Шторм. Нет пути назад

«В синем спектре», — мысленно повторил Петрович. И тут же память подбросила ему образ синих светодиодов, за которыми они ходили в магазин. А следом — лица тех, кто остался в подвале. Семён у двери, Вера Павловна с Иркой, Валера над очередной железкой. Все они устремили свои взгляды на него. Они ждали. Они верили.

— Ладно, — Петрович первым нарушил тяжёлую тишину, со стуком хлопнув ладонью по колену. — Хватит накручивать. Демоны пусть со своими богами разбираются, а наша задача — дойти до «Кедра». А для этого нам нужно поспать.

Он поднялся, достал из рюкзака термоодеяло из металлизированной ткани и начал расстилать его на полу.

— По четыре часа на брата. Я первый на карауле. Матвей — ты второй. Елена, ты спишь до упора. Тебе завтра за штурмана быть — по карте нас вести.

— Я могу... — начала было Елена, но Матвей мягко перебил её:

— Спи, Лена. Ты сегодня сделала больше, чем мы оба. Ты победила бункер. И спасла кучу народа.

Она не стала спорить. Расстелила каремат, легла, подложив под голову рюкзак. Активировала режим сна. Перед глазами всё ещё стояли кадры: Лиза у люка, крик Храпова, сарафан в цветочек, парилка, красное знамя... Но постепенно эти образы вытеснялись тихим гулом работающей электроники скафандра.

Она заснула.

Как и город, спавший под слоем пепла, хранивший в себе миллионы забытых историй. Окружённый тишиной, копивший силы для очередного броска к надежде.

Елене снилось солнце.

Не то жёлтое, тусклое пятно, что иногда, в редкие дни затишья, проглядывало сквозь бурую пелену. Настоящее. Ослепительное, летнее, раскалённое добела. От него больно щурились глаза, и на коже выступали тёплые мурашки.

Она бежала. Не куда-то — просто бежала, потому что могла, — по высокой траве. И трава была не серой, не жухлой, не усыпанной пеплом. Она была зелёной. Ядовито-изумрудной, сочной, невозможной. Каждый стебель звенел, задевая её голые ноги, и пахло нагретой землёй, полынью и бескрайностью.

Она была счастлива. Безотчётно, по-детски, всем телом. Счастье было простым и полным, как глоток чистой воды. Таким настоящим, что она лежала и улыбалась во сне.

Матвей сидел рядом с Петровичем, активировав режим ночного видения. Сквозь зеленоватую пелену он вглядывался в темноту за окном, где ветер гонял пепел по пустым улицам.

— Как думаешь, Петрович, — прошептал он. — В «Кедре» действительно будет всё по-другому? Или мы просто меняем один бетонный мешок на другой, побольше да покомфортнее?

Старик долго молчал. Слушал, как ветер завывает в разбитых стёклах, как шуршит пепел, оседая на подоконниках.

— В «Кедре», парень, есть то, что заставляет нас туда топать, — наконец ответил он. — Надежда. И там нет Храповых. Надеюсь.

Он поправил лямку обреза, положенного рядом.

— И очень надеюсь, там есть люди, которые помнят: порядок нужен не для власти, а чтобы человек оставался человеком. А порядок — это когда ты знаешь, что тебя не скормят «диким» за то, что ты кому-то надоел.

Он помолчал и добавил уже тише:

— Спи давай. Завтра топать чёрт знает через что и навёрстывать потерянное время.

Матвей кивнул и крепче сжал рукоять лома. Попытался заснуть, но перед глазами всё стояли обрывки дня: лицо Лизы, глаза женщин, безумный взгляд Храпова. Постепенно тревожные мысли растворились в усталости, дыхание выровнялось, и он провалился в сон.

За окном по-прежнему падал пепел. Город спал.

Глава 23

Матвей спал. Но вместо привычных кошмаров о скрежещущих металлом коридорах или удушливом пепле сознание выплеснуло нечто иное.

Ему снился свет. Настолько яркий и чистый, что поначалу он жмурился.

Он стоял посреди широкого коридора, стены которого были выкрашены в мягкий бежевый цвет. Под потолком горели настоящие лампы дневного света, не мигая и не треща. Елена шла впереди него. На ней был тот самый нелепый сарафан из бункера, в цветочек, но здесь, в этом свете, он не выглядел тряпкой — он казался живым, весенним.

— Смотри, Матвей, — она обернулась и улыбнулась. Так она не улыбалась никогда в реальности. — Это «Кедр». Вот мы и дома.

