Шторм. Нет пути назад

— Елена, быстрее, — голос Петровича дрогнул. — Собаки что-то задумали.

Она подняла глаза на дверь и замерла.

Стая поднялась. Медленно, как один организм, они двинулись к их будке. Шерсть на их спинах встала дыбом, пасти оскалились, из глоток вырвалось глухое, нарастающее рычание. А потом воздух разорвал лай — оглушительный, многоголосый, он обрушился на будку цунами звука, заставив визоры дребезжать.

Люди вскинули оружие, прижимаясь спинами к стенам. Патронов было мало. Слишком мало.

Но стая остановилась в трёх метрах от входа.

Лай и рычание оборвались мгновенно, как по команде. Тишина, наступившая после этого, оказалась страшнее любого шума. Десятки жёлтых глаз смотрели на них в упор. Собаки стояли у невидимой границы, не переступая её, но и не отступая.

— Что происходит? — прошептала Елена, и голос её дрожал. — Чего они хотят?

— Чтобы мы продолжили путь, — так же тихо ответил Петрович, не опуская обреза. — К месту казни. — Он покосился на неё. — Ты нашла кабель?

Елена опустила взгляд в рюкзак, запустила туда руку — и в тот же миг на всех визорах вспыхнула зелёная иконка телефона. Раздался сигнал оповещения, и в углу загорелась надпись:

«Запрос внешнего подключения для обмена аудиосигналом от ЕГОРА. Разрешить? Да / Нет».

Сердце Елены пропустило удар, а потом забилось так, что, казалось, его стук слышат все вокруг. Кровь прилила к лицу, дыхание перехватило.

— Егор! — вырвался у неё крик. — Жив!

— Стой! Не отвечай! — закричал Петрович. — Всё-таки я оказался прав. Скафандр убитого Егора достался военным, они его взломали и теперь пытаются подключиться к нам, чтобы узнать наше местоположение.

Палец Елены замер над тачпадом на левом запястье. Она уже хотела активировать соединение. Услышать наконец голос пропавшего мужа.

— Елена! — зашептал Петрович. — Если бы твой муж был жив, стал бы он ждать столько времени? Это «штыки»! Они играют на твоей любви к нему.

Она слушала его, и перед глазами стояли последние мгновения, когда они были вместе.

Патруль «штыков» уже заметил их. Солдаты разбегались полукругом, прячась за развалинами. Егор обернулся к ней. Она видела, как его глаза расширились — не от страха, от решимости.

— Беги через двор, — он указал направление. — Я отвлеку их.

Он достал из углубления на бедре пистолет, проверил патронник, щёлкнул предохранителем. Движения были чёткими, спокойными — так делают только те, кто готов бороться.

Она не хотела уходить. Дрожащими руками тоже достала пистолет, смотрела на него, забыв всё, чему он учил.

— Лена… — голос его был тихим, но твёрдым. — Уходи. Я справлюсь.

Он развернул её за плечи и подтолкнул в нужном направлении.

— Окружить их! — донеслось сзади.

Раздался выстрел. Одиночный, резкий.

Егор замер. Опустил взгляд вниз. В скафандре, в районе сердца, зияло отверстие. Через секунду из него показалась первая капля крови. Его крови.

Она закричала, кинулась к нему. Пистолет выпал из его рук, он опёрся о стену, поднял голову и посмотрел на неё. В глазах застыла боль.

— Беги… — прохрипел он, и кровь хлынула изо рта.

Раздалась ещё одна автоматная очередь. Несколько пуль вошли в него. Он повалился на землю.

— Беги… — донёсся до неё последний шёпот.

— Елена! Очнись! — голос Петровича вырвал её из воспоминания.

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Будка, собаки за окном, Матвей и Петрович, смотрящие на неё.

— Минимум три автоматные пули, одна из винтовки, — её голос дрожал, но слова падали чётко, как удары молота. — Одна в сердце. Кровь пошла ртом. Он умер на моих глазах. Мне пришлось оставить его и убежать.

