Шторм. Нет пути назад

— Боишься, что отнимут? — спросил тогда Миша, кивнув на банку, которую сжимал Матвей.

Матвей кивнул, не в силах вымолвить слово от стыда.

— Правильно боишься, — хрипло сказал Миша. — Я бы отнял. Если бы был голоден. Потому что выживание — это не про честь. Оно про страх в животе. — Он присел на корточки. — Но знаешь, чем стая отличается от своры? Стая делится. Даже когда страшно. Даже когда жалко. Потому что иначе стаю сожрёт кто-то покрупнее. Или она сама себя сожрёт изнутри. Часть твоих помидоров, после того, как ты отдал чипсы девчонке у гаражей, и которые стали причиной её смерти — они уже не твои. Они — наши. Понял?

Тогда Матвей не понял до конца. Сейчас, глядя на новые фильтры и на доверенные ему таблетки, он понимал. Петрович принёс «гостинцы» и вывалил их на общий стол. Они снова стали стаей, а не просто сворой выживающих. И этот урок, полученный когда-то от Миши, теперь горел в нём ясным холодным огнём. Завтра он идёт не за славой или добычей. Он идёт, чтобы добыть для этой стаи шанс не быть сожранной. Эта мысль, горькая и чистая, как спирт, жжёт изнутри, но даёт твёрдую опору под ногами.

Матвей встал, достал из внутреннего кармана пакетики.

— Она дала таблетки, это витамины для Иринки. — он подошёл к Вере Павловне и вручил их ей. Она схватила их двумя руками и прижала к груди. — А это — добавил Матвей, глядя прямо на Семёна, — радиопротекторы. Говорит, у меня начальные признаки. И у… — он чуть кивнул в сторону Петровича, не называя страшного слова «лучевая».

Вера Павловна резко подняла голову. В её потухших, обычно устремлённых в никуда глазах мелькнула резкая, животная искра — не надежды, а ужаса. Не за себя. За мужа. За хрупкое равновесие их мира, которое вот-вот рухнет.

— Таблетки… — её голос был похож на шелест сухих листьев под ногами призрака. — Настоящие? От лучевой?

— Настоящие, — подтвердил Петрович. Он смотрел не на неё, а упрямо впивался взглядом в Семёна, как и Матвей. — Я знаю твою правду, Сёма. Знаю про «диких». Знаю, что доверять нельзя никому. Никогда. Но посмотри на нас. — Он обвел рукой их тесный, пропахший немытым телом и тлением мир. — Фильтры Валеры держатся на его слюнях и наших молитвах. Вода в отстойнике горчит. Еды — нормальной нет. Надолго ли притих Шторм — неизвестно. И пепел всё идёт. И будет идти. Мы не выживаем, Семён. Мы медленно доедаем запасы, принесённые с того света. Мы — ходячие покойники на отсрочке. Она… Та учёная — не спасение. Она — шанс. Не на доживание. На жизнь. На жизнь, где Иринка не будет чахнуть от постоянного недоедания. Где мы не будем считать каждую крупинку соли и каплю воды. И там будет место и для других. Таких же, как мы. Чем чёрт не шутит, может и для Матвея жена найдётся. А там, глядишь, и дети пойдут.

— А если это ловушка? — прошипел Семён, но в его голосе уже не было прежней стали. Сквозь ярость пробивалась старая усталость. Тяжесть культи, которая всегда напоминала о цене ошибки. — Кто за дверью тогда будет стоять? Вера? Валера? Они не отобьются от «диких».

— Мы не пойдём все, — спокойно сказал Матвей. Его голос после бури протеста Семёна прозвучал убедительнее криков. — Идём мы с Петровичем. Двое. Только разведка. Оцениваем маршрут, угрозы, саму Елену в деле. Возвращаемся. — он оглядел собравшихся. — Вы здесь, с Верой Павловной, Валерой и Иринкой, на глухом замке. Семён на посту. Если мы не вернёмся… вы будете знать, что путь смертелен. Но вы также будете знать, — он указал на прибор в руках Валеры, на брикеты на столе, — что есть кто-то там, наверху, с ресурсами и знаниями. Это уже не слепая оборона. Это — информация. Последний козырь.

