Шторм. Нет пути назад

— Надо подумать. И посоветоваться со своими. — Он бросил взгляд на Матвея. — Идём. Нам тут больше нечего делать.

Матвей кивнул, поднимаясь. Его разум был переполнен цифрами, картами, угрозами и призрачной надеждой на «дверь». Но прежде чем последовать за Петровичем, он спросил последнее, что крутилось у него в голове, вопрос, который царапал сильнее других:

— А если «Кедр» живой… что ты получишь, Елена? Лично ты?

Она встретила его взгляд. В её тёмных глазах, наконец, вспыхнуло что-то живое и невероятно усталое.

— Я получу ещё одно место, которое может дать надежду и дать отпор сошедшим с ума военным. — Её пальцы сжались, в глазах появился блеск стали.

Она отвернулась, и её взгляд упёрся в стену. Матвей, уже готовый идти, замер. Только сейчас, проследив за её взглядом, он заметил на серой поверхности в простой пластиковой рамочке фотографию. Елена, смеющаяся, прижимающаяся к плечу высокого мужчины с умными, добродушными глазами. У обоих на безымянных пальцах — тонкие ободки обручальных колец. Счастье на снимке было таким острым, таким беззащитным, что его физически больно было видеть в этом стерильном склепе.

— Это твой муж? — тихо спросил Матвей, не отрывая глаз от фото. Петрович мгновенно обернулся и уставился на фото на стене.

Голос Елены, когда он прозвучал, был едва слышным и надтреснутым, как тонкий лёд.

— Да. Это была наша совместная миссия. Мы должны были поселиться в «Кедре».

Матвей медленно перевёл взгляд по комнате. Теперь он видел. Всё видел.

Вторая, узкая откидная кровать, которую он принял за запасную. Над ней — пустая полка.

Большие, ношенные мужские шлёпанцы, задвинутые под стул. На несколько размеров больше её.

Над компактной раковиной — единственная личная вещь на виду: простая керамическая кружка с криво нанесённой надписью «ЕГОР».

И на импровизированной тумбочке у пустой кровати — наручные механические часы с широким металлическим браслетом, остановившиеся. Стрелки замерли, показывая без пятнадцати пять. Остановившиеся, потому что тот, кто их заводил, больше не сможет их завести.

Комната, бывшая убежищем для двоих, теперь хранила лишь одного живого и призрак второго. Всё здесь кричало о потере громче любых слов.

Матвей всё понял. Остался только один, чудовищный в своей простоте вопрос: когда и как?

Он поднял глаза на Елену. Она видела, как его взгляд скользнул по шлёпанцам, кружке, часам. Ей не нужно было слышать вопрос. Она всё прочла на его лице. Её собственное лицо стало каменным, лишь в уголке глаза дрогнула крошечная, неконтролируемая мышца.

— В первый же день, — выдохнула она, глядя куда-то сквозь Матвея, в тот самый день. Голос был плоским, лишённым всех интонаций, будто она зачитывала сухой отчёт о поломке оборудования. — После высадки здесь. Пошли на разведку… наткнулись на патруль «Штыков». Он… он отвлёк их, чтобы я могла уйти. Сказал, что догонит. — Она резко, почти грубо, смахнула с щеки одинокую слезу. — Не догнал.

Три коротких предложения. Приговор. Объяснение пустой кровати, больших шлёпанцев и кружки, которую больше никогда не возьмут с полки.

Матвей не знал, что сказать. «Соболезную» звучало бы пусто и бесполезно, как попытка залатать пулемётную очередь бинтом. Он видел, как её пальцы, только что такие уверенные при работе с ноутбуком, слегка дрогнули, сжимая край стола. Он видел, как она буквально заставляла себя дышать ровно, по привычному, выученному до автоматизма ритуалу: вдох — задержка — медленный выдох. Так дышат, чтобы не расплакаться. Или не закричать.

Тишина в контейнере стала физической, давящей. Даже Петрович, стоявший у выхода, застыл, уставившись на Елену. Его собственные потери внезапно отозвались в этой чужой, но до боли знакомой ране.

Матвей молча кивнул. Больше не было вопросов.

— Соболезную, — тихо сказал он, понимая, насколько эти слова малы и неадекватны по сравнению с тем, что она испытала.

Елена медленно подняла на него взгляд. Каменная маска на её лице не дрогнула, но в глубине глаз что-то отозвалось — крошечная искра благодарности за то, что её не стали жалеть. Жалость была бы невыносима. Она кивнула, коротко и резко, будто ставя точку в этой теме, но в этом кивке было больше доверия, чем во всех предыдущих объяснениях.