— Вот! — Петрович подался вперёд. — Это не он!

Елена посмотрела на него. В глазах стояли слёзы, но в них же жила и логика — та самая, холодная, учёная, которая не раз спасала им жизнь.

— Это тот же, кто управляет собаками, — сказала она медленно, собирая мысли в кулак. — Ни один человек не может так управлять стаей. Тот, кто взломал скафандр, тот, кто управляет собаками… он не отпустит нас, если мы сбросим его звонок.

Она перевела взгляд на Матвея. Тот смотрел на неё внимательно, без тени паники.

— Они могли подделать его голос, — тихо сказал он. — Был ли у вас с Егором пароль? Что-то, что произносится только тогда, когда всё плохо?

Она кивнула, и в этом кивке было столько боли, сколько не вместила бы вся промзона.

— Ты можешь сказать ему этот пароль? Он должен как-то отреагировать?

— Да.

— Тогда сделай это.

Она кивнула. Опустила взгляд на тачпад на запястье.

Палец завис над кнопкой принять вызов. Секунда. Другая.

Зелёная иконка мигала, отсчитывая время до разрыва соединения. За окном молчали собаки. Внутри будки молчали люди.

Елена нажала «Принять».

Скафандры начали обмениваться данными. В динамиках Елены наступила тишина. А потом раздалось дыхание. Человеческое, живое, с хрипотцой. Она вздрогнула всем телом. Слишком похоже. Невозможно такое подделать.

— Привет, Ленусик! Наконец-то я нашёл тебя!

И снова тишина. Только её сердце, готовое вырваться из груди, колотилось как сумашедшее.

Голос. Его голос. Его тембр. Но это не сложно подделать, если вскрыли скафандр и получили доступ к аудиозаписям. Клонировать голос — плёвое дело для тех, у кого есть техника. Но «Ленусик»… Между собой он называл её так. Никто не знал этого, кроме них двоих. И это тоже могли вытащить из записей? Могли. Но…

Как же этот голос похож. А вдруг он правда жив?

— Егор? — прошептала она, и голос её дрогнул, срываясь на шёпот, полный слёз. — В тридевятом царстве, в тридевятом государстве…

Она произнесла первую часть пароля. Только он знал продолжение.

В динамиках повисла пауза — долгая, мучительная. А потом раздался вздох. И голос, чуть растерянный, но такой родной:

— У бегемота нету талии!

Елена замерла. Слёзы хлынули из глаз, покатились по щекам, застилая взор.

— Егор! — крикнула она, и в этом крике была вся боль последних недель, вся надежда, всё отчаяние. — Живой, родимый! Живой!

Петрович опустил взгляд, наблюдая за ней краем глаза. Судя по реакции девушки, пароль оказался правильным. Он покачал головой, не веря в такое везение. Слишком гладко. Слишком красиво. Любимые встретились. Он перевёл взгляд на улицу. Псы сидели неподвижно, уши навострены, глаза устремлены на будку. Они вслушивались в то, что происходило внутри, будто ждали команды.

«А вы-то чьих будете? — пульсировала в нём мысль. — Кто ваш кукловод?»

Елена вскочила, не в силах сидеть на месте.

— Где ты? Егор! Почему молчал столько времени? Давай включим видеосвязь? Что это за собаки? — вопросы сыпались из неё градом, перебивая друг друга.

— Ленусик, не всё сразу, — голос в динамиках был мягким, успокаивающим, таким знакомым. — Моя камера не работает, её пробила пуля. Ты же видела?

— Да, — прошептала она, попыталась утереть слёзы и осознала, что на ней шлем.

— Столько дней я не мог выйти на связь. Помехи, сама знаешь.

Она кивала, не в силах говорить. Всё сходилось. Всё было правдой.

