпело кустарщины.

Валера осторожно, как живого, положил старый фильтр обратно в ящик с инструментами. Не наверх, а вглубь. Потом взял новый, повертел в руках, нашёл на нём едва заметную заводскую риску — маркировку партии. Кивнул про себя, будто что-то понял. И только тогда взял в руки спектрометр и направил его луч на старую, свинцовую пластину от их костюма. Экран замигал цифрами.

Он работал. Привычка. Долг. Но прежде, чем погрузиться в цифры, он на секунду поднял глаза и встретился взглядом с Матвеем в дверях. Ничего не сказал. Просто медленно кивнул. Этот кивок значил: «Я понял. Старое кончилось. Будем учиться разбираться с новым». И в этом была их сила. Старое — удобное, знакомое — умирало. Значит — ковырнём новое и найдём в нём место для себя.

Матвей подмигнул и пошёл дальше по коридору. В оружейной сквозь щели пробивался свет. Матвей постучался.

— Кому там не спится? — раздался шёпот Семёна из-за двери. — Входи, открыто.

Матвей вошёл.

Семён чистил обрез.

— Помнишь? — у него на коленях лежало старое, допотопное оружие, которое уже никто не использовал. Его дуло грозило вот-вот быть разорванным. Но Семён регулярно его обслуживал.

— А то, — отозвался Матвей. — Мой первый обрез. Ты меня с ним познакомил. И пользоваться научил. — Он кивнул. Ещё бы он не помнил. Два года назад... тогда Семён был ещё на двух ногах и учил его разбирать и собирать затвор обреза.

— Не жми, как баба, — хрипел он, его лицо, ещё не обожжённое, было просто усталым. — Это не просто железяка. Чувствует страх. Ты его — с уважением, но без трепета. Как злую собаку. Ладонь сухая, движения чёткие. И оно тебя примет. Понял?

Матвей не понимал. Он вернулся с Семёном с вылазки. Его пальцы дрожали. Он только что видел, как «дикие» на его глазах разорвали и съели человека из какого-то другого подвала. Вся прежняя жизнь не готовила его к сборке-разборке оружия в полутьме подвала.

Семён, увидев его трясущиеся руки, не стал кричать. Он взял обрез, швырнул его в угол с таким грохотом, что все обернулись.

— К чёрту! — сказал он спокойно. — Без него сдохнешь, если так хочешь. Быстрее. Но с ним — можешь выжить. Выбирай: трястись и умереть или научиться и, может, застрелить того, кто захочет тебя сожрать. Я тебя учить буду. Не потому, что ты мне нравишься. Потому что если ты не научишься — подставишь меня. А я подставляться не люблю.

Он подошёл к обрезу, поднял его, плюнул на затвор и протёр рукавом.

— Давай, зайду с другого пути. Вот смотри. Это не оружие. Это инструмент. Как молоток. Только молотком гвозди забивают, а этим обрезом — проблемы. У тебя проблема? Достаёшь инструмент. Решаешь. Всё просто.

И в этой чудовищной, извращённой простоте была своя правда. И она тогда зашла в Матвея. Семён не был философом. Он был практиком. Его правила были жёсткими, прямыми и спасительными. И сейчас, сидя рядом с ним, Матвей понимал, что он и Петрович завтра пойдут решать проблему. И обязаны её решить.

А в другой части подвала Петрович с Верой лежали рядом на узкой кровати, не соприкасаясь. И тоже не могли заснуть. Между ними была дистанция, выработанная годами, — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, достаточно далеко, чтобы не мешать. Достаточная для всего.

— Прости, — прошептал Петрович в темноту. Слово было настолько тихим, что его скорее можно было прочитать по движению губ, чем услышать.

Вера не ответила. Она лежала на спине, глядя в потолок, которого не было видно. Потом медленно повернула голову в его сторону.

— За что? За то, что пытаешься нас спасти? — её голос был ровным, без интонации.