Тишина в контейнере стала физической, сгустилась. Елена повернулась к фотографии. Матвей видел, как её пальцы, лежащие на столе, медленно сжались в кулак. Он вдруг с невероятной ясностью представил эту сцену: она, затаившись в развалинах, смотрит, как вдали мелькают фигуры в камуфляже, унося с собой тело или оставляя на земле того, чьи шлёпанцы стоят под стулом. И потом — долгий путь назад, в эту капсулу, к остановившимся часам. Плач и составление отчёта. «Сотрудник погиб. Миссия продолжается». Возможно, именно так и рождается эта ледяная, нечеловеческая собранность. Не от отсутствия чувств, а от их непереносимого избытка, превращённого в топливо для одной-единственной цели.

Петрович шумно вздохнул.

— Присоединяюсь. Прими мои соболезнования. — он нахмурил лоб, провёл ладонью по лицу. — Пойдём, Матвей. Не будем мешать.

Петрович уже взялся за ручку шлюза, собираясь потянуть её на себя. В отсеке повисла тягостная тишина — каждый думал о своём. И в эту тишину, как сигнал тревоги, ворвался тихий, но настойчивый писк. Звук был настолько чужд всему здесь — этой стерильной тишине, — что оба мужчины замерли, как звери, застигнутые врасплох.

Елена резко обернулась к пустой, казалось бы, стене. Её лицо, только что выражавшее усталую откровенность, застыло. Ни страха, ни удивления — только мгновенная перезагрузка в режим «угроза». Она шагнула к панели, прикосновение её пальцев было быстрым и точным. Гладкая поверхность стены ожила, превратившись в матовый экран, разделённый на несколько секций.

Матвей забыл о уходе. Он подошёл ближе, не веря глазам.

На центральном экране транслировалась видео картинка. С высоты верхнего этажа соседнего дома, был виден их двор. Их дверь. С этой точки зрения она не выглядела скрытым, почти мифическим входом в крепость. Она была жалкой, криво вваренной в бетон заплаткой, присыпанной пеплом. Убогой норой.

— Увеличение, сектор 14-А, — тихо скомандовала Елена, и изображение приблизилось.

В кадр попало четверо людей. Камуфляж не самодельный, не сшитый из тряпок. Ровный, защитного цвета, с нашивками — стилизованные штыки и аббревиатура «НП». «Новый Порядок». Трое с автоматами стояли настороже, третий, без оружия, в чистых перчатках, стоял вдалеке от их двери. Он что-то внимательно рассматривал и делал пометки в планшете.

Елена коснулась другого элемента интерфейса.

— Сканирование излучаемых радиочастот.

В отсеке, чистом от посторонних шумов, зазвучал голос, доносящийся словно из-за тонкой стены. Голос человека с планшетом был спокоен, почти скучен.

— ...Дом 14. На Заречной. Тепловой след подтверждён, активный. Засели глубоко, вероятно, укреплённый подвал или техэтаж. — Он сделал ещё одну пометку. — Тепловой контур устойчивый. Вентиляция замаскирована, но датчики фиксируют выброс углекислого газа. От пяти до десяти человек. Укреплённый вход, видны следы давней обороны. Никакой ценности. — Пауза. Он поднял голову, посмотрел прямо в скрытую камеру, не видя её. Его лицо было молодым, усталым и совершенно безразличным. — Зачистка по графику, когда подойдёт карательный взвод с северного участка. Через две недели. Ставлю маркер.

Он ткнул пальцем в планшет. На экране у Елены над изображением двери всплыл виртуальный красный крест.

Петрович стоял, не двигаясь. Всё его тело напряглось...

— Две недели, — вдруг произнёс Матвей, и его голос прозвучал странно спокойно, почти задумчиво. — Интересно...

Петрович и Елена смотрели на него, ожидая истерики, ярости, отчаяния.

— Что интересного? — хрипло спросил застывший Петрович.

— Ну, как-то... по-бюрократически, — сказал Матвей, глядя в пустоту. — Не «сейчас же их к чёртовой матери», а «по графику». Значит, у них там план-график где-то висит. Секретарша, наверное, ведёт. «Понедельник: зачистка района Заречный, дом 14. Вторник: инвентаризация захваченного имущества. Среда: построение, разбор полётов. Четверг: культурный день — расстрел дезертиров для поднятия боевого духа». — Он покачал головой. — Мы им даже срочными не числимся. Так, фоновая активность. Как тараканов травить по расписанию.

