Шторм. Нет пути назад

Семён разложил на металлическом столе содержимое пакета.

Матвей обернулся от перископа, бросил взгляд на стол. Там лежали несколько квадратных кусков марли, три резинки для волос и две двухлитровые пластиковые бутылки, доверху наполненные мутноватой жидкостью.

— С раствором уксуса, — пояснил Семён, поправляя бутылки. — На крышках отверстия. Паяльником прожёг, чтобы брызгаться можно было. Как в детстве.

Матвей ухмыльнулся. В детстве в их дворе такие же самодельные брызгалки были главным оружием летних войн. Девчонки визжали, пацаны яростно поливали друг друга водой из пластиковых бутылок. Было весело. Было… давно.

— Малой, иди сюда, — позвал Петрович, вырывая из воспоминаний. — Сейчас фильтр будем улучшать. Спасибо охраннику Серёге из ямы, что записал историю и поделился способом защиты.

Он взял кусок марли, открутил крышку на одной из бутылок и щедро смочил ткань. По комнате резко разнёсся запах уксуса — едкий, режущий глаза даже на расстоянии.

Матвей подошёл к столу. Петрович взял влажную марлю, натянул её на входное отверстие фильтра Матвеева противогаза и закрепил резинкой для волос, туго обмотав вокруг корпуса.

— Как? — спросил он, отстраняясь. — Сильно травит?

Матвей сделал вдох и сразу закашлялся — уксус драл горло, пробивался сквозь фильтр, заставляя глаза слезиться.

— Понятно, — Петрович снял марлю, сильно отжал её над бутылкой, снова натянул и закрепил. — Попробуй теперь.

Матвей вдохнул осторожно. Запах оставался неприятным, едким, но терпимым. Дышалось тяжело, но дышать было можно.

— Сойдёт, — сказал он хрипло.

Петрович кивнул, смочил ещё одну марлю, отжал и протянул Матвею. Тот закрепил её на фильтре старика.

— Ну и гадость, — сморщился Петрович, едва сделав вдох, и тоже закашлялся.

С минуту они вдвоём откашливались и продышивались, привыкая к новому запаху.

— Значит, так, — наконец выдохнул Петрович, вытирая слёзы, выступившие от уксуса. — Пока эти «дикие» не привлекли внимание других, надо их утихомирить. Семён, прикрываешь нас. Матвей, берёшь багор с пожарного щитка, накалываешь того, что на земле, чтобы зафиксировать его. Я беру лом, протыкаю ему голову и вливаю туда уксус. Проверим, утихомирит ли это его. Если нет — придётся по старинке, кувалдой череп в кашу.

Он подошёл к углу комнаты, где к стене был прислонён длинный заточенный лом, взял его, взвесил в руке. Осмотрел собравшихся.

— Готовы?

Семён молча кивнул, передёрнув затвор обреза.

Матвей снял со стены багор — тяжёлый, с острым крюком на конце, когда-то висевший на пожарном щите. Вернулся, встал рядом с Петровичем.

— Готов.

— Тогда пошли. И смотрите в оба. Если там стая — сразу назад, к двери. Не геройствуем.

Он шагнул к выходу из «серой». Матвей — за ним. Семён, прихрамывая, замыкал шествие, держа палец на спусковом крючке.

Дверь в ночь приоткрылась, впуская внутрь запах пепла и смерти.

То, что едва угадывалось в ночной мгле сквозь мутное стекло перископа, в свете, льющемся из распахнутой двери «серой», оказалось ещё страшнее.

Луч фонаря выхватил из темноты сначала одно, потом другое.

Половинка человека на земле. Та самая верхняя половина, которую Матвей видел сверху. Она лежала на боку, упираясь руками в бетон, и пыталась ползти. Пальцы скребли по пеплу, оставляя за собой тёмный, влажный след. Обрубок туловища волочился по земле, оставляя за собой полосу, в которой тускло поблёскивало что-то мокрое, внутреннее. Голова, вывернутая под неестественным углом, смотрела прямо на них пустыми, но всё ещё живыми глазами. Рот открывался и закрывался, будто рыба, выброшенная на берег, но из него не вырывалось ни звука — только тихое, булькающее шипение.