Валера медленно отложил спектрометр. Он сжал свои кривые, в прожилках грязи и мазута, пальцы в кулаки.

— Приборы… они не врут. Если это не липа… это меняет всё. Можно искать воду не наобум. Можно проверять металл, дрова, трубы на чистоту перед тем, как брать. Можно… — он замолк, и в его глазах отразилась вся бессильная ярость мастера, годами латающего мир изолентой в кромешной тьме. — Без этого… мы просто гнием. Медленно, но верно. Нам такое нужно. Как воздух. — он оторвал взгляд от богатства на столе и перевёл на Семёна. — Я — за.

Решение висело в тяжёлом, спёртом воздухе подвала. Его нельзя было проголосовать. Его нужно было принять сообща, слить воедино их страхи, ярость и эту новую, жгучую, опасную надежду. Дать разрешение Петровичу и Матвею покинуть их. Иначе раскол, иначе трещина в их крошечном, хрупком мирке убьёт их куда вернее любой радиации. Это понимали все.

— Я ещё взял у неё кое-что, — голос Петровича прозвучал глухо, как из-под земли. Все взгляды, острые и настороженные, устремились к нему. — Не для еды. Не для вылазок.

Он сделал паузу, сглотнув ком в горле.

— Я… попросил лекарства. Не от радиации. От… от давления. Для Веры. И обезболивающее. Сильное. Для Семёна. Чтобы когда погода ломается, он мог хоть уснуть. И антибиотики широкого спектра. На случай… — он махнул рукой, не договаривая. На случай раны, заражения, гангрены. На случай того, что уже отняло у Семёна ногу.

Он вытащил из внутреннего кармана ещё несколько герметичных пакетов из фольги и положил на стол рядом с йодом и антибиотиками. В них лежали аккуратные блистеры, каждый пузырёк — капсула неведомой заботы из исчезнувшего мира.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как с шипением оседала сажа в трубе буржуйки и как кипела каша в кастрюле. Вера Павловна медленно, словно сквозь воду, подошла к столу. Её тонкие пальцы, вечно холодные, коснулись пакета с таблетками от давления. Она взяла его, не вглядываясь, и прижала к груди, точно птицу, которую можно задушить неосторожным движением. В её глазах выступили слёзы. Не радостные. Горькие, как дым от горящей пластмассы. Слёзы от понимания, что надежда — это тоже форма пытки. Что она открывает дверь, за которой может оказаться пустота.

— Ты поставил нас перед выбором, Витя, — сказала она, глядя на него. — Между медленной смертью здесь и быстрой — там. Между знакомым адом и незнакомым.

— Между смертью и шансом, — поправил он, и его голос, всегда бывший опорой, дал трещину. В нём послышалась неуверенность, почти детская мольба. — Я не могу… я больше не могу смотреть, как у тебя каждый вечер стягивает виски, а я ничем не могу помочь. Как Семён ночами скрипит зубами, чтобы не застонать. Мы выживаем, но мы перестали жить. Мы как машины: едим отбросы, пьём отраву, дышим пылью. Она… Елена, она предлагает вернуть нам кусок нормальной жизни. Не просто так. Да! Не просто так. В обмен на риск. Мой риск. Наш с Матвеем. И на ваш — остаться здесь… без нас.

Семён молчал, уставившись на пакет с обезболивающим. Его взгляд был тяжёл, как свинец. Потом он медленно перевёл его на свою культю, на грязные, в кровоподтёках бинты, в которые была завёрнута вечно ноющая плоть.

— Разведка, — выдавил он наконец, и слово вышло хриплым, выскобленным из горла. — Только разведка. Вы идёте, смотрите, щупаете. Возвращаетесь. Никакой бравады. Запахло порохом — разворачиваетесь. Немедленно. И… — он тяжело, со свистом вдохнул, — и эти таблетки… они чертовски нужны. Чтоб вас всех разорвало. И её, вашу учёную, тоже.

Это было согласие. Не радостное, не воодушевлённое. Сломленное, выстраданное, пропитанное горечью и страхом, но — согласие. Капитуляция перед очевидностью: их крепость стала тюрьмой, а тюремщик уже вынес приговор.

Валера кивнул, его пальцы нервно перебирали новый спектрометр, будто он был единственной точкой опоры в меняющемся мире:

— Я в эти штуки вникну. Ваше барахло подгоним, проверим. Если уж идти — то не наобум. С умом. Вон, Семён говорил, надо швы у молодого проверить.

Матвей посмотрел на него, на его сгорбленную спину, на привычный жест — поправить очки, которых уже давно не было. И сказал то, что лежало на языке:

— Валера. Она сказала, что выдаст нам заводские скафандры. Полные комплекты. С электроникой. Они… они… серьёзные.

Он хотел сказать «лучше», но вовремя поймал себя. Это слово повисло бы в воздухе, как пощёчина. Лучше чего? Лучше этих кожано-резиновых лат, с которыми Валера ночами сидел, штопал, уплотнял, изобретал клапаны из старых камер? Лучше его труда, его смекалки, которые не раз спасали им жизнь, когда за спиной не было никаких «заводских комплектов», станков, материалов и знаний?

Валера не поднял головы. Только пальцы на спектрометре замерли на секунду, потом снова задвигались, чуть резче.

— Ну конечно, — пробормотал он, и в голосе не было обиды, только сухая, как пыль, констатация. — У них же цеха. Станки. Чертежи. ЧПУ. — Он наконец глянул на Матвея, и в его уставших глазах мелькнуло что-то острое. — У нас-то что было? Мои мозги да ваши руки. Вот и сшили, что смогли. Лоскутное одеяло, да. Зато своё. Каждый шов знаем. Каждая заплатка там, где нужна. Где трёт да где трескается — понятно. Постоянно модифицируем.

Он швырнул на стол отвёртку. Звук был громким в тишине гостиной.

— Пусть будут их скафандры. Надёжнее, чего уж. А я своё барахло проверю. Авось ещё сгодится. На подхвате. Или на вырост Ирке… если что.

И отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен. Но его спина, напряжённая и острая, говорила громче любых слов. Говорила о том, что даже в мире, где выживание — единственная валюта, есть вещи, которые ранят не меньше радиации. Гордость мастера. Ценность вещи, в которую вложена душа. Матвей понял, что наступил на мину, которую не рассмотрел. И теперь тиканье было слышно отчётливо: один неверный шаг — и можно потерять не только фильтры, но и верность человека, который чинил им мир, когда не было никакой надежды.

— Валера, когда вернёмся с задания, ты будешь первым, кто изучит их скафандры, — громко вставил Петрович. — Я тебе доверяю больше всех. Наверняка они что-то упустили в этих чертежах. В теории одно, а в наших краях, на практике — другое. Ты найдёшь слабину. И улучшишь. Как ты это всегда делаешь. Иной раз поражаюсь, как ты из ничего — чудо делаешь. — Петрович говорил искренне, в его голосе не было ни капли подхалимажа или попытки задобрить.

Валера повернул голову. Слегка. Едва заметно. Но этого хватило, чтобы не упустить ни одного слова. Его взгляд, только что упёршийся в стену, теперь скользнул в сторону Петровича.

— Да! — подхватил Матвей, уловив движение. — У тебя опыта-то сколько. Без тебя бы мы и сезон здесь не протянули. Не то что до скафандров каких-то.

— Да куда мне тягаться-то со станками и компьютерами, — ответил Валера, но в его голосе уже не было прежней отстранённой горечи. Теперь звучало что-то другое — сдержанный, профессиональный скепсис. Он медленно развернулся к ним, снова беря в руки спектрометр, будто для опоры. — Глянуть-то оно, конечно, интересно было бы. Конструкция, материалы… Может, и впрямь кое-что можно будет… адаптировать. — Он произнёс последнее слово с особой интонацией, как мастер, уже мысленно разбирающий чужую работу на винтики. — Наши-то самоделки хоть и уроды, а к нашим условиям притёрты. А их заводское… Оно универсальное. А универсальное всегда где-то люфтит, играет.

Петрович кивнул, пряча усмешку.

— Вот и посмотри, где играет. Чтобы потом, не приведи господи, в самый неподходящий момент не подвело. Доверяй, но проверяй.

Валера наконец полностью повернулся к ним. В его глазах снова горел знакомый огонёк — огонёк инженерного азарта, заглушающий обиду.

— Ну, раз так… Ладно. Притащите это чудо — посмотрим, пощупаем, потыкаем свои ручонки. — Он постучал костяшками пальцев по спектрометру. — А пока я вот эту штуку освою. По нашему подвалу побегаю, поисследую. Чтобы хоть знать, не занесли ли чего такого, что наши старые дозиметры не обучены видеть. Чтобы ваши новые скафандры на входе не расплавились.

Тяжёлое молчание было разряжено. Валера снова был в своей стихии — в мире механизмов, расчётов и потенциальных неполадок, которые предстояло найти и устранить. Даже если неполадки были в пока не виданных, идеальных скафандрах из другого мира.

Решение было принято. Не на волне отваги, а на тихом, леденящем чувстве отчаяния и холодного расчёта. Их сплотила не мечта о светлом будущем, а простая, будничная боль и стыд за свою беспомощность перед ней. Они были не отрядом спасения. Они были стаей затравленных, израненных существ, которые вдруг почуяли, что дно их норы начало медленно проседать, и инстинкт выгнал их на поиски новой щели — даже если путь к ней лежал через край света, залитый ядовитым пеплом.

Петрович встретился взглядом с Матвеем. В его глазах читалось тяжёлое облегчение и новая, ещё более тяжкая ответственность. Мосты сожжены. Завтра начнётся подготовка, и они шагнут из знакомой, пропахшей страхом и тлением тьмы — в неизвестность, ведомые голосом женщины, которая знала яд в лицо и, быть может, знала от него противоядие. А они знали, как пройти километры предстоящего ада.

Семён, хмурый и сосредоточенный, взял пакет с обезболивающим и, не глядя ни на кого, отволок его в свой угол, к посту у двери. Он снова превратился в стража. В часового. Но теперь у часового за пазухой лежала маленькая, запретная таблетка от нечеловеческой боли. И это, возможно, делало его чуть более человеком. И чуть более опасным для любого, кто постучится в их дверь без правильного пароля.

Матвей подошёл к Петровичу. Дёрнул его за плечо.

— Картограф, — шепнул он.

Петрович угрюмо кивнул.

— Помню. — Он подошёл к столу, поднял голову. В его глазах отражалось пламя буржуйки. — Это ещё не всё. — Он прокашлялся, прочищая горло. Затем осмотрел собравшихся. — Ещё одна новость. Нас нашли, — сказал он, остановив взгляд на Вере. — «Новый Порядок». Картограф пометил нашу дверь на своей карте. У нас есть две недели. Потом сюда придёт карательный взвод.

Миска в руках Веры дрогнула, каша выплеснулась на пол, но никто не обратил на это внимания. Кроме Иринки, которая вжалась в табурет.

Глава 6

Фраза «карательный отряд» висела в спёртом воздухе гостиной, пульсируя, как второй пульс. Тишина, наступившая после неё, давила тяжелее бетонных перекрытий — на плечи, на виски, на душу.

Миска в руках Веры Павловны дрогнула. Густая каша тяжёлым комком лежала на полу, разбрызгавшись серыми каплями. Вера смотрела на эту лужу, на свои пустые руки, и не могла пошевелиться. Её лицо, и без того бледное, стало белее марли, которую она стерилизовала сегодня.

Ирка, сидевшая рядом на табурете, вжалась в спинку. Она не слышала слов, но видела лица. Видела, как дёрнулось веко у Семёна, как побелели костяшки Валеры, сжимавшие драгоценный спектрометр, как каша выпала из рук Веры. Этого было достаточно. Девочка бесшумно соскользнула с табурета и прижалась к Вериным ногам, обхватив их тонкими руками.

— Две недели, — повторил Валера, и голос его, обычно наполненный ворчливой энергией, звучал пусто, как в бочке. — Две недели... А я тут аккумуляторы заряжаю. Фильтры перебираю. — Он посмотрел на свои руки, испачканные мазутом и канифолью. — Зачем?

Семён не сказал ничего. Он просто встал. Медленно, опираясь на здоровую ногу, припадая на культю. Подошёл к своему посту у двери, взял обрез, который всегда висел на крюке. Проверил затвор, патроны. Потом сел на свою скамью, положил оружие на колени и уставился в стену. Его лицо было каменным. Только желваки ходили под кожей, да культя нервно, отрывисто стучала по бетонному полу.

Тук. Тук. Тук.

Как метроном, отсчитывающий последние секунды.

— Две недели, — эхом отозвался Петрович. Он не пытался их утешить. Не говорил, что всё будет хорошо. Он просто сидел за столом, сгорбившись, и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые строили этот подвал.

Матвей переводил взгляд с одного лица на другое. Семён, окаменевший у двери. Валера, уставившийся в пустоту. Вера Павловна, прижимающая к себе Ирку так, будто её уже пытаются отнять. И Петрович — старый, раздавленный, но не сломленный.

И вдруг все поняли с леденящей ясностью: всё, ради чего они жили эти три года, сотрут в порошок. Что их дом, их крепость, их семья превратится в ничто. Что Ирка никогда не вырастет. Что Верин огород сожгут. Что Семёнова дверь будет снесена подрывом тротила. Что их подвал забросают гранатами, зальют пламенем огнемётов.

Две недели. Это было слишком мало, чтобы подготовить оборону, и слишком много, чтобы просто сидеть и ждать смерти.

— Две недели? — Семён усмехнулся, но в этой усмешке была горечь. — Значит, замуруем входы. Отсидимся. Глубже уйдем, в коллекторы. Заминируем подходы. Покажем им…

— Не отсидимся, — перебил его Матвей и качнул головой. — У них металлоискатели, тепловизоры, анализаторы воздуха, огнемёты. Они знают, сколько нас. Они придут не грабить, Семён. Они придут «зачищать». Как плесень со стены соскребать.

Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Семён выругался и схватился за рукоять обреза.

— Значит, уходим с вами и Леной? Прямо сейчас? Вера, собирай Иринку! Валера, хватай аккумуляторы и баллоны! Я за костюмами. — Он развернулся к двери.

— Стоять! — рявкнул Петрович так, что Валера выронил отвёртку. — Куда ты их потащишь, дурья твоя башка? — Он кивнул на Веру Павловну и Иринку. — На поверхность?

— Но вы же принесли фильтры! — Семён указал на рюкзак. — У нас есть еда, есть надежда... Ты же сам сказал про какой-то «Кедр»...

Матвей сделал шаг вперёд, перехватывая взгляд Семёна.

— Семён, включи мозги. До «Кедра» топать и топать. Километры по разрушенному городу, по пересечённой местности, через завалы, «красные» зоны и, возможно, пятна «черноты». И это не считая патрулей «штыков», стаи «диких», таких же «крыс», как мы, и Шторма с пеплом и дождями. Ты хочешь на Иринку напялить тридцатикилограммовый костюм? Да она из подвала с ним не выйдет.

Семён стукнул культёй по полу.

— На себе потащим её. По очереди. Не развалимся. — не унимался он.

Матвей остановил его рукой, обернулся к Вере и Иринке.

— Вера Павловна дальше «серой» комнаты не выходила несколько лет. Валера... при всём уважении, он не пройдёт и двух километров в полном снаряжении, не сорвав дыхание. А Иринка? Ты наденешь на неё взрослый респиратор? Ну нет у нас детских размеров. Нет! Она задохнётся в нём через двадцать минут активной ходьбы. Или, что вероятнее, нарушится герметичность, и… — он не договорил, все и так знали, что будет за этим «и». — Мы не караван, Семён. Мы будем мишенью. Взрослые, измотанные люди в свинцовых вставках под штормом и дождём из пепла... Мы просто ляжем там через час. Все вместе.

Петрович тяжело опустился на стул.

— Матвей прав. Тащить их сейчас — это не спасение. Это массовое самоубийство.

— И что вы предлагаете? — Вера подошла к столу, её лицо было белым, как мел, но голос не дрожал. — Сидеть здесь и ждать этого... картографа? — Она держала за руку Иринку, и та испуганно переводила взгляд то на неё, то на того, кто говорит.

— Нет, — Матвей положил руку на рюкзак. — Как договорились, мы с Петровичем пойдём с Еленой. Мы — разведка. Налегке, быстро. Елена даст нам современные средства защиты и приборы. Мы дойдём до «Кедра», проверим, что там. Если место живое, если там можно закрепиться — мы найдём транспорт или безопасный путь и вернёмся за вами. У нас есть две недели. Этого хватит, чтобы сходить туда и вернуться обратно.

— А если не дойдёте? — Семён прищурился.

— Если не дойдём, или если «Кедр» — это просто бетонная могила, — Петрович посмотрел Семёну в глаза, — мы всё равно вернёмся. Елена оставила здесь запасы. Здесь фильтры, которых хватит на год, антибиотики, йод, чистая соль, приборы. Если мы не вернёмся через четыре дня — забирай всех и уходи в коллекторы на юг. С этим скарбом у вас будет шанс выжить в тоннелях. Это лучше, чем сдохнуть на поверхности под первым же патрулём.

Семён долго молчал, глядя на новенькие, герметично упакованные фильтры. Гнев в его глазах медленно сменялся сухим, горьким расчётом. — Километры туда, километры обратно... — прошептал он. — Вы рискуете шеями, а мы сидим в норе на всём готовом?

— Мы рискуем, чтобы у нас был дом, а не могила, — отрезал Петрович. — Чуешь разницу? Завтра на рассвете мы уходим. Семён, остаёшься за главного. Если увидишь на перископе «штыков» раньше срока — уводи всех через нижний лаз. Не геройствуй.

Валера, который всё это время молчал, вдруг подал голос: — Матвей... возьми мой фонарик. Я его подшаманил, на полчаса дольше светит.

Матвей слабо улыбнулся и качнул головой.

— Оставь себе, Валера. Елена даст нам фонари. Лучше проверь ещё раз герметичность дверей.

Вера подошла к Петровичу и тихо коснулась его плеча.

— Вернитесь, — сказала она. — Просто вернитесь. — и обняла его.

Матвей посмотрел на Иринку. Девочка смотрела на него своими огромными, не по-детски серьёзными глазами. Она не понимала всего, но чувствовала — воздух в подвале изменился. Он перестал быть застойным. В нём появилось движение. Опасное, как сквозняк из красной зоны, но дающее надежду.

— Мы вернёмся, — прозвучало скорее как заклинание, чем как обещание. — Мы только дорогу прощупаем, одним глазком глянем — и тут же назад.

Семён кивнул, стиснув челюсть.

— Так тому и быть.

Валера тяжело вздохнул, аккуратно положил спектрометр на стол, будто это была хрупкая вещь.

— Смотрите в оба. И друг за дружкой. И… за этой учёной, — он поднял заскорузлый кулак. — Вместе держитесь. Крепче будете.

Петрович, стоявший у стола, вдруг поднял руку, останавливая готовый было разгореться новый спор.

— Погодите.

Он оглядел собравшихся — каждого по очереди: Семёна, Валеру, Веру, Матвея. В его глазах мелькнуло что-то, чему они не сразу нашли название. Не усталость. Не тревога. Что-то другое.

— Ещё одно, — сказал он, и голос его звучал необычно — глуше, чем обычно, но твёрже. — Раз уж мы всё решили... раз уж я и Матвей уходим... мне будет спокойнее, если кое-что останется здесь.

Он полез в рюкзак. Все насторожились, следя за каждым его движением.

Петрович вытащил свёрток. Белая ткань, чистая, сложенная аккуратно. Он развернул её на столе, и в тусклом свете буржуйки блеснул чёрный металл.

Пистолет.

Валера замер. Он смотрел на оружие так, будто это была не просто вещь, а что-то большее. Так и было.

— Елена отдала, — коротко сказал Петрович. — Сказала, нам нужнее.

Тишина в гостиной стала абсолютной. Даже Ирка, сидевшая на табурете, перестала ёрзать и уставилась на стол.

— Её мужа, — добавил Петрович.

Он поднял пистолет, проверил — патронника нет, магазин пуст, предохранитель включён. Потом положил его обратно на ткань и придвинул свёрток через стол.

К Валере.

— У Семёна есть обрез. Он сросся с ним. И теперь у тебя тоже будет оружие. Элегантнее. Если что пойдёт не так... если мы не вернёмся... — Петрович запнулся на секунду, но продолжил: — Это тебе. Для того, чтобы люди знали: у нас есть чем ответить.

Валера смотрел на пистолет, на белую ткань, на буквы, вырезанные на рукоятке. Его руки, всегда такие уверенные с паяльником и отвёрткой, сейчас лежали на столе неподвижно.

— Петрович... — начал он, но голос сорвался.

— Бери, — сказал Петрович жёстко, но без нажима. — Не мне же с ним ходить. У меня обрез, я своё оружие знаю. А здесь, без нас, должен быть кто-то, кто сможет... помочь Семёну.

Валера медленно протянул руку. Его кривые, в мазуте и старых шрамах пальцы коснулись холодного металла. Он взял пистолет так, будто это была не сталь, а что-то бесконечно хрупкое. Посмотрел на гравировку.

— Егор, — прочитал он вслух и замолчал.

— Это муж Елены, — пояснил Матвей.

Валера молчал. Потом поднял глаза на Петровича.

— Я не умею из него стрелять.

— Научишься, — отрезал Семён из своего угла. Голос его звучал хрипло, но в нём не было насмешки. — Время есть. Я покажу.

Валера кивнул. Медленно, осторожно, будто всё ещё не веря, завернул пистолет обратно в ткань и положил рядом со спектрометром.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Матвей смотрел на Валеру, на его сгорбленные плечи, на то, как он прижимает к себе свёрток, и вдруг подумал: как странно. Женщина отдаёт пистолет мужа чужим людям. Механик, который никогда не держал оружия, берёт его, чтобы защитить других.

В наступившей тишине к Петровичу бесшумно подкралась Иринка. Она дёрнула его за рукав грубого свитера. Он опустил голову, и его усталые глаза встретились с её огромными, вопрошающими. Она указала тонким пальцем на яркие, кричащие упаковки на столе. «Что это?» — кричало всё её личико, ожившее от любопытства.

Петрович помедлил лишь на секунду. Потом взял одну упаковку, потряс её возле её уха, давая ей через вибрацию почувствовать загадочный шелест и шорох. Затем, движением, не терпящим возражений, дёрнул за пластиковый хлястик и высыпал содержимое в пустую алюминиевую тарелку. На тусклом металле, словно капли из другого измерения, рассыпались десятки круглых драже. Они были такого ядовито-яркого, невозможного цвета — алого, лимонного, изумрудного, — что казались кусочками радуги, каким-то чудом оказавшимися в их сером подвале. Сахарная пудра сверкала на них, как иней в утреннем свете, которого здесь никто никогда не видел.