Петрович уставился на него, потом неожиданно издал звук, средний между хрипом и смешком.

— Фоновая активность... Ага. Значит, в отчёте у них будет: «Ликвидирован очаг фоновой активности в секторе 14-А. Расход патронов: по норме. Потерь нет». И галочку поставят. И премию, может, выпишут. За уничтожение фоновой активности.

Они переглянулись. И в этот момент, глядя в глаза друг другу, оба одновременно поняли всю чудовищную, доведённую до абсурда суть происходящего. Их жизнь, их борьба, их смерть, слёзы, страх — всё это для кого-то было всего лишь пунктом в плане на неделю, между инвентаризацией и построением.

Петрович смотрел на экран, на этот красный крест, нанесённый рукой человека, который даже не счёл нужным подумать о людях внутри. Его крепость. Его Дом. Всё, что он строил, охранял, ради чего терял людей и спал с обрезом в руках последние три года, — было оценено, занесено в план и приговорено к «зачистке» за тридцать секунд. Не в яростном штурме, не в осаде, а равнодушным росчерком пера на цифровом планшете. Это было не поражение. Это было уничтожение. И унижение.

— Нет... — вырвалось у него хриплым, не своим шёпотом. — Этого... не может… Мы им покажем… — он замолчал.

Он понимал, что ничего они не могут сделать против десятка автоматов, огнемётов и гранат.

Елена выключила экран. Стена снова стала просто стеной. Она повернулась к ним. В её глазах не было торжества. Была только холодная, неумолимая ясность.

— Теперь вы видите, — сказала она, и её голос был холодным и плоским, как экран, на котором только что поставили крест. — Для них вы не люди. Вы — строка в отчёте. С вами не будут церемониться.

Она шагнула к ним, больше не соблюдая дистанции.

— У меня есть фильтры последнего поколения. Одного картриджа хватит Валере надолго. У меня есть семена томатов и картофеля, не тронутые мутацией, и гидропонные установки, чтобы их вырастить. У меня есть антибиотики, анальгетики, радиопротекторы. У меня есть скафандры, в которых можно пройти через «жёлтую» зону, не наглотавшись стронция. В них, в экстремальных случаях, можно кратковременно заходить в «красные» зоны. У меня есть дозиметры, точнее, чувствительнее ваших.

Она говорила быстро, отчеканивая каждое слово, вбивая их, как гвозди.

— И у меня есть координаты «Кедра» и знания, как им управлять. Это не подвал. Это герметичный комплекс под ста двадцатью метрами скальной породы. С системой регенерации воздуха, где можно ходить без масок. С водой, которую можно пить, не вываривая её днями. С местом, где ваша девочка сможет не просто выживать, а учиться по старым учебникам, которые сохранены в оцифрованном виде в наших архивах. И куда можно приглашать жить других выживших. Чтобы жить, а не выживать.

Она остановилась, посмотрела прямо в глаза Петровичу, а потом на Матвея.

— Цена. Вы проводите меня туда. Помогаете обследовать «Кедр». Плата. Возвращаемся сюда, забираем ваших — всех, кого вы хотите спасти, — и уходим к «Кедру». Или... — она кивнула в сторону, где минуту назад висел экран, — вы отказываетесь от моего предложения, возвращаетесь в свой подвал. Ждёте две недели. И встречаете карательный взвод. Я своё предложение не повторю. Начну искать других проводников. И времени на советы с «своими» у вас больше нет. Решайте. Сейчас.

Петрович опустил голову. Его плечи тряслись. Не от рыданий — от дикой, бессильной ярости, которой некуда было вырваться. Он проиграл, и он знал это. Его железобетонный мир дал не трещину, он раскололся и теперь рушился, осыпаясь вместе с ненавистным пеплом с небес.

Матвей же не смотрел на Петровича. Он смотрел туда, где был экран. Где висел красный крест над их домом. Он чувствовал странное, леденящее спокойствие, как будто в голове выключили все лишние шумы — страх, сомнения, ярость. Остался только холодный факт. Через две недели их дом будет уничтожен. Все сомнения, вся тяжесть выбора — испарились. Обратного пути не существовало. Его старая жизнь, жизнь крысы в бетонной норе, только что была официально признана нежизнеспособной и назначена к утилизации.

Он поднял взгляд на Елену.