Она вела его через просторную столовую, где пахло свежеиспечённым хлебом. За стеклянными перегородками тянулись бесконечные огороды. Матвей заворожённо смотрел на сочную, пушистую зелень укропа, на мясистые листья капусты и стройные ряды моркови, чьи оранжевые плечи выглядывали из влажной, чёрной земли. Это был триумф жизни над прахом.

Вдоль стен стояли низкие металлические колонки. Елена подошла к одной из них, нажала на кнопку, и вверх ударила тонкая, упругая струя кристально чистой воды. Она наклонилась, жадно припала губами к потоку, и несколько капель скатились по её подбородку, сверкая, как настоящие алмазы.

— Пойдём, — она поманила его за собой и толкнула высокую дверь.

За порогом был бассейн. Огромная чаша с бирюзовой водой, от которой исходил лёгкий пар и свежий аромат хлора и чистоты. Елена, не переставая улыбаться, одним движением скинула сарафан. Под ним оказался простой спортивный купальник. Она грациозно нырнула, и брызги, казалось, превратились в мириады солнечных зайчиков.

— Матвей, плыви сюда! — она вынырнула на середине, откинув мокрые волосы назад. — Вода такая тёплая!

Матвей замер на краю. Его пробрал холодный пот — во сне всё было слишком реальным. Он чувствовал, как сжимается сердце от привычного страха. — Я... я не умею, Лена. Я боюсь. Глубоко же...

Она засмеялась, и в несколько мощных гребков оказалась у бортика. Девушка вышла из воды, влажная кожа блестела в ярком свете ламп. Она подошла вплотную, взяла его за руки. Её ладони были горячими и живыми. Она придвинулась так близко, что он почувствовал запах влаги и её дыхание.

— Не бойся, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я здесь. Я тебя научу. Тебе больше не нужно бояться...

И в этот момент, когда мир вокруг должен был окончательно превратиться в рай, сквозь мягкий шёпот Елены прорвался чужеродный, будничный звук.

Буль-буль-буль... — Плеск воды, наливаемой в металлическую ёмкость. Буль-буль-буль…

— Ну и вкусный у тебя чай, Елена... — проскрипел знакомый голос Петровича. — Крепкий, зараза. Прямо в кости бьёт.

Матвей вздрогнул, словно очнувшись от наркоза. Судорожно вздохнул и нехотя открыл глаза.

Свет исчез. Вместо бирюзовой воды бассейна — серый потолок заброшенной аптеки с свисающими лохмотьями старых обоев и рекламы каких-то таблеток. Вместо яркого солнца — тусклое синее свечение термо-брикета на полу.

Елена сидела напротив Петровича, сняв шлем. Она бережно держала в руках складную кружку из «Рассвета», от которой поднимался пар. Петрович, прислонив лом к колену, с наслаждением прихлёбывал из своего стакана.

— Проснулся, соня? — старик покосился на Матвея. — Давай, вставай. Елена сотворила чудо из своих запасов. Настоящий цейлонский, ну, или химическая копия, которую от оригинала не отличишь. — он закрыл глаза, поднёс кружку и вдохнул пар от неё. — Блаженство! — прошептал он.

Матвей посмотрел в окно и подскочил.

— А моё дежурство? — выпалил он.

— Дежурство? — изобразил удивление Петрович. — А-а-а… Да на меня бессонница напала, решил за тебя подежурить. Раз уж не сплю. — объяснил он и приложился к стакану чая. — Блаженство! — прошептал он.

Матвей сел, чувствуя, как внутри ещё теплится остаточное тепло сна. Он посмотрел на Елену. Она была всё той же — серьёзной, сосредоточенной, с волосами, собранными в тугой узел. Никакого сарафана, никакого бассейна. Но когда она перехватила его взгляд и протянула ему кружку с горячим напитком, ему показалось, что на мгновение в её глазах мелькнула та самая искорка из его сна.

«Она только что потеряла мужа. — голос Жоры раздался внезапно. — А ты уже сны с ней видишь? Парень, остынь. Не становись Храповым!»

У Матвея перехватило дыхание. Каждая фраза в его голове била наотмашь. Особенно последняя. Про Храпова. Он увёл взгляд от Елены в сторону.

— Держи, — тихо сказала она, протягивая ему чашку. — Нам пора выходить. Скоро наступит время, которое Петрович назвал «серым часом». Самое время, чтобы проскользнуть мимо руин незамеченными.

Матвей взял кружку. Чай действительно был невероятным — терпким, ароматным, возвращающим волю к жизни. Он сделал глоток и посмотрел на выход, заваленный сейфом.