А над ним, на качающейся бетонной плите, нанизанный на арматурины, дёргался второй. Он висел, распятый на ржавых прутьях, и его тело конвульсивно подёргивалось, будто через него проходил ток. Руки бессильно хватали воздух, ноги, пробитые в нескольких местах, болтались как тряпичные. Плита медленно раскачивалась, и вместе с ней раскачивался он — страшный маятник, отсчитывающий секунды чужой агонии.

— Работа началась, — прошептал Семён, и в его голосе не было ни страха, ни жалости. Только холодная готовность.

Петрович кивнул Матвею:

— Давай. Я за тобой.

Матвей сжал багор. Тяжёлый, с острым крюком на конце. Раньше такими цепляли брёвна. Теперь этим предстояло цеплять человека. Или то, что от него осталось.

Он шагнул к ползущей половине.

Та замерла, почуяв движение. Голова повернулась — медленно, с хрустом шейных позвонков. Пустые глаза уставились прямо на Матвея. Руки заскребли быстрее, тело дёрнулось в его сторону, но арматура, торчащая из шеи, впилась в землю, не давая двинуться дальше.

Матвей занёс багор, целясь в спину, чтобы зацепить и прижать. Удар.

Остриё скользнуло по рваной одежде, по коже, сорвалось. Матвей промахнулся. Половинка дёрнулась, рука метнулась к его ноге.

— Левее бери! — голос Жоры ворвался в голову резко, как команда. — Ещё левее, малой! Не бойся, бей!

Матвей ударил снова. Багор вошёл в тело — мягко, противно, с хрустом ломающихся рёбер. Он надавил, прижимая дёргающуюся плоть к земле.

— Есть! — выдохнул он.

Петрович уже был рядом. Лом блеснул в свете фонаря, описав дугу, и с глухим стуком вошёл в череп половинки. Остриё пробило висок и вышло с другой стороны, пришпиливая голову к земле.

Половинка дёрнулась. Руки ещё скребли, но слабее, бессмысленнее.

— Лежи, дружок, не дёргайся, — прошептал Петрович, выпрямляясь.

Он развернулся и быстро заковылял к двери, где Семён держал наготове пластиковые бутылки с уксусом. Схватил одну, вернулся.

— Отвернись, — бросил он Матвею, но тот не отвернулся. Смотрел.

Петрович наклонился над головой, насаженной на лом. Левой рукой открутил крышку, правой — выдернул лом из черепа. Из отверстия хлынуло что-то тёмное, но Петрович уже лил уксус прямо в дыру, в глазницы, в открытый рот.

Пластиковая бутылка сжималась в его руке, выпуская едкую жидкость толчками. Половинка забилась в последней судороге — руки, ногти, обрубок — всё дёрнулось разом и замерло.

Петрович отступил на шаг, тяжело дыша.

Тишина. Только ветер шуршит пеплом.

— Неужели? — выдохнул Петрович, глядя на неподвижное тело, потом на бутылку в своей руке. — Работает?

Он перевёл взгляд на Семёна, на Матвея. Те молчали.

— Но для надёжности... — Петрович вздохнул, опустил плечи. — Ты уж не обессудь, дружок. Голову мы тебе отрубим.

Он развернулся и пошёл в «серую». Через минуту вернулся с топором — тяжёлым, колуном, которым они кололи дрова для буржуйки.

Удар. Хруст. Ещё удар.

Голова отделилась от тела и откатилась в сторону, оставив на бетоне тёмный, маслянистый след.

— Семён, мешки неси, — бросил Петрович, вытирая топор о штанину.

Семён заковылял к двери, а Петрович обернулся к плите. На ней, нанизанный на арматуру, всё ещё дёргался второй. Медленнее, чем раньше, но дёргался.

— Даже не знаю, как к нему подступиться, — проворчал Петрович, задрав голову.

— А ты его тоже уксусом, — подал голос Семён, возвращаясь с двумя плотными мешками. — Вон, из глаза торчит арматура, череп насквозь пробит. Зальётся за милую душу.

Петрович кивнул, подошёл к плите, ухватился за край, подтянулся, заглянул в лицо висящему. Тот смотрел на него — одним глазом, второй был вырван торчащим прутом.

— Ну, ты тоже не обессудь, — сказал Петрович, поднимая бутылку. — Нехер было сюда приходить.

Он направил струю уксуса прямо в пробитый глаз, в открытый рот, в рваные раны на голове. Дикий забился на арматуре — страшно, сильно, заставляя плиту раскачиваться сильнее. Потом замер.

Минута. Две.

Петрович спрыгнул на землю, отряхнул руки.

— Чудеса, да и только, — сказал он, глядя на неподвижное тело. — Раньше сколько возни с ними было, чтобы перестали двигаться. А тут... уксус.

— Кислота, — пояснил Семён, подходя с мешком. — Мозг выжигает. У них там, внутри, видно, что-то остаётся, что ими движет. Уксус это дело, значит, гасит.

— Давай стащим его, — перебил Петрович. — Обезглавим и в мешок. Потом сожжём во дворе, в трансформаторной будке. Там пепел не так заметен будет.

Матвей молча помогал стаскивать тело с арматуры. Руки делали своё дело, а в голове пульсировало: «Работает. Уксус работает. Серёга из ямы не врал».

Когда два мешка, туго набитые тем, что ещё недавно было людьми, стояли у входа, Петрович оглядел место бойни. Пепел уже начал заметать тёмные пятна, укрывать их новой, чистой пеленой.

— Всё, — сказал он. — Я с Матвеем заношу мешки в трансформаторную, сжигаем. Семён, дуй в «серую».

Матвей надвинул накидку, схватил мешок, поволок его к углу дома. Петрович сходил внутрь и взял канистру с техническим спиртом. Схватил мешок с телом свободной рукой и поволок его следом за Матвеем.

— Малой. Петрович. Стой. — позвал Семён.

— Чего тебе? — отозвался Петрович.

— Пароль, — он провёл ладонью по шее. — Повтори.

Матвей отложил мешок, повторил. Семён удовлетворённо кивнул и, припадая на культю, скрылся в «серой». Матвей с Петровичем, взяв мешки, направились к трансформаторной будке.

Они шли молча. Свернули за угол. Темно. Петрович включил фонарь на шлеме.

— А ведь в самом начале, года три назад, когда мы только заселились в наш подвал, достаточно было проломить дикому череп, и он переставал двигаться, — волоча мешок, сказал он.

— А потом стало необходимо отсекать голову или крошить её в кашу, — сплюнув, прохрипел Петрович. — Что будет с ними дальше, даже думать не хочу.

«Но придётся», — пронеслось в голове Матвея. То ли мысль Жоры, или его.

Через час они вернулись. С помощью Семёна они вновь взвели ловушку.

Усталые, грязные, зашли внутрь. Дверь захлопнулась, отсекая ночь, трупы, запах уксуса, горелого мяса, смешанный с запахом смерти. Дезактивация прошла молча.

В «жёлтой» их ждал Валера. Бледный, с пистолетом в руках, смотрящий на них расширенными глазами.

— Живы? — выдохнул он.

— Живы, — ответил Матвей, снимая шлем. — И даже почти целы.

Валера выдохнул, поставил пистолет на предохранитель, опустил его и медленно сполз по стене на пол.

Петрович подошёл, встал перед ним. Протянул ему ладонь. Валера поднял голову, уставившись на его руку. Затем протянул свою ладонь. Она слегка дрожала.

— Молодец, Валера, — Петрович сжал его пальцы. — Не бросил пост. Не ныл. Не снял панику. Исполнял приказы.