— Когда выходим? — спросил он. В его голове не было больше карты их подвала. Там была карта, которую только что показала Елена. И красный крест, горящий над домом, где спала Ирка. Старая жизнь кончилась. Прямо сейчас. Единственное, что осталось — выбрать, в какую сторону бежать из-под этого креста.

Петрович резко выпрямился, собираясь что-то крикнуть, возразить, излить свой гнев. Но он увидел лицо Матвея. Увидел в нём то же самое понимание бездны, которая разверзлась у них под ногами. И его ярость схлынула, оставив лишь горькую, металлическую пустоту. Он беззвучно выдохнул и кивнул. Один раз. Согласие капитулировавшего командира.

Елена слегка наклонила голову.

— Завтра на рассвете. Я подготовлю для вас снаряжение. А сейчас. — она подошла к шкафам. — Надо собрать вам «гостинцы» для своих. Медикаменты, витамины, еда, фильтры. — Она обернулась к Петровичу. — У вас есть тара? Ваши рюкзаки с вами?

Петрович отрицательно мотнул головой.

— Мы шли не за припасами. За ответами.

В голове у Матвея, словно эхо, отозвалась его собственная мысль, с которой они выходили из подвала: «Кто этот незнакомец? Что он хочет?» Теперь у них были ответы. Чёткие, выверенные, неопровержимые. И каждый из этих ответов был как кирпич, замуровывающий старую жизнь.

Ответ про «Кедр» — замуровал их подвал. Ответ про мужа Елены — замуровал в ней всё человеческое, кроме воли и мести. Ответ про красный крест на экране — замуровал саму возможность выбора. Они получили свои ответы. И оказалось, что знать правду страшнее, чем жить в неведении. Незнание оставляло пространство для манёвра, для иллюзий. Правда ставила перед фактом: вот стена. И надо или обходить её, и идти к призраку «Кедра». Или ждать, когда она рухнет на тебя сама.

— Ясно. — Елена открыла нишу, достала плотные рюкзаки, вручила каждому. — Надо наполнить их. Говорите, что вам надо в первую очередь для тех, кто останется. И поспешим. Ваши две недели... они уже начали обратный отсчёт.

Она открыла один из шкафов, и Матвей увидел ровные ряды упаковок. Всё было аккуратно, стерильно, подписано. Она достала несколько плоских, запечатанных в фольгу блоков — это были фильтры, но такие тонкие и лёгкие, что их можно было принять за книжные закладки. Рядом она положила небольшие пластиковые флаконы с таблетками, на этикетках которых даже не было пыли.

Матвей протянул руку, чтобы взять один из флаконов. Его пальцы, привыкшие к шершавой ржавчине, облупленной краске и липкой грязи, коснулись гладкого, прохладного пластика. Ощущение было настолько непривычным, почти неприличным, что он чуть не выронил его. Эта вещь была рождена в мире, где чистота и порядок всё ещё имели значение. Где упаковка защищала содержимое, а не просто была обёрткой, которую тут же срывали голодные пальцы.

Он взял флакон и зажал его в ладони. Прохлада пластика медленно сменялась теплом его руки. В этот момент он с острой ясностью осознал пропасть. Они тащили из развалин банки с пятилетними шпротами, а здесь, в этой металлической коробке, хранились вещи, созданные после. Значит, где-то ещё работали станки, печатались этикетки, мыслили люди, которые планировали не на завтра, а на годы вперёд. Это открытие было одновременно обнадёживающим и страшным. Потому что эти люди — Елена и её «Рассвет» — жили в реальности, настолько отличной от их крысиного быта, что они с Петровичем могли быть для них всего лишь... биологическим образцом. Полезным, но чужим.

— Витамины, радиопротекторы, антибиотики широкого спектра, — ровным голосом перечисляла Елена, укладывая предметы в рюкзак. Её движения были быстрыми и точными, без единого лишнего жеста. Она не смотрела на них как на людей, которым делают подарок. Она совершала логистическую операцию: передача ресурсов для повышения вероятности успеха миссии. Миссии, в которой она была заинтересована.

Через десять минут сборы были окончены.

Петрович уже ждал у двери, рядом стоял нагруженный рюкзак, который выглядел неестественно полным и аккуратным на его фоне. Его лицо было каменным, все эмоции ушли куда-то глубоко внутрь, оставив только сосредоточенную пустоту человека, который принял решение и теперь механически выполняет последовательность заложенных в память действий.

Елена подошла к Петровичу, когда он уже затягивал последний клапан рюкзака. В руках она держала небольшой свёрток — чистая белая ткань, сложенная аккуратно. Положила сверху, на его вещи.

— Это вам, — сказала просто.

Петрович глянул на неё, потом на свёрток. Осторожно развернул ткань.

Внутри лежал пистолет. Чёрный, ухоженный, с едва заметными следами использования. Почти новый. И коробка с патронами рядом.

Петрович замер на секунду. Опытным взглядом он оценил всё сразу: марку, состояние, количество патронов. Но главное — он понял другое. Это не просто оружие. Это личное. Это чьё-то.

Он взял пистолет в руки. Тяжесть привычно легла в ладонь, но в этот раз вес ощущался иначе. Больше, чем просто металл.

Палец сам, на автомате, нашёл предохранитель — включён. Хорошо. Движение, отточенное годами, — передёрнуть затвор, проверить патронник. Пусто. Отсоединил магазин — тоже пустой. Всё как положено при хранении. Всё правильно.

Он делал это не потому, что не доверял. Это был рефлекс. Ритуал человека, который знает: оружие ошибок не прощает. И в этом автоматическом, точном движении читалось нечто большее, чем проверка. Уважение. К вещи. К тому, кто её отдал. И к ответственности, которая ложилась на плечи вместе с холодом стали.

Петрович воткнул магазин обратно, щёлкнул, проверяя фиксацию. И тут его взгляд упал на рукоятку. Надпись. Не заводская гравировка, не серийный номер. Аккуратные, явно сделанные вручную буквы:

ЕГОР.

Четыре буквы. Имя. Петрович смотрел на них, и в голове само собой сложилось всё, что нужно было знать про Елену. Она не отдавала память — память осталась с ней в любом случае. Она отдавала защиту. То, чем её муж не смог защитить себя, — пусть защитит чужих людей. Чужую семью.

Он поднял взгляд на Елену. Та стояла, сложив руки на груди, и смотрела спокойно, без надрыва. Только в глубине глаз тлело что-то, чему не было названия.

— Вам будет нужнее, — сказала она тихо. — Можете оставить своим людям.

Петрович медленно кивнул. Слова были не нужны. Он аккуратно, даже бережно, завернул пистолет обратно в ткань и положил в рюкзак. Туда, где не передавит, не повредит, где будет под рукой, если понадобится.

— Спасибо, — сказал он коротко. И в этом слове было больше, чем благодарность за вещь.

Елена кивнула в ответ и отошла, давая понять, что разговор окончен.

Петрович ещё раз глянул на рюкзак, на белую ткань, выглядывающую из-под клапана. Егор. Теперь этот пистолет будет с ними. И может быть, сделает то, что не смог сделать для своего хозяина.

Матвей возился со своим рюкзаком и наконец застегнул его. Он почувствовал непривычную тяжесть — не веса, а значения. Внутри лежало будущее, упакованное в стерильный пластик. Безопасность, здоровье, время. Всё, чего им так не хватало. Его пальцы, привыкшие к ржавчине, всё ещё помнили прохладу гладких флаконов. И этот контраст между их миром и этим вдруг обрушился на него с новой силой. Он собирался последовать за Петровичем, но взгляд его упал на кружку с надписью «ЕГОР», всё ещё стоявшую у раковины.

И вдруг его накрыла волна абсурдной, почти болезненной ясности. Вот она — последняя черта «нормальности». Простая кружка, купленная когда-то в подарок. Та бытовая мелочь, из которой соткана обычная жизнь: утренний кофе, вечерний чай, болтовня на кухне. Всё, что они с Петровичем и их семьёй потеряли так давно, что даже перестали об этом тосковать. Они тосковали по еде, по безопасности, по теплу. Но не по таким кружкам.

А Елена жила в этом осколке прошлого. Она дышала чистым воздухом, пила чай, смотрела на фотографию мужа. И этот осколок был одновременно и её крепостью, и её тюрьмой. Она сохранила кружку, но потеряла того, кто пил из неё. Она сберегла знания, но оказалась в ловушке на крыше, зависимой от «крыс» вроде них.

Мы все в ловушках, — подумал Матвей. Только решётки разные.

— Матвей, — резко позвал Петрович. — Шевелись. У нас нет времени.

Матвей кивнул, провёл рукой по гладкой, холодной поверхности стола — ещё одно ощущение, которое он, возможно, больше никогда не испытает, — и шагнул в шлюз, обратно в свой мир пепла, страха и двух недель отсрочки.

Глава 4

Перед выходом из контейнера Елена вручила Матвею герметичный пакет с таблетками: радиим, йодистый калий, унитиол, порошок для регидратации.

— Первая неделя — по одной синей утром. Красные — если начнётся тремор или тошнота. Порошок — в воду, никогда не пей неочищенную, даже если приборы молчат. Следи, чтобы Виктор Петрович тоже их принимал.

Её инструкции были чёткими, как голос автоответчика. Он лишь кивал, стараясь запечатать в памяти каждый пункт. Слова «первая неделя», «тремор», «никогда не пей» отбивали чёткий, пугающий ритм.

Она замолчала, изучая его лицо, проверяя, понимает ли он не слова, а суть.

— Это не лечение, — уточнила она, и в её голосе впервые прозвучала не инструкция, а что-то похожее на усталую прямоту. — Это — стабилизация. Чтобы вы не свалились по дороге. Чтобы ваши органы не отказали в тот момент, когда нужно будет бежать или драться. Лечение будет потом. В «Кедре». Или нигде. Тебе понятно?

Матвей кивнул головой, сжал пакет. Пластик хрустнул, таблетки зашелестели внутри. Такой знакомый, такой чужой звук. Звук аптеки. Звук того мира, где болезни лечили, а не просто терпели, пока не станет совсем невмоготу.

Мысль оборвалась, когда Петрович, стоявший уже в дверях шлюза, обернулся. Его взгляд скользнул по пакету, и Матвей увидел в его глазах знакомую, усталую усмешку.

— Таблетки, — буркнул старик. — От радиации. Как аспирин от похмелья. Выпьешь — вроде легче, а печень всё равно посадишь.

Он снова отвернулся, демонстративно показывая, что эта часть реальности — диагнозы, схемы приёма, «стабилизация» — его не касается. Он был болен миром. И лечиться от мира таблетками было абсурдно.

Она протянула ещё одну, маленькую упаковку.

— Для девочки. Без вкуса и запаха, можно растолочь. Ей нужнее всех. Растущий организм накапливает изотопы в разы быстрее.

Матвей слушал, кивал и складывал лекарства в рюкзак.

— Витаминно-минеральный комплекс, — она передала ещё один, меньший пакет. Его содержимое мягко пересыпалось внутри. — Тоже для девочки. Инструкции внутри.

Матвей механически кивал, засовывая драгоценные пакеты в потайной карман, пришитый к изнанке его термобелья, — прямо у сердца. Каждая таблетка, каждая гранула порошка стоила в мире Шторма больше золота.

Матвей повернулся и, провожаемый взглядом Елены, шагнул в узкий проход, ведущий к шлюзу. Пластиковые пакеты шуршали у него в кармане, словно шепча на новом, непонятном языке.

Петрович уже ждал его в раздевалке, стоя у выхода со шлемом в руках. Молча кивнул: пора.

Матвей застегнул последний клапан рюкзака и повернулся к нему. Тот уже стоял у выхода из раздевалки, нагруженный своей ношей, и ждал только его.

— Шлем, — коротко напомнил Петрович, натягивая свой.

Матвей кивнул, поднял тяжёлый, сколотый шлем и надел его. Привычный вес вдавил голову в плечи, запах резины и собственного пота ударил в ноздри — после стерильного воздуха контейнера это показалось почти родным. Он застегнул ремни, проверил герметичность, щёлкнул креплениями, затянул барашки до упора. Пальцы в перчатках делали это автоматически, наработанным годами движением.

Петрович стоял рядом, молча осматривая его. Резко дёрнул за шланг, проверяя соединение, заглянул в крепления баллона, хлопнул по плечу — жест, означавший «нормально». Матвей ответил тем же, окинув взглядом костюм старика, дёрнув лямки, проверив маску. Всё было на месте.

Елена стояла в стороне, прислонившись к стене, и внимательно наблюдала за их ритуалом. В её глазах не было насмешки, только профессиональное любопытство — она изучала их, как инженер изучает отлаженный, пусть и примитивный, грубый, механизм.

— Готовы, — сказал Петрович и шагнул к двери в шлюзовую камеру.

Тяжёлая створка бесшумно отъехала в сторону, пропуская их в узкое пространство между мирами. Елена не пошла с ними — осталась в раздевалке, и дверь за ними закрылась с тихим, герметичным шипением.

В шлюзовой горел тусклый красный свет. Он заливал стены, рифлёный пол, их собственные фигуры — всё стало багровым, нереальным, будто они стояли внутри огромного раскалённого металла. Воздух здесь был другим — не стерильным, как в жилом отсеке, и не тяжёлым, как снаружи. Просто пустым.