Сон медленно таял, но ощущение её горячих рук на своих ладонях осталось. Теперь он знал, за что они сражаются. Не просто за выживание, а за то, чтобы когда-нибудь этот сон стал реальностью. Про то, как они входят в «Кедр». Про остальное…

«И не думай даже, — раздалось в его голове. — Угомони свои гормоны.»

В шлеме зазвенел будильник и оторвал его от мыслей. Напоминание. В голове всплыла сцена:

Елена даёт ему герметичный пакет с таблетками.

«Первая неделя — по одной синей утром. Красные — если начнётся тремор или тошнота. Порошок — в воду, никогда не пей неочищенную, даже если приборы молчат. Следи, чтобы Виктор Петрович тоже их принимал.»

Матвей достал рюкзак, обложенный изнутри каким-то защитным материалом от «Рассвета», и достал из него пакет с лекарствами.

«Тремора нет ни у меня, ни у Петровича» — он взял синие таблетки.

— Петрович! — позвал он пьющего чай мужчину и протянул ему ладонь, на которой лежала синяя таблетка.

— Что это? — с осторожностью поинтересовался он.

— То, что я и ты теперь будем пить каждое утро. — Матвей демонстративно проглотил свою синюю таблетку. — Молись, чтобы я не протягивал тебе красную таблетку.

Петрович взял таблетку, покатал её в пальцах, поднял взгляд на Елену. Та молча, одобрительно кивнула головой. Он пожал плечами, закинул таблетку в рот и с громким, преувеличенным глотком проглотил её.

— Вкус, конечно, не как у стопки самогона после смены, — хрипло проворчал он, — но ладно. Будем считать, что это техника безопасности. На стройке тоже всякую гадость в себя заливали, чтоб не болеть.

Уголок рта Елены дрогнул, а Матвей неожиданно для себя фыркнул коротким, сдавленным смешком. В этой абсурдной ситуации — таблетки от радиации и воспоминания о строительном самогоне — была капля той самой нормальности, которой им так не хватало. Даже если это была всего лишь хохма.

Смех быстро угас, уступив место деловой сосредоточенности.

Через полчаса всё было собрано, упаковано, закреплено. Каждый ремешок, каждая застёжка проверены дважды. Ритуал проверки готовности был их молитвой перед выходом.

Снаружи наступал «Серый час» — время, когда пепельное марево становится особенно плотным, стирая границы между небом и землёй. Воздух становился вязким и неподвижным, как сироп. Свет, что пробивался сквозь вечную бурую пелену, терял направленность, рассеивался, превращая мир в гигантскую, монохромную фотографию. Тени исчезали. Очертания зданий размывались, края оплывали, и казалось, что весь город медленно тает, растворяясь в собственном прахе, превращаясь в плоскую, безжизненную декорацию к забытой пьесе.

Матвей отодвинул тяжёлый сейф, служивший дверью. Металл с низким, протяжным скрежетом пополз по кафельной плитке, и этот звук в абсолютной, ватной тишине мёртвого города прозвучал оглушительно громко, как крик.

— Обождём десять минут. Потом выходим. Я первый, Матвей замыкает, — приказал Петрович.

Десять минут тянулись томительно. Матвею уже хотелось выйти. Исследовать новые территории.

Они вышли. Воздух был густым, безвкусным, лишённым запаха. Пепел, бушевавший ночью, теперь лежал ровным, не потревоженным саваном, скрыв все следы их вчерашнего бегства, все следы вообще. Мир казался не просто заброшенным. Он казался законсервированным. Застывшим в момент агонии и покрытым слоем пыли на вечное хранение. Но это была иллюзия. Сезон Шторма утих, но он ещё не закончился.

Они шли, и с каждым шагом Матвей замечал странную вещь. Тишина здесь была не одной, а многих сортов.

За спиной, в направлении бункера, висела тишина тяжёлая. Насыщенная эхом недавних криков, скрипом дверей, приглушённым гулом вентиляции. Она была липкой, как паутина, и тянулась за ними, пытаясь зацепиться за них.

Впереди, по курсу к «Кедру», лежала тишина пустая. Бездонная, как космос. Она не давила, а, наоборот, заставляла внутренности сжиматься в комок от её бескрайности. В ней было будущее — чистое, незаполненное, а потому вдвойне страшное.

А вокруг, в «серый час», царила тишина шершавая. Она состояла из мириад микроскопических звуков, которые в обычное время тонули в гуле ветра или шелесте пепла: тихого потрескивания нагревающегося металла где-то в развалинах, едва слышного скрежета песка по стеклу, собственного сердцебиения в ушах. Это был звук самого распада, медленного и неумолимого.