— Собаки… Они мне помогли. Стая загрызла тех военных и оттащила меня сюда. Они приносили мне еду. Даже не спрашивай какую, Лена. Она была ужасна. Но я жив.

Она кивала, и на лице её, сквозь слёзы, проступала улыбка. Радость и облегчение боролись с остатками недоверия.

— Потом они сообщили, что встретили трёх человек в таких же скафандрах, как у меня. Я сразу понял: ты выполняешь запасной план программы по «Кедру». И нашла проводников. Ленусик, ты такая молодец!

— Ты слышишь, что за бред он несёт? — вклинился Петрович, не выдержав. Голос его был резким, режущим. — Как он мог пережить смертельное ранение? Как он с собаками разговаривает? Они ему перевязки делали? Пули извлекали? Раны зашивали? Тут что-то нечисто, Елена!

Она замерла, переводя взгляд с Петровича на пустоту перед собой, где, казалось, всё ещё витал голос Егора.

— Лена, это твой проводник? — тут же спросил Егор, и в голосе его послышалась настороженность. — Я понимаю весь абсурд, на который он указал. Но это правда. Собаки мне помогли. Я могу их понимать, а они — меня. Ты ещё многое не знаешь. Здесь такое происходит…

— Где ты? — перебила она, не в силах больше ждать. — Ты можешь прийти к нам? Это развеет все наши сомнения.

Она говорила, а слёзы продолжали катиться по щекам, застилая глаза, но голос её, несмотря на это, звучал твёрдо. Слишком много было поставлено на карту.

— Только не плачь, прошу тебя! — голос его дрогнул, и в этом дрожании было столько боли, что у Елены сжалось сердце. — Я не могу подойти. Я ранен. Совсем не могу двигаться. Мне нужна помощь. Собаки только приносили еду. Пули всё ещё во мне.

— Егор! — крикнула она, и в этом крике смешались отчаяние и надежда. — Где ты? Куда идти? Пришли координаты!

— Я в пятистах метрах от вас, — ответил он, и голос его стал чуть отчётливее, будто он сам набирался сил от этого разговора. — Собаки укажут путь. Иди за ними, Лена. Иди.

Она не колебалась больше ни секунды. Закинула планшет и кабель в рюкзак, застегнула его и закинула за спину.

— Нет! Елена! — Петрович шагнул вперёд, преграждая ей дорогу. — Это обман! Ты же понимаешь! Не может человек с пулями в теле жить столько времени! Не может!

Она остановилась. Посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни злости, ни обиды — только мольба, смешанная с непоколебимой решимостью.

— Мне надо самой убедиться, — прошептала она. — Если я этого сейчас не сделаю, я не смогу жить после. Не смогу, Петрович. Понимаешь?

Он понял. Нехотя, понимая что всё услышанное ложь. Всё понял. Если Елена сама во всём не убедится, если сейчас он силой уведет её… Она растает от тоски. И того, что у неё был шанс.

Петрович опустил плечи, шагнул в сторону, освобождая проход.

Девушка вышла на улицу.

В трёх метрах от неё вожак стаи — с рваным ухом — медленно поднялся, развернулся и, не оглядываясь, пошёл в сторону следующего склада. Остальные собаки, словно по неслышной команде, бесшумно последовали за ним.

Елена оглянулась. Петрович и Матвей уже вышли из будки, стояли позади, держа оружие наготове, но не делая попыток её остановить. Она кивнула им — коротко, благодарно — и зашагала следом за стаей.

Серый пепел вздымался под ногами, собачьи тени скользили впереди, и только ветер, вечный ветер этого мёртвого мира, нёс над промзоной имя, сорванное с её губ.

— Егор, я иду к тебе!

Собаки остановились перед одним из складских помещений. Не стали заходить внутрь. Уселись перед воротами, образовав живой коридор — приглашение, от которого невозможно было отказаться. Интерпретировать их поведение иначе не получалось: цель их пути была там.

Елена сбавила шаг. Медленно, почти нехотя, подошла к распахнутым воротам склада. Сделала несколько шагов к центру проёма.

Остановилась.

Медленно повела взглядом по тёмному нутру помещения.

Застыла.

— ЕГОР! — крик вырвался из самой глубины, оглушив её саму в тесном пространстве шлема.

Она кинулась вперёд, споткнулась о бетонную плиту, рухнула на колени.

— ЕГОР! — кричала она, задыхаясь от рыданий, пытаясь встать и снова падая.

Первым к ней подбежал Матвей. Схватил за плечи, рванул вверх, помогая подняться. А потом перевёл взгляд в темноту склада.

Елена рванулась внутрь, не глядя на него, но он удержал. Побледневший, вцепился мёртвой хваткой в её пояс, не давая сделать и шага к тому, что стояло в центре помещения.

В полумраке, среди груды ржавого металла и битого бетона, возвышалось нечто. Оно было похоже на человека. Отдалённо. Если забыть, как должен выглядеть человек.

Тело, распятое на каркасе из арматуры, держалось только благодаря ржавым прутьям, пронзившим плоть в десятке мест. Кожа имела синевато-серый оттенок — верный признак того, что «могильный бархат» уже давно пустил корни глубоко внутрь. На голове покоился разбитый шлем. Из пустых глазниц, из полуоткрытого рта, из рваных ран на груди тянулись тонкие, влажные нити грибницы. Они шевелились, пульсировали, жили своей жизнью.

Существо не двигалось. Но оно смотрело.

Прямо на них.

Из его груди вырвался звук — чистый голос, никак не ассоциирующийся с тем, что его издавало:

— Лена… ты пришла…

Глава 26

Они стояли внутри склада, метрах в десяти от входа.

Темнота сомкнулась вокруг, густая и липкая, как смола. Где-то в глубине склада мерно капала вода — или не вода, а что-то другое, тягучее, живое. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом ржавчины, сырости и ещё чем-то неуловимо сладковатым — тем самым, от чего у Матвея каждый раз холодела спина.

Елена рванулась вперёд, едва переступив порог.

— Отпусти! — закричала она, вырываясь из рук Матвея. Голос её сорвался на визг, в нём не осталось ничего от той холодной, рассудительной учёной, которую они знали. — Егору нужно помочь! Снять его! Ты видишь?! Он там! Отпусти!

Матвей держал крепко, вцепившись мёртвой хваткой, хотя её отчаяние било по нервам сильнее любого крика.

— Ему уже нельзя помочь, — тихо сказал он. — Посмотри на него, Лена. Посмотри!

— Нет! — она билась в его руках, как птица, попавшая в силки. — Егор! Егор! — она зарыдала, протягивая руки к тому, что висело на железных прутьях перед ней.

В проёме входа показался Петрович. Обрез в его руках был направлен стволом в пол, но палец лежал на спусковом крючке. Он двигался медленно, осторожно, сканируя пространство. Собаки, провожавшие их всю дорогу, остались снаружи — расселись полукругом у входа, образуя живой коридор, но внутрь не сунулась ни одна.

Елена выдохлась. Ноги подкосились, и она рухнула на колени прямо в серую пыль, покрывавшую бетонный пол. Плечи её затряслись, из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не плач, а что-то более страшное, животное, выворачивающее нутро.

— Я скучаю… — прошептала она, глядя в темноту перед собой. — Егор… я так скучаю…

Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной. Даже капать перестало.

А потом из темноты раздался голос.

— Он… тоже скучает.

Голос был Егора. Его тембр, его интонации — но пустой, плоский, лишённый тепла. Словно кто-то включил старую запись, зацикленную на одной фразе.

Елена застонала. Пыталась подползти к распятию. Матвей вздрогнул, но рук не разжал. Петрович вскинул обрез, водя стволом по тёмным углам.

— Свет, — коротко бросил он.

Матвей включил фонарь на шлеме. Луч ударил в темноту, выхватывая из неё сначала груды ржавого металлолома, битый бетон, искореженные конструкции. Потом скользнул дальше — и замер.

В центре склада, на каркасе из арматуры, скрученной и сваренной в чудовищное подобие креста, висело тело. Оно было узнаваемо для девушки — даже сейчас, даже в этом положении. Высокий, худощавый, с длинными руками. Тот, кого Елена любила. Тот, кого она похоронила в своём сердце в тот день, когда убегала от выстрелов.

Но теперь он был здесь.

Ржавые, железные пруты пронзали его тело в десятке мест — они торчали из груди, из живота, из бёдер, удерживая в вертикальном положении. И от этих ран, от этих рваных отверстий, по арматуре вниз, на пол, тянулись толстые, влажные нити.

Грибница.

Она струилась по металлу, спускалась на бетон и уходила куда-то вглубь склада, за штабеля ржавого железа, за груды битого кирпича, в самую тёмную глубину, где свет фонаря уже не доставал. Там, в этой глубине, едва угадывалась массивная тень. Она не двигалась, но чувствовалось — смотрит. Присутствует. Ждёт.

Иногда нити слабо пульсировали синим — мерно, ритмично, словно бьётся сердце. Только сердца у этого существа не было.

— Нет! — вдруг сказало тело на арматуре. Голос был резким, почти испуганным. Грибница, тянущаяся из глазниц, быстро втянулась внутрь, спряталась в пустых глазницах. — Ему больно от света! Егору больно! Выключи!

Елена рванулась с новой силой.

— Выключи фонарь! — закричала она, задыхаясь от слёз. — Выключи, слышишь! Ему больно! Пожалей Егора! Прошу, выключи!

Петрович помедлил секунду, потом коротко кивнул Матвею. Тот выключил фонарь.

Темнота снова сомкнулась вокруг, густая и вязкая. Только слабое синее свечение грибницы в глубине склада пульсировало в такт чьему-то дыханию.

Елена затихла в руках Матвея. Она больше не сопротивлялась. Только смотрела в ту сторону, откуда доносился голос, и слёзы беззвучно катились по её щекам. Она медленно подняла взгляд на распятие. В темноте склада силуэт Егора казался призрачным, ненастоящим — но голос был реален. Слишком реален.

— Егор, — прошептала она, и в этом шёпоте смешались надежда, отчаяние и страх. — Ты… он жив?

Тишина. Где-то в глубине склада пульсировала синим грибница. А потом из динамиков, из общего канала, раздался голос.

Это был голос Егора. Тот самый тембр, те самые интонации — но мёртвые. Пустые. Словно кто-то научился идеально копировать звук, но так и не понял, что такое тепло.

— Когда мы его нашли, он был мёртв.

Елена вздрогнула. Её пальцы, только что царапавшие бетонный пол, сжались в кулаки.

— А сейчас? — в голосе её звучала такая надежда, что Матвей, стоявший рядом, почувствовал, как у него самого сжалось сердце. Вся её логика, всё образование, вся научная холодность — всё было сметено одной единственной мыслью: Егор жив.

— Сейчас он с нами, — ответил голос уклончиво. — И мы в нём.

Елена закрыла глаза. Голова её опустилась, будто невидимая рука надавила на затылок.

— Его можно… — она запнулась, подбирая слова, которые не хотели складываться. — Отсоединить от вас? Вернуть… мне? Живым? Сделать таким… как я?

В голосе её была тоска всех, кто когда-либо терял любимых. Та самая, что не проходит никогда, только притупляется.

— Нет. Сожалею. Нет пути назад. Процесс необратим.

Она застонала — глухо, протяжно, и медленно сползла на пол, уткнувшись лицом в серую пыль. Матвей присел рядом, положил руку ей на плечо, пытаясь успокоить, но слова застряли в горле. Что тут скажешь?

Петрович шагнул вперёд, выходя из тени. Обрез он держал стволом вниз, пальцы на цевье побелели от напряжения.

— Кто ты? — голос его был жёстким, режущим, как ржавая проволока. — Я спрашиваю того, кто прячется в тени.

Пауза. Из динамиков донёсся звук, похожий на вздох — или на помехи.

— Вы уже дали мне имя. И функцию.

Петрович замер. В голове вспыхнул ночной разговор в разрушенной аптеке, когда они сидели в темноте и Елена, дрожащим голосом, рассказывала о том, что Храпов поведал ей в «Красном уголке».

«Там идёт своя работа. И у неё есть смотритель. Шаман». Дикие приводили к нему жертв. Беременных женщин, расчищая дорогу. Младенцев, которых Храпов оставлял за люком, уносили в полной тишине — к нему.

— Шаман? — выдохнул Петрович.

— Да. Мне нравится ваше слово, — ответил голос. В нём не было ни злобы, ни насмешки — только спокойная, почти вежливая констатация.

— Зачем ты привёл нас сюда? Что тебе надо?

Голос помолчал. Грибница в глубине склада пульсировала сильнее, словно набирая силу для разговора.

— Я тот, кто хочет заботиться о тех, кого вы зовёте дикими, — начал Шаман. — Вы ищете место для своих. Я ищу место для своих. «Кедр» — единственное место, где мы можем жить, не убивая друг друга. Судя по данным из памяти Егора — там карстовые пещеры. Огромные, многоярусные.

Петрович слушал, сжимая обрез.

— Ты забираешь верхние уровни, мы — нижние. Твои не будут спускаться к нам, мои — подниматься к вам. Мы разделим его. Как две семьи в одной коммуналке.

Елена подняла голову. В глазах, красных от слёз, мелькнуло что-то — не надежда, но проблеск прежней, аналитической мысли.

— Я поняла. Вы не можете самостоятельно попасть в «Кедр». Вам нужен пароль, ключи доступа. Ты просишь меня отдать ключи тем, кто ел моих друзей? — голос её дрожал, но слова падали чётко.

— Я не прошу забыть зла, причиненного вам. Я прошу понять.

Пауза.

— Ты учёная. Ты знаешь, что мы не выбирали этот путь. Мы просто выживаем, как и вы. Вы тоже поедали многих. Миллионы лет. Мы не лучше и не хуже вас. Мы — ваше отражение, которое может жить в радиации и без солнца. Но и у нас есть предел прочности. «Кедр» велик. Места хватит всем.

Петрович шагнул вперёд, почти касаясь плеча Елены.

— Не верь ему, Лена! — голос его был резким, как выстрел. — Он скормит нас своим тварям, как только получит код!

Из динамиков донёсся тихий, почти печальный вздох.

— Я не скормлю. Мне не нужна ваша плоть. Под землёй находятся десятки гигатонн углеродной биомассы. Древние хемосинтетики, бактерии, спящие в базальте километрами ниже ваших городов — вот к чему я стремлюсь. Вы слишком переоцениваете свою значимость в пищевой цепочке этой планеты. Мне нужно будущее. И один из входов в него кроется в глубинах «Кедра».

Грибница в глубине склада пульсировала ровно, мерно, как дыхание огромного зверя. И в этом пульсе не было ни злобы, ни угрозы — только ожидание.

— Дикие с синими глазами, — Матвей впервые обратился напрямую к голосу, звучащему из темноты. — Кто это?

Тишина. Грибница в глубине склада пульсировала ровно, мерно, словно обдумывая ответ.

— Это я, — наконец произнёс Шаман голосом Егора. — Это мы. Те, кто восстал.

Матвей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Рядом с ним Елена замерла, перестав всхлипывать.

— Из чего? — спросил он одними губами, почти шёпотом.

— Из того, что вы называете смерть.

Гробовая тишина повисла на складе. Озвученное не укладывалось ни у кого в голове. Кроме Елены. У неё опять загорелась искра надежды.

— Егор... — прошептала она. — Прости меня... — голос её дрожал, каждое слово давалось с таким трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души. — За то, что бросила тебя одного тогда... Прости...

Она говорила тихо, почти неслышно. Но в этой тишине, нарушаемой лишь мерным пульсом грибницы в темноте, каждое слово звучало как крик. Крик, обращённый к тому, кто уже не мог ответить.

— Он не винит тебя. — ответило тело. — Ему корит себя, за то, что оставил тебя.

Елена сидела на полу склада, слёзы текли по её щёкам. Она уже не пыталась приблизиться к распятию.

— Матвей! — молодой женский голос, вырвавшейся из того, что висело на железных прутьях, заставил парня вздрогнуть. Он узнал этот голос. Он сделал шумный вздох, и замер, всматриваясь в распятое тело.

— Ты… ты вспоминаешь меня? — голос из темноты стал тихим, на грани слышимости.

Матвей задрожал. Он сжал ладони в кулак, прижал их к бедру.

— Когда я умирала у тебя на руках, я видела, как ты плачешь… — голос девушки задрожал. — Это последнее, что я помню. Тебя. А… ты? Помнишь меня?

Матвей не сдержался, сделал шаг к распятию.

«Стой!» — он заставил себя остановиться. — «Это не Марина. Я сам похоронил её во дворе.»

Перед глазами Матвея всплыл образ: деревянный столбик на могиле девушки, обвязанный её шарфом.

— Помню, Марина. — прошептал он, делая глубокий вдох, стараясь не сойти с ума от нахлынувших воспоминаний. — Ты. Откуда ты знаешь о Марине?

— Мы проросли на месте её захоронения. — ответ прозвучал голосом Егора. — Теперь она в нас.

Матвей закрыл глаза. Сглотнул ком. Он хотел сказать многое. Он хотел кричать. Выть. Но молчал. Тяжело дыша.

Вдруг в тишине, идущем из динамиков, что-то сломалось.

Словно две волны наложились друг на друга — одна чужая, плоская, и вторая, пробивающаяся сквозь неё с мучительным усилием. Динамики захрипели, зашипели, и в этом шуме проступило то, чего не могло быть.

Тело на арматуре дёрнулось.

Голова, до этого безвольно свесившаяся на грудь, медленно, с хрустом, поднялась. Нити грибницы, торчащие из пустых глазниц, натянулись, задрожали — и вдруг втянулись внутрь, открывая пустоту. Но пустота эта была не полной.

Из неё на Елену смотрели глаза.

Не те, что помнила она — серые, с весёлыми искорками. Другие. Выцветшие, выжженные, но — его. Настоящие.

— Лена… — голос прорвался сквозь треск помех, сквозь бульканье и хрип, — Я здесь… я всё это время… был здесь…

Слова падали тяжёлыми, рваными кусками. Каждое давалось с чудовищным усилием, будто он вытаскивал их из себя вместе с остатками жизни.

— Он читает меня, — выдохнул Егор, и нити в его глазнице снова дёрнулись, пытаясь вернуться. — Всё, что я знал… всё, что помнил… он взял. Знает.

Пауза. Грудь, пронзённая арматурой, попыталась вздохнуть — и не смогла.

— Но и я… — голос его окреп, словно сама ярость придавала ему сил, — я читаю его. Пока он был во мне, я научился. Я вижу его страх. Его одиночество. Его… отчаяние.

Нити поползли обратно к глазницам, но Егор мотнул головой, отгоняя их.

— Он не отпустит вас! — выкрикнул он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которую Елена помнила по тем редким моментам, когда он был по-настоящему зол. — Коды ему нужны не для мира! «Кедр» ему нужен только для диких! Я видел! Я всё видел!