— За то, что разрушаю твой огород. За то, что заставляю тебя снова бояться. За то, что... — он запнулся, подбирая слова. — За то, что я должен это делать. И не могу не делать.

Он ждал упрёка, молчания, слёз. Но Вера вдруг протянула руку в темноте и нащупала его руку.

— Я не за огород боюсь, Витя. Ростки можно вырастить снова. Я за Иринку боюсь. Она только начала... оживать. А теперь снова придётся прятаться, бежать. Она не понимает, но чувствует. Она вся сжалась сегодня, как птенец перед грозой.

— А ты? — спросил он, накрыв её ладонь своей. Его рука была огромной и шершавой, как наждак.

Вера помолчала.

— Я боюсь, что в этом «Кедре» не будет места для наших страхов. Для нашей... немоты. Там будут умные, сильные люди, как ваша учёная. А мы... мы отвыкли от света, живя в подвале. Мы можем ослепнуть.

Петрович сжал её пальцы. Слишком сильно. Потом ослабил хватку.

— Тогда будем немыми и слепыми вместе. Но живыми. И Иринка... у неё будет шанс научиться другим словам. Не только языком жестов.

Они снова замолчали. Этот тихий разговор в темноте был их настоящим собранием. Здесь, без зрителей, без необходимости быть сильными, они признавались в самых простых и самых страшных вещах. И в этом признании была их главная крепость, которую никакой «Кедр» не мог заменить и никакой картограф не мог отметить на карте.

И только Иринка, наевшись разноцветных драже, спала, прижавшись к Вере.

Довольная и счастливая.

Глава 7

Матвей сидел за столом.

Перед ним стояла чаша с румяными булочками, от которых поднимался тонкий, сладкий пар. Кофейник, пузатый, керамический, источал аромат такой силы, что кружилась голова. Две чашки — одна побольше, другая поменьше. Над ними вился дымок, приглашая сделать глоток.

— Кофе, чёрный, — раздался голос Елены откуда-то справа. — Со сливками или без? Сахар нужен? Может, мёд?

Он переводил взгляд с булочек на кофейник, с кофейника на чашки. Глаза разбегались. Столько всего сразу. Слишком много. Слишком хорошо.

И вдруг — толчок.

Чашки подпрыгнули, звякнув о блюдца. По кофе пробежала тёмная волна, плеснула через край. Булочки качнулись, одна скатилась со стола и исчезла в темноте.

Матвей вздрогнул и... проснулся.

Кровать под ним дрогнула. Что-то тяжёлое, огромное, с глухим стуком ударило в землю где-то наверху. Потом ещё раз — тише, глуше. Словно великан переступал над их головами, меряя шагами мёртвый город.

«Вставай, малой, — голос Жоры ворвался в голову резко, как пощёчина. — Беда пришла».

Матвей соскочил с койки, не чувствуя холода бетона под босыми ногами.

За дверью гостиной уже слышался топот. Неровный, прыгающий, но быстрый: шлёп, тук. Шлёп, тук. Шлёп, тук.

Культя Семёна и его здоровая нога выбивали тревожную дробь.

Дверь распахнулась. В проёме стоял Семён с обрезом в руке, его лицо в тусклом свете лампочки казалось высеченным из камня. Он щёлкнул выключателем на стене, и яркий свет ударил по глазам.

— Подъём, мужики!

Петрович вылетел из-за занавески, сдёрнув её с такой силой, что чуть не сорвал с верёвки. Сонный, взлохмаченный, но уже сжавший кулаки.

— Что? — прохрипел он, впиваясь взглядом в Семёна.

— Ловушки сработали. «Маятник» Жоры. Кого-то размозжило бетонной плитой возле входа.

В углу завозился Валера, натягивая свитер через голову.