— Идём след в след, — голос Петровича в наушниках был плоским, лишённым тембра. В его визоре мир окрасился в зелёные тона тепловизора. — В «серый час», Елена, глубина пропадает. Кажется, что до стены два шага, а на самом деле перед тобой — яма глубиной в три этажа и шириной метра два. Не доверяй глазам. Доверяй следам впереди идущего.

Елена молча проверила планшет. Спутниковый сигнал отсутствовал, но инерциальная навигация её скафандра, уже проложила по дисплею пунктирную, белую линию маршрута, пронизывающую лабиринт кварталов.

— Нам нужно пройти через бывшую промзону, прежде чем мы попадём на водокачку, — её голос прозвучал приглушённо, будто сквозь слой той же пепельной ваты. — Это сократит путь на два километра. Но там — открытые площадки, цеха, длинные прямые проезды. Укрытий меньше.

— Надеюсь, на пути не будет гостеприимных подземелий? — спросил Петрович, и в его скрипучем голосе сквозил привычный, едкий сарказм.

Они двинулись. Район вокруг менялся. Руины становились выше, массивнее, агрессивнее. Это были не жилые дома, а цеха, склады, административные корпуса. Остовы большегрузных фур и трамваев, намертво вмёрзшие в асфальт, напоминали существ, погибших в какой-то внезапной катастрофе.

Петрович шёл первым, его взгляд постоянно метался между реальным миром за стеклом и зелёным миром тепловизора. В «серый час» «дикие», не успевшие вернуться в свои щели, замирали, впадая в своего рода ступор, сливаясь с камнем и металлом, и ждали, когда наступит ночь.

— Смотрите, — Петрович остановился и указал рукой.

Напротив, за толстым слоем грязи из разбитой витрины бывшего магазина электроники, на них смотрели чёрные, мёртвые глаза телевизоров. Десятки экранов. На одном, побольше, чуть не стёршаяся, но ещё угадываемая, сохранилась глянцевая наклейка с жизнерадостным слоганом: «Будущее уже здесь!».

Матвей замер. В его памяти, точно в ответ на этот визуальный удар, всплыл обрывок сна: всплеск чистой воды в бассейне, сочная, невозможная зелень, яркий, ничем не замутнённый свет. Контраст был настолько жестоким, что у него на мгновение перехватило дыхание. Наклейка на мёртвом экране в мёртвом городе казалась не просто иронией. Она была самой циничной, самой беспощадной эпитафией.

— Матвей, — тихо позвала Елена, поравнявшись с ним. Её голос в наушниках прозвучал осторожно. — Ты сегодня… тише обычного. Слишком даже для тебя.

— Думаю, — коротко, почти отрубил он, резко отводя взгляд от витрины и перешагивая через чёрный, обугленный обрывок кабеля, торчащий из земли, как кишечник. — Думаю о том, сколько ещё таких «серых часов» у нас в запасе. Сколько их нужно, чтобы дойти. И сколько их… останется после.

Он не уточнил, «после» чего. После «Кедра»? После выполнения миссии? После всего? Это «после» повисло в эфире не озвученным вопросом. Они снова двинулись вперёд, три серых силуэта, растворяющиеся в сером часе, оставляя за собой на идеальном пепельном покрывале свои серые следы.

— Елена, — закряхтел Петрович, с трудом переступая через груду обломков бетонной стены. Его скафандр слегка заскрипел в суставе. — А что твой дрон-то? Где он болтается? Сейчас бы очень кстати пришёлся — глянуть, что там, на открытой площадке впереди.

— Не выходит на связь. Проверяла перед сном и выдвижением ещё раз, — коротко, без эмоций отчеканила она, не останавливаясь. Её голос в наушниках звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая тревога.

— А что так? — не отставал Петрович, пытаясь поравняться с ней. — Есть мысли?

Она резко встала, и её зеркальный визор на мгновение отразил искажённое усталостью лицо Петровича.

— Мысли? Может, заряд кончился и он упал и разбился. Может, его электронные мозги радиация пробила. А может, радиационные помехи не дают наладить связь. Выбирай, какая версия тебе больше нравится. Могу ещё погадать, но нет желания.

Петрович хмыкнул, махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Понятно, ясно, — пробурчал он, и по тому, как он сжал кулак на стволе обреза, было видно — ни одна из версий ему не нравилась. Оставалось рассчитывать только на себя. — Значит, сами, по-старинке. Глаза в кучу и уши на макушке. Пошли.

Они вышли на бывшую центральную улицу — широкий каньон, прорубленный когда-то между громадами сталинских высоток. Теперь это был ветровой тоннель. Порывы гуляли меж оплавленных фасадов, поднимая целые облака пепла, которые кружили в воздухе, как призрачная, серая метель. Петрович шёл первым, его взгляд прилип к дисплею тепловизора в шлеме. Мир в зелёно-чёрных тонах был пуст и неподвижен, как фотография. И от этой неподвижности сжималось сердце.

Вдруг он вздрогнул, поднял сжатую в кулак руку. Скрип их подошв по битому стеклу и щебню мгновенно прекратился, и воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только свистом ветра.

— Движение, — его голос в наушниках прозвучал сухо, как щелчок затвора. — На одиннадцать часов. Много.

Матвей с Еленой посмотрели в указанном направлении.

Из густой пепельной завесы, прямо посреди перекрёстка, заваленного искореженным металлом и обломками, начали проступать силуэты. Не спеша, молча. Сначала один — массивный, низкий, прижатый к земле. Потом ещё, и ещё... Они выходили из тумана, как из другого измерения. Десять, двенадцать теней. Их появление было настолько тихим и слаженным, что казалось частью пейзажа.

Стая преградила им путь.

Это были псы. В них с трудом угадывались черты служебных пород — овчарок, мастифов, может, ротвейлеров. Но время и новый мир переплавили их во что-то иное. Шерсть, свалявшаяся в грязные, колючие панцири, местами вылезла клочьями, обнажая кожу цвета мокрого асфальта, покрытую струпьями и бледными шрамами. Рёбра проступали под кожей, но не от истощения — от сухой, жёсткой мускулатуры. Их глаза... в них не было знакомого безумия «диких» или тупой ярости. В них не было безумия радиации. Они горели холодным, почти интеллектуальным светом. Это был голод. Голод, который считал. Считывал, стоит ли ринуться в атаку или отступить.

Матвей медленно, плавно, чтобы не спровоцировать собак, перехватил свой лом в левую руку, а правую опустил к углублению в бедре костюма, где хранился пистолет, и принял боевую стойку. Петрович, не сводя глаз со стаи, плавно вскинул обрез. Елена инстинктивно отшагнула, положив ладонь на углубление для пистолета в костюме у своего бедра.

Люди и звери замерли в немом противостоянии. Весь «серый час», весь мёртвый город словно сжался до этого пятачка разбитого асфальта. Вожак стаи — огромный кобель с головой, как у медвежонка, одним рваным ухом и мощным, бугристым загривком — сделал один-единственный шаг вперёд. Он не рычал, не скалился. Он просто изучал. Его взгляд, жёлтый и плоский, скользнул по матовым поверхностям их костюмов, задержался на дуле обреза, на ломе, оценил дистанцию. Он не видел людей. Он видел препятствия. И добычу.

— Домашние животные все передохли в первый же Шторм, — голос Петровича в наушниках был низким, ровным, как чтение мануала. — Глупых, слабых, доверчивых — съели сами люди или добила радиация, кислотные дожди или дикие. Остальных... Я не видел ни одну собаку после. А эти... Они молодые.

Стая смотрела на Петровича, словно чуя в нём вожака. Изучала его. Как он изучал их.

— На вид им не больше пяти лет. Они родились после катастрофы. — Елена говорила шёпотом. Все собаки тут же отреагировали на это, и кто повернул морду на неё, кто только повёл ушами, не отрывая внимательного взгляда от более крупных мужчин.

— Для них этот мир — норма, — продолжила она. — Но как? Как они сумели выжить?

— Я бы ещё уточнил, — тихо сказал Петрович. — Как они умудрились не только выжить, дать потомство, но и вырастить его?

Вожак коротко, почти неслышно лязгнул зубами. Не угроза. Сигнал. По стае пробежала едва уловимая волна: мышцы напряглись, лапы вцепились в землю. Они были готовы превратиться в один сплошной, разрывающий плоть смертельный вихрь.

По общему радиоканалу было слышно, как громко задышал стоящий впереди Петрович, готовясь к атаке диких псов.

— Они понимают, что мы не «дикие», — прошептала Елена. Её дыхание в микрофоне стало чуть чаще. — «Дикие» пахнут гниющим мясом и безумием. Мы... мы для них как консервные банки с ногами. Запах другой. Непонятный.

— Им плевать на запах, — отрезал Петрович, сопя в микрофон. — Им важно соотношение: сколько они потратят сил и сколько мяска получат в итоге. Сейчас они считают. Взвешивают.

— В наