Шторм. Нет пути назад

Нити впились в глазницы. Голова Егора дёрнулась, заваливаясь набок.

Последним усилием, раздирающим динамики хрипом, он выкрикнул:

— Беги, Лена! Беги!

Гробовая тишина повисла на складе.

Слова Егора ещё звучали в ушах, но смысл их не укладывался в сознании. Коды. Ловушка. «Кедр». Слишком много, слишком быстро, слишком страшно.

Петрович замер с обрезом в руках, глядя то на распятие, то в тёмный угол, откуда тянулись нити грибницы. Матвей стоял на месте, пальцы его дрожали. Они слышали одно и то же.

Крик Егора ещё висел в воздухе, когда Елена рванулась в сторону.

Она не думала — тело сработало быстрее разума. Пальцы сняли рюкзак, вцепились в планшет. Одно движение — она активировала код, который она собирала в сторожке, перед тем, как раздался звонок с того света.

Ультразвук ударил в тишину склада беззвучно для человеческого уха.

Но для тех, кто ждал снаружи, у дверей он стал адом.

Склад наполнился визгом. Нечеловеческим, пронзительным, режущим по нервам сильнее любого крика. Собаки, ещё минуту назад сидевшие у входа живым коридором, в панике заметались. Их тени забегали по стенам, стая развалилась, рассыпалась, бросилась врассыпную, поджав хвосты и прижимая уши.

И в тот же миг тень в углу склада пришла в движение.

То, что до этого лишь угадывалось, пульсировало в темноте синим свечением, вдруг дёрнулось. Синий свет вспыхнул ярче, заметался, словно от дикой боли или неконтролируемой ярости. Нити грибницы, тянувшиеся от тела Егора в темноту, натянулись до предела, завибрировали, издавая тонкий, противный звон.

Петрович вскинул фонарь, направляя луч в угол.

На долю секунды свет выхватил из мрака нечто.

Смутный, корчащийся силуэт. Не человек, не зверь — нечто среднее, оплетённое нитями, пульсирующее, живое своей, непонятной жизнью. Оно не имело чётких очертаний — только тьма, синие всполохи и ощущение, что на тебя смотрят.

Глаза Петровича расширились. Руки, сжимавшие обрез, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он видел многое за эти годы. Но это...

— А-а-а! — крик Елены ворвался в его сознание, разрывая наваждение.

Он обернулся на голос — на секунду, на миг, на одно мгновение.

Девушка направляла на стаю собак неслышимый для человека ультразвуковой сигнал.

А когда снова перевёл взгляд в угол, там было пусто.

Только нити грибницы, оставшиеся без хозяина на распятии, медленно опадали на пол, теряя синеву, угасая. Тень исчезла. Шаман ушёл.

Снаружи стихал визг собак — стая разбегалась, исчезая в серой мгле промзоны.

Тишина, наступившая после этого, была неожиданной.

Петрович стоял, тяжело дыша, и смотрел в пустой угол. Обрез в его руках всё ещё дрожал. Он перевёл взгляд на Елену, на Матвея, снова на угол.

— Что это было? — прошептал он одними губами.

Ответа не было. Только грибница на полу медленно угасала, и где-то далеко, в глубине склада, ещё пульсировало слабое синее свечение. Но оно уходило, таяло, растворялось в темноте.

Угроза временно отступила. Но ощущение, что за ними наблюдают, не исчезло. Оно висело в воздухе, как запах гари после пожара.

Тишина. Только потрескивание умирающих нитей, оставшихся без хозяина, и тяжёлое, надрывное дыхание трёх людей, застывших посреди этого.

Елена медленно поднялась. Ноги не слушались, но она заставила себя сделать шаг к распятию. Ещё один. Ещё. Теперь она стояла почти вплотную к арматуре, к телу, в котором теплилась жизнь — или то, что люди договорились называть жизнью.

Егор не двигался. Голова свесилась на грудь, нити грибницы безжизненно повисли из пустых глазниц. То ли сознание окончательно покинуло его, то ли грибница снова взяла верх — теперь это уже не имело значения.

Петрович и Матвей подошли ближе, встали за её спиной, готовые оказать помощь.

— Лена… — тихо начал Матвей. — Нам надо решить.

Петрович положил тяжёлую руку ей на плечо. Голос его, всегда жёсткий, сейчас звучал почти мягко:

— Ты знаешь правила. Его не вылечить. Если мы оставим его… он снова будет звать тебя. И в следующий раз… мы можем не успеть.

Елена молчала, глядя на распятое тело. Потом повернулась к Петровичу.

— Ты слышал, что сказал Шаман. Про то, что он восстал из мёртвых.

— Он много чего говорил, — осторожно ответил Петрович. — Верить ему нельзя.

— Вот. — Елена указала рукой на распятие. — Вот моя вера. Он внутри. Егор. Да. Это другая жизнь. Но это жизнь. Мне не нужно других доказательств.

Она обернулась, посмотрела на Матвея.

— И твоя девушка. Она говорила с тобой, та, что умерла. Ты сам слышал. Она. Егор. Они в них. Что это? Жизнь? Продолжение смерти?

Она задумалась на мгновение, и в её глазах, заплаканных, красных, вдруг мелькнул тот холодный огонёк, который не раз помогал им выжить.

— Если быть точней — то это, возможно, бессмертие. Они, дикие… за пять лет эволюционировали от «веселушников» до… Шамана. До бессмертных. Каким-то образом они могут брать из мёртвых… Даже не память. Большее. — она обернулась к распятию. — Пять лет, Петрович. Может быть, через ещё пять лет они проэволюционируют до того, что опять станут людьми? Такими, как были «до»? — она остановилась. — У меня мелькнула мысль. — зашептала она. — Гипотеза. Может все те, кого они влили в себя… воскреснут? Не телом, а… сознанием?

Она перевела дыхание.

— Мой ответ на ваш вопрос — нет. Я не хочу убивать Егора во второй раз. Это его шанс. И не мне решать, что с ним делать. — она посмотрела на Петровича с Матвеем. — И не вам. Если вы убъёте его, — мне с вами не по пути.

Петрович смотрел на неё, пытаясь понять, не сорвалась ли она. В своём ли уме. Но в её глазах было не безумие — там была твёрдая уверенность.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

— Знаешь, Виктор Петрович, что мы, учёные, не можем определить, хотя это первый вопрос, который нас интересует?

Он развёл руками:

— Много чего приходит на ум. Скажи свою версию.

— Как зародилась жизнь? — Елена выдержала паузу. — А второй вопрос, который гложет всё человечество? Не только учёных? И на который у нас тоже нет ответа.

Петрович помолчал. Потом ответил:

— Какой в этом смысл?

— Да. Какой смысл в жизни? Мы не знаем ответа.

Она обернулась к распятию, подошла ближе.

— Прощай, любимый. Может быть, мы когда-нибудь встретимся. В следующей жизни. Теперь это — реальность. А до тех пор… я отпускаю тебя.

Она протянула руку и коснулась грибницы. Кончики перчатки дрогнули, но она не отдернула её. По нити, от её прикосновения, пробежала синеватая волна — слабая, но живая.

Елена отошла на шаг назад. Посмотрела — и губы прошептали:

— Я скучаю.

Петрович стоял в стороне, наблюдая. Это был второй случай за неделю, когда он присутствовал при разговоре живого с… неживым. Первый раз был у высотки, когда Матвей стоял над ямой, где сожгли Жору, и он чём-то говорил с ним. И после того случая Матвею стало легче. Он стал увереннее.

Станет ли легче Елене? Зная, что Егор растворился в грибнице? Жизнь ли это?

Петрович нахмурил брови, пытаясь разобраться в том, что такое жизнь.

«Жив ли Егор? Тело — нет. А то, что думает, осознаёт, доносит свою мысль?»

В памяти всплыл момент, когда сквозь что-то, что опутало тело и память Егора вырвался его крик: Беги, Лена! Беги!

«По крайней мере — это не смерть.»

Петрович вздохнул. Думать — не передумать. Можно голову сломать.

«Раз не мёртв — значит, жив», — решил он для себя. Просто и понятно. Как всё, что помогало ему выживать эти пять лет.

Елена обернулась к нему. Заплаканная, с красными глазами, но спина прямая, а взгляд — ясный.

— Нам пора. «Кедр» ждёт.

Он молча кивнул.

Матвей стоял и слушал их. Стоял, прислонившись плечом к холодной бетонной колонне, и смотрел, как Елена прощается с Егором. Потом перевёл взгляд на распятое тело.

Несколько минут назад оно говорило голосом его погибшей любви. Он понимал, что она умерла, и грибница, проросшая на месте её могилы, впитала память его девушки. Но только ли память? Может, Елена права, и грибница впитала что-то ещё, помимо памяти?

Он задумался, пытаясь понять, куда это всё может завести. И вдруг что-то блеснуло слева. Матвей повернул голову. В десяти метрах на стене темнел небольшой предмет. Луч фонаря упёрся в него. Зеркало. Маленькое, квадратное, покрытое слоем пыли. Он подошёл ближе. Вспомнил зеркало над раковиной в подвале — в нём всегда отражался уставший человек, выглядевший старше своих лет. Протянул руку, провёл ладонью по поверхности, стирая пыль.

Из потрескавшегося стекла на него смотрел человек в шлеме с большим визором. Свет налобного фонаря бил резко и слепил. Матвей приглушил мощность, вглядываясь в отражение. Он ожидал увидеть своё привычное лицо — уставшее, с тёмными кругами под глазами. Но стоило приблизиться, как по стеклу пробежала тонкая синяя сеть. Левая половина лица затянулась мхом, кожа ссохлась, превратившись в пергамент, а в пустой левой глазнице вспыхнул холодный, неживой свет. Кожа была покрыта мхом и тонкими нитями, похожими на паутину.

Из отражения на него смотрел не он. На него смотрел тот, кого он боялся увидеть больше всего, — его страхи, обретшие плоть. То, что сегодня они встретили здесь. То, что они назвали Шаманом.

Матвей замер, вглядываясь в жуткий образ, понимая, что это игра пыли, трещин и тусклого света. Было в этом синюшном, мумифицированном лице что-то завораживающее. Грибница прорастала сквозь кожу, как чужая, враждебная жизнь, занявшая тело.

«Интересно, эти нити, струящиеся вместо волос, — общаются ли они с другими такими же? — мелькнула мысль. — А как зрение? Пустая глазница с чем-то фосфоресцирующим внутри…»

— Матвей! — голос Петровича вырвал его из транса.

Матвей вздрогнул, и образ в зеркале рассыпался. Из отражения на него смотрело усталое лицо. Его собственное.

— Ты чего там прирос к стене? — спросил Петрович.

— Да так, — Матвей кивнул на стенку. — Что-то блеснуло тут. Зеркало оказалось.

Он включил фонарь на полную мощность, развернулся и пошёл к своим.

«Хотел бы ты, чтобы я… воскрес?» — раздалось внутри. Знакомо, с хрипотцой, с той самой насмешливой интонацией, которую он помнил наизусть.

Мурашки поползли по спине, зашевелились волосы под шлемом. Жора. Давно его не было. А теперь вернулся. И Матвей уже знал, что ответит. Он понял это сразу, как только услышал слова Шамана про воскресших.

«Чего молчишь? — допытывался голос. — Ссыкотно стало? Думаешь, отдубасю тебя, когда оживу? Хотел бы ты, чтобы я воскрес?»

Матвей улыбнулся.

Странное дело — знать ответ на самый трудный вопрос и чувствовать от этого такое облегчение. Будто камень, который тащил всё это время, вдруг перестал давить на плечи.

«Только если ты сам захочешь», — ответил он вглубь себя. Туда, где поселился Жора.

Голос молчал. Но молчание это было не обидой — каким-то другим, спокойным, почти довольным. Будто Жора тоже получил ответ, который искал.

Они вышли из склада.

Собак не было. Ни одной. Только пепел лежал ровным слоем укрывающий землю, и тишина. Абсолютная, ватная, давящая. Даже ветер, казалось, стих, придавленный тяжестью этого места.

Петрович шёл первым. Обрез наготове, но опущен стволом вниз — усталость брала своё. Елена следовала за ним, глядя прямо перед собой. Никто не говорил ни слова. Да и что тут скажешь?

Матвей замыкал шествие. На выходе он обернулся.

Склад стоял за спиной — тёмный провал ворот, за которым ничего не видно. Оттуда больше не доносилось ни звука. Ни потрескивания умирающей грибницы, ни шороха. Только ветер, который всё-таки нашёл щель и теперь гулял по промзоне, поднимая лёгкие облачка пепла.

Матвей смотрел на этот провал несколько секунд. Потом развернулся и зашагал за остальными.

Они уходили в серую мглу. Три фигуры, медленно растворяющиеся в пепельной дымке. Они шли куда-то, к неуловимому горизонту, где за бесконечными руинами и полями, должна была быть их цель. «Кедр».