Валера сглотнул.

— Да я, тут же. За дверью. Это вы. Там… А я, что…

— Ты прошёл боевое крещение, — остановил его Петрович. — Характер закалил. Нас подстраховал. Веру с Иркой защищал. Спасибо. — он отпустил его руку.

Валера кивнул, протёр лоб. Ещё раз сглотнул.

— Я туда больше никогда, — прошептал он, смотря на дверь наружу. — Никогда. Лучше аккумуляторы до конца жизни перебирать.

Никто не усмехнулся. Все понимали — шутить здесь не над чем. Кто-то отсекает головы «диким». Кто-то чинит генератор. Все важны.

Глава 8

Рассвет в мире пепла не приносит солнца. Это просто момент, когда непроглядная угольная тьма превращается в мутную, свинцовую хмарь. Словно кто-то сверху медленно, нехотя, добавляет в чернильную воду капли молока. Очертания развалин, которые ночь скрывала целиком, проступают из ничего как фотографии на испорченной плёнке — безжизненные, плоские, лишённые глубины и теней.

Ночь хотя бы давала иллюзию, что за её границей может существовать иной мир. Рассвет же эту иллюзию отнимал. Он обнажал реальность во всей её тоскливой наготе: тот же пепел, те же скелеты зданий, то же блёклое, вечно закрытое пеленой небо. Цвета не возвращались. Происходила лишь смена оттенков серого: от чёрного к грязно-стальному, а затем к блёкло-жёлтому, как страница старой книги, забытой под дождём.

Воздух не становился свежее. Он лишь немного остывал за ночь, чтобы с наступлением утра снова начать впитывать ту самую сладковатую, едва уловимую гарь, что висела над городом вечным дымом без огня. Тишина, царившая в эти минуты, была самой глубокой. Ещё не проснулись ветра, не начали скрипеть остатки конструкций, не зашевелились отчаянные в развалинах. Было лишь это медленное, неумолимое проявление мира-трупа из ничего в ничто.

Но этот рассвет был наполнен надеждой.

Прощание прошло быстро, без лишних слов. Слова здесь давно обесценились, уступив место жестам, взглядам, молчаливому давлению руки.

Мужчины — Петрович, Матвей, Семён, Валера — пожали друг другу руки. Рукопожатия были крепкими, сухими, короткими. В них было всё: «Возвращайся», «Держись», «Не подведи».

Вера Павловна подошла к мужу. Она не заплакала. Она положила ладони ему на грудь, как бы проверяя, что сердце бьётся, потом обвила его шею и прижалась лбом к его щеке. Жест был нежным и бесконечно усталым. Так прощаются, когда знают, что каждая разлука может стать последней. Они просидели так несколько секунд, дыша в унисон, и этого было достаточно.

— Ни пуха ни пера, — хрипло бросил Семён, глядя куда-то мимо них. Древнее охотничье заклинание, прошедшее сквозь тысячелетия. Дожившее до сей поры, когда не осталось ни духов, ни идолов, ни того, что их пыталось вытравить из памяти последние несколько сотен лет.

— К чёрту, — ответил Петрович.

Сонная Иринка, разбуженная непривычной суетой, подбежала сначала к нему, обняла его за талию и уткнулась лицом в грубую ткань его куртки. Потом потянулась к Матвею. Он присел перед ней, и она обняла его за шею, её тонкие пальцы слегка сжали его воротник. Она отстранилась, посмотрела ему в глаза и беззвучно сложила губы: «Вернись. Буду ждать». Он кивнул.

Матвей, проходя мимо буржуйки, на секунду задержал ладонь над почти остывшей плитой. Последнее тепло дома. Потом развернулся и пошёл к выходу, оставляя это тепло за спиной.

В «жёлтой» Семён, опираясь на импровизированный костыль, преградил им путь на несколько секунд. Его лицо в тусклом свете аварийной лампы казалось высеченным из камня.

— Новый пароль, — прохрипел он. — Если всё чисто и дежурному по входу можно открывать дверь. — Он сжал правую руку в кулак, костяшки побелели, а затем медленно, с некоторой театральностью, поднял вверх большой палец. Жест выглядел чужеродно и странно оптимистично в этом мрачном подземелье. — «Класс!», — пояснил он без тени улыбки. — Чтобы не спутать ни с чем. Запомнили?

Они кивнули. Абсурдность жеста в их мире была его лучшей защитой. Никто из «диких», мародёров или «штыков» не станет показывать жест «класс» у двери подвала.

И вот они вышли. Дверь подвала, тяжёлая, обитая свинцом, закрылась за ними с глухим стуком. Сквозь толщу металла донёсся лязг нескольких задвижек. Они остались одни в утреннем полумраке, в тишине, нарушаемой лишь вечным шелестом падающего пепла.

Ничего не выдавало ночного происшествия с «дикими». Всё было впитано холодной землёй, заметено безразличным пеплом.

Воздух, холодный и едкий, обжёг лёгкие даже сквозь фильтры новых масок. Они обернулись на дверь в последний раз. Их дом, их крепость, их ловушка — был теперь просто глухой железной плитой в стене развалины, быстро скрываемой серой пеленой.

Матвей поймал взгляд Петровича. В узком стекле противогаза он увидел то же, что чувствовал сам: не героическую решимость, а осознание тяжести происходящего и того, что поставлено на кон. Они были не посланцами надежды, а гонцами отчаяния, которых вытолкнула наружу собственная обречённость.

— Пошли, — просто сказал Петрович, и его голос в наушниках звучал ровно, как тиканье дозиметра.

Матвей кивнул, медленно натянул тёмную накидку поверх шлема, скрывая не только маску, но и себя от прощального взора Семёна.

Они развернулись и сделали первые шаги в сторону хрущёвки, на крыше которой стоял контейнер, оставляя за спиной единственное место в мире, которое хоть как-то можно было назвать домом. Пепел тут же начал оседать на их плечах, заметая свежий след, стелющийся за ними под свинцовым небом, равнодушно смотрящим на двух путников в разрушенном городе.

Он, будто утяжелённый ночным холодом, падал гуще, застилая мир плотной дымкой. Они поднимались к Елене молча. Путь им был уже знаком — гнетуще знаком. Разрушенный двор, обугленные деревья, мёртвые окна, смотрящие вслед, огрызок пожарной лестницы, повисшей вверху.

Когда они подошли к стене её пятиэтажки, Петрович мысленно приготовился к тяжёлому подъёму наверх. К поту, застилающему глаза. Матвей уже инстинктивно потянулся к кошке на поясе. Но прежде чем он успел её снять, сверху, из туманной выси, бесшумно опустился трос. Не простой — с широкой плоской платформой из лёгкого композита и ремнями безопасности. Всё было новым, чистым, без единой царапины.

— Заходите по одному, — в шлемах раздался ровный голос Елены. — Платформа выдержит. Пристегнитесь.

Петрович фыркнул, но глаза его в узкой щели маски блеснули любопытством. Он шагнул на платформу первым, с привычной осторожностью потрогал крепления, защёлкнул карабин. Матвей последовал за ним. Раздался почти неслышный гул, и они плавно, без рывков, поплыли вверх. Лебёдка. Электрическая, почти бесшумная. Только в самом конце подъёма можно было услышать её жужжание. Петрович покачал головой, и Матвей уловил под маской что-то вроде ухмылки.

— Вот это да, девочка… — выдохнул довольный Петрович. — Высший класс. Встречает с комфортом. Не хватает только красной дорожки, плакатов, оркестра и бабы с хлебом и солью.

Путь через квартиру и подъезд был теперь проторённой тропой. Они двигались быстрее, почти не оглядываясь. Матвей машинально отметил знакомые повороты, разбитые ступени — всё как в прошлый раз. Только теперь они знали, что ждёт в конце. На крыше их ждала уже открытая дверь контейнера. Дезинфекция паром и омовением химикатами уже воспринималась обыденно. Они прошли в раздевалку, сняли шлемы. Шагнули в жилое помещение.

За столиком, на аккуратно заправленной койке сидела Елена. Внутри, в ровном, холодном свете LED-ламп, она была похожа на хирурга перед сложной операцией — собранная, спокойная, без единого лишнего движения.

На ней был серый облегающий комбинезон из плотной, эластичной ткани. Вдоль рукавов, по бокам, вилась сеть тонких трубок — они входили в ткань и выходили из неё, создавая сложный, продуманный рисунок. В районе левого плеча все эти трубки и провода собирались в аккуратный пучок, заканчивающийся несколькими разъёмами — словно у скафандра высокого класса, только без самого скафандра. Волосы стянуты в тугой пучок, открывающий бледное, сосредоточенное лицо. На ногах — мягкая обувь на липучках, бесшумная, почти домашняя. На столе, рядом с планшетом, лежал комплект тонких тканевых перчаток — явно не для грязной работы.

Она держала в руках планшет, сосредоточенно водила пальцем по экрану, делала какие-то пометки. Услышав шаги, подняла голову.

— Доброе утро, Виктор Петрович, Матвей, — голос её звучал ровно, буднично, будто они виделись каждое утро, а не после ночной бойни. Она отложила планшет на стол и жестом пригласила их сесть.

— Доброе, — буркнул Петрович, но взгляд его задержался на её комбинезоне. Он смотрел на трубки, на разъёмы, на тонкую ткань — и в глазах его мелькнуло что-то среднее между уважением и иронией. — Стильный у вас комбинезончик, — сказал он, кивая на плечо. — С какими-то проводами. Трубками.

Елена проследила за его взглядом, глянула на пучок разъёмов у плеча.

— Это специальный костюм для долгого нахождения внутри защитного скафандра, — пояснила она спокойно. — Система охлаждения, мониторинг состояния, резервные каналы связи. Вы получите такой же.

Петрович хмыкнул, обернулся к Матвею:

— Ого! Слыхал, Матвей? Нам полное обмундирование выдадут. Как космонавтам.

В голосе его звучала насмешка, но в глазах — что-то другое. То ли надежда, то ли гордость.

— Доброе утро, — поздоровался Матвей, проходя к стулу.

Елена окинула их взглядом — быстрым, профессиональным, оценивающим.

— Вчера сигнал тревоги поднял меня ночью, — сказала она, и в голосе её не было вопроса — только констатация факта.

Петрович моментально сбросил ухмылку. Лицо его стало жёстким, напряжённым.

— Система охраны, установленная мной у входа в ваше убежище, зафиксировала двух «диких», — Елена взяла планшет, ткнула пальцем в экран, а затем развернула его к ним.

Камера снимала в инфракрасном или каком-то ином спектре — всё изображение было залито ровным серым светом, но цвета здесь и не требовались. Фигуры «диких» проступали чёткими, горящими силуэтами.

Вот они заходят в зону поражения. Вот огромная бетонная плита — «маятник Жоры» — срывается с креплений. Удар. Один силуэт нанизан на арматуру, второй разорван надвое, плита с глухим стуком ударяется о стену дома.

— Дальше вы знаете, что было, — сказала Елена, останавливая видео. — Я хотела подсветить вам их, когда заметила, как вы пытаетесь хоть что-то разглядеть во тьме. — Она задумалась на секунду, глядя куда-то в сторону. — Но решила, что это привлечёт излишнее внимание. К вам. Или кого-то ещё.

— Правильно, — резко сказал Петрович. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Не надо было светить. А то бы слетелись к нам... не пчёлки.

Елена развернула планшет экраном к себе, ткнула пальцем в сенсор. Из динамиков послышался голос Петровича — глухой, искажённый ночной записью, но узнаваемый:

«Лежи, дружок, не дёргайся».

«Ты уж не обессудь, дружок. Голову мы тебе отрубим».

Елена слушала, не отрывая глаз от экрана. Лицо её оставалось непроницаемым. Когда запись закончилась, она выключила планшет и подняла взгляд на мужчин.

Петрович напрягся. Матвей почувствовал, как воздух в отсеке сгустился.

— Я впечатлена, — сказала Елена ровным, деловым тоном. — Хорошая командная работа.

Она смотрела прямо в глаза Петровичу — не мигая, не отводя взгляда.

— Вы умеете работать в кризисной ситуации.

Петрович медленно кивнул. Один раз. Коротко. Ничего не сказал — да и не нужно было.

В этом кивке было всё: и признание, и уважение, и новая, только зарождающаяся нить доверия между ними.

— А теперь идите в раздевалку, снимайте свои костюмы, — сказала она без предисловий. — Всё. До нижнего белья.

Раздеваться в ярком свете рядом с незнакомой было почти стыдно. Их самодельные доспехи оказались не просто тяжёлыми — они были грязными в самом прямом смысле. Пропитанные потом, въевшейся пылью, запахом страха и металла, они с грохотом падали на пол, обнажая серые, исцарапанные тела. Петрович, скидывая прокопчённый свитер, походил на змею, выползающую из старой, потрескавшейся кожи.

— Голышом-то оно как-то неуютно, — пробурчал Петрович, оставшись в одном потёртом, пропотевшем термобелье. Он стоял, слегка сутулясь, будто стараясь занять меньше места. — Будто кожу сняли.

Воздух в стерильном помещении контейнера моментально изменился. В нём поплыл густой, живой запах. Не просто немытого тела — кислый пот, въевшаяся в ткань гарь от буржуйки, сладковатый оттенок старого перевязочного материала, металлический привкус страха, который, казалось, выходил теперь через поры. Запах подвала. Запах борьбы. Запах людей, которые давно забыли, что такое горячая вода и мыло.

Матвей почувствовал это первым. Холодный воздух ударил по мокрой от пота спине, вызвав мурашки. Он увидел, как Петрович инстинктивно скрестил руки на груди, пряча пятна на ткани под мышками. Это была не стыдливость — это была внезапная, оголтелая уязвимость. Перед друг другом они могли не стесняться. Но здесь, в этой неестественной чистоте, перед этой женщиной в чистом комбинезоне, они вдруг остро ощутили себя зверями, вытащенными из норы.

Елена не сморщилась, не отвела взгляд. Её лицо оставалось спокойным, почти клинически бесстрастным. Она просто повернулась к стене, нажала несколько сенсорных кнопок на панели. Раздался натужный, низкий гул — включилась вытяжка на повышенной мощности. Воздух зашевелился, потянувшись к решёткам в полу, унося с собой шлейф их присутствия.

Петрович проследил за её движениями, и на его лице мелькнуло понимание, смешанное с ёрничаньем. Он расправил плечи, уже не пытаясь скрыть запах, а как будто бросая вызов.

— Ну, не на турецких курортах мы отдыхали, — сказал он хрипло, и в его голосе зазвучала привычная, грубая правота. — Чуток попотели. Дезодорантов, сами понимаете, в ассортименте не завезли. Грязь — наша вторая кожа. А первая, — он хлопнул себя ладонью по бедру, — вон она, дырявая. Так что извиняйте, если что.

Он стоял, уставившись на неё, бросая этот неудобный, животный факт прямо к её ногам. Как вызов. Вот мы какие. Изнутри. Не стерильные образцы, не подопытные кролики. Мы — живые, и мы гниём. Если тебе что-то от нас нужно — будь добра, считайся с этим.

У их ног грудой лежало старое снаряжение. В ярком свете оно выглядело как останки доисторических монстров: грубые листы свинца, прошитые ржавой проволокой, вонючий брезент, пропитанный потом, тяжеленные сапоги с наваренными подошвами.