— Уж не наша ли это Елена? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Сплюнь! — рявкнул Петрович, на ходу застёгивая штаны. Пальцы не слушались, но он не замечал этого. — Сплюнь, Валера, чтоб тебя… — он уже выскочил из своего закутка, затем обернулся назад. — Вера, держи Ирку при себе и не выходи из гостиной.

Она кивнула головой, прижимая к себе сонную, испуганную девочку.

Матвей уже был в коридоре. Ноги сами несли его за Семёном, к «жёлтой», к двери, за которой сейчас решалась их судьба.

Шлёп, тук. Шлёп, тук. Шлёп, тук.

Этот звук отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца.

Впереди была неизвестность. А за спиной — дом, который они только надумали оставить.

Ритмичный стук культи Семёна о бетон отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. В «жёлтой» горел тусклый аварийный свет, выхватывая из темноты ряды костюмов, баллонов, масок. Всё это сейчас казалось чужим, неважным.

— Где? — выдохнул Матвей, на ходу хватая со стены свою куртку.

— Под навесом, где «маятник» Жоры, — бросил Семён, не оборачиваясь. Он уже возился с засовами на двери в «серую». — Сработала растяжка. Плита рухнула. Я слышал... — он запнулся, — я слышал крик. Короткий. И всё.

Матвей замер. Крик. Значит, там кто-то есть. Живой? Нет?

Сзади послышался тяжёлый топот — Петрович, на ходу застёгивая штаны, влетел в «жёлтую». За ним, пыхтя и отдуваясь, ковылял Валера.

— Точно ловушка Жоры? — переспросил Петрович, глядя на открытую дверь в «серую», хватая свой обрез.

— Не знаю, — Семён уже прильнул к перископу, вглядываясь в мутное стекло. — Ничего не видно. Пепел, темень. Только силуэт какой-то под плитой. Не шевелится.

Тишина в «жёлтой» стала густой, как смола.

— Если не Елена, то «штыки» или «дикие», — выдохнул Валера.

— Не каркай, — оборвал его Петрович, но в голосе его не было уверенности. Он уже натягивал костюм, дёргал лямки, проверял баллоны. Матвей делал то же самое, пальцы скользили по застёжкам, не слушались.

Он обернулся к механику. Тот стоял у входа и наблюдал за ними.

— Валера, — окликнул Матвей. — Ты чего тут стоишь?

Валера часто заморгал глазами, будто только сейчас осознал, где находится.

— А где я должен... стоять?

— Дуй за своим пистолетом, — скомандовал Матвей. — Захвати патроны. Сейчас будешь проходить ускоренный курс молодого бойца.

Валера побледнел. Кивнул — неуверенно, судорожно — и, припадая на больные ноги, побежал в свою мастерскую.

Петрович уже натянул маску, голос его звучал глухо:

— Молодой, пока мы с Семёном поразведаем в «серой», заряди ему пистолет, покажи, как пользоваться. Скажи, чтобы закрыл дверь в «жёлтую» и смотрел за нами в глазок. Действуй.

Он рванул в «серую», и тяжёлая дверь захлопнулась за ним.

Матвей повернулся к Валере, который уже вбегал обратно, сжимая в руках белый свёрток. Руки у механика тряслись так, что ткань ходила ходуном.

— Давай сюда, — Матвей взял пистолет, развернул ткань. Четыре буквы на рукоятке — «ЕГОР» — тускло блеснули в свете лампы. Он выщелкнул магазин, быстро проверил — пустой. Достал из коробки патроны, начал снаряжать.

— Смотри, — сказал он максимально спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это магазин. Патроны вставляешь вот так, один за другим, до щелчка. Понял?

Валера смотрел не на патроны, а на его руки. Кивнул.

Матвей доснарядил магазин до конца, с усилием вставил его обратно в рукоятку.

— Теперь слушай внимательно. Это предохранитель. Сейчас он включён — красная точка не видна. Вот так — большим пальцем вниз — снимаешь с предохранителя. Красная точка появляется. Вот тогда можно стрелять.

Он передёрнул затвор, отводя его до упора и отпуская. Металлический лязг прозвучал в тишине «жёлтой» оглушительно громко.

— Патрон в патроннике, — пояснил Матвей. — Если нужно выстрелить — снимаешь с предохранителя, целишься и жмёшь на спуск. Вот сюда.

Он показал пальцем, не касаясь спуска.

— Никогда, слышишь, никогда не направляй на своих, — Матвей развернул пистолет стволом в пол. — Даже если он не заряжен. Даже если ты уверен. Понял?

— Понял, — выдохнул Валера.

— Сейчас поставлю на предохранитель и отдам тебе, — Матвей щёлкнул флажком, убирая красную точку. — Держи. Встань у двери в «серую», смотри в глазок. Если увидишь, что там чужие, или что Петрович с Семёном в беде — открываешь дверь и стреляешь во всё, что движется. Но только если точно уверен, что это не наши.

Валера взял пистолет. Руки его дрожали, но пальцы обхватили рукоятку крепко, даже слишком.

— И ещё, — добавил Матвей уже в дверях. — Если вдруг придётся стрелять — не жмурься. Целься в корпус. Попадёшь — не попадёшь, но хоть остановишь. А мы подоспеем.

Он выскользнул в коридор, оставив Валеру одного.

Механик стоял посреди «жёлтой», сжимая в руках пистолет, и смотрел на дверь, за которой скрылись сначала Петрович с Семёном, а теперь и Матвей.

Тишина давила.

Он перевёл взгляд на рукоятку. «ЕГОР».

— Ну, Егор, — прошептал Валера одними губами. — Помоги мне теперь. И себе. И всем нам.

Дверь за Матвеем в «жёлтую» закрылась. Лязгнули защёлки — Валера задвинул их, как учили.

В «серой» было темно и тихо. Петрович уже прильнул к перископу, вглядываясь в мутное стекло, крутил ручки настройки.

— Темень полная! — прошипел он, отрываясь от окуляра. — Ни черта не видно.

Семён тронул его за плечо, кивнул на Матвея:

— Уступи место малому. У него зрение получше. Может, разглядит чего.

Петрович отошёл, и Матвей шагнул к перископу. Прильнул к окулярам — темнота. На всякий случай дёрнул трос очистки линз, дождался, пока тот вернётся обратно, и снова приник к резине.

Мир за дверью проступал медленно, нехотя.

Ночной город жил своей особой, мёртвой жизнью. Улица едва угадывалась сквозь пелену пепла, который падал бесшумно и бесконечно, и в этом падении было что-то завораживающее — казалось, каждая пылинка светилась сама по себе, фосфоресцировала в абсолютной темноте. Луны не было видно, и если её свет и пробивался сквозь тучи, то рассеивался, терялся, превращаясь в то самое смутное, ниоткуда идущее сияние.

Где-то далеко, на горизонте, развалины отливали слабой синевой.

«Могильный бархат», — раздался в голове шёпот Жоры, и Матвей вздрогнул.

— Что там, малой? — тут же отозвался Семён, заметив его реакцию.

— Да так. Показалось, — соврал Матвей, не отрываясь от окуляров.

«Возьми ниже, и угол до упора, — продолжил Жора, спокойно и деловито. — Помнишь, как я показывал?»

Матвей послушно крутанул ручки, но изображение поплыло.

«Наоборот! — поправил Жора. — Правая — угол наклона, левая — фокус. И опусти чуть ниже».

Матвей подстроил. Ничего. Слишком темно, слишком мутно.

«Скажи, чтобы свет выключили», — посоветовал Жора.

Точно. Старая резина окуляров осыпалась, пропускала свет из комнаты, засвечивая картинку, не давая глазам привыкнуть к темноте.

— Свет потушите! — не оборачиваясь, бросил Матвей.

Раздался щелчок. Лампочка в «серой» погасла, и темнота стала абсолютной.

Матвей зажмурился на несколько секунд, давая глазам привыкнуть. Открыл.

Мир проступил. Медленно, как проявленная фотография.

Очертания балконной плиты, их дома, пристройки, двери в подвал — всё это теперь угадывалось в сером мареве. А в центре поля зрения висело что-то большое, медленно раскачивающееся из стороны в сторону.

«Мой бетонный маятник, — голос Жоры звучал почти с гордостью. — Наведи ближе, он почти остановился».

Матвей изменил фокус, приблизил изображение.

Плита, ощетинившаяся ржавой арматурой, заполнила собой весь обзор. На одной из них, торчащей вбок, что-то висело. И это что-то двигалось.

Плита медленно повернулась, и Матвей увидел.

«Дикий». Словно на шампуре, нанизанный на толстый прут арматуры. Прутья вошли ему в спину, в ноги, в шею. Но он шевелился. Дёргался, извивался, пытался слезть — бессмысленно, страшно, нечеловечески.

«Возьми ниже, — прошептал Жора. — Глянь, что на земле».

Матвей кивнул, меняя угол.

Под качающейся плитой лежал ещё один. Вернее, то, что от него осталось. Две половины — нижняя и верхняя — разорванные ровно пополам. Нижняя замерла навсегда. Верхняя... верхняя отчаянно карабкалась к двери их подвала. Руки скребли остатки бетонной дороги, голова извивалась, но арматура, торчащая из шеи, держала окровавленную половину на месте, не давая двинуться дальше ни на сантиметр.

«Работает маятник», — с гордостью прошептал Жора.

— Работает! — вслух подтвердил Матвей, и на его губах, помимо воли, появилась улыбка.

— Что работает, малой? — в темноте раздался шёпот Петровича. — Не томи.

Матвей, не отрываясь от окуляров, заговорил. Голос его был ровным, почти будничным, хотя внутри всё дрожало:

— На плите — один «дикий». Насажен на арматуру, как на вертел. Живой ещё, шевелится. Под плитой — второй. Разорван пополам. Верхняя половина к нашей двери ползёт, но арматура из шеи не пускает. Скребёт руками по земле...

Он замолчал, переводя дыхание.

В «серой» повисла тишина. Только гул вентиляции да тяжёлое дыхание троих мужчин.

— Значит, маятник Жоры отработал, — наконец выдохнул Семён. В его голосе не было ужаса — только мрачное удовлетворение человека, чья ловушка сработала как надо.

— И не один, — добавил Петрович. — Двое. Значит, шли парой.

— Или не только парой, — отозвался Матвей, продолжая вглядываться в темноту. — Может, разведка. Может, вся стая где-то рядом.

Новая волна напряжения прокатилась по «серой».

— Семён, — голос Петровича стал жёстким, как всегда в минуты опасности. — Дуй к Валере, пусть приготовит марли с уксусом. И брызгалку с уксусом пусть сделает. Он поймёт, я говорил с ним на эту тему. Матвей, продолжай наблюдение.

Семён, не говоря ни слова, заковылял к двери в «жёлтую».

Матвей снова приник к окулярам.

«Дикий» на арматуре всё ещё дёргался. Медленнее, чем минуту назад. Но дёргался.

— Так и надо, гады, — прошептал Матвей.

«Ага, — отозвался Жора в голове. — Столько крови с нас попили».

Матвей усмехнулся. И продолжил смотреть. Ждать. Охранять.

Прошло несколько минут. Матвей не отрывался от окуляров, следя за дёргающимся «диким», когда дверь в «жёлтую» наконец открылась. Свет из неё ворвался в тёмную «серую», заставив Матвея зажмуриться на секунду. Вошёл Семён, неся в руках объёмистый полиэтиленовый пакет.

Петрович щёлкнул выключателем, и комнату залил тусклый свет единственной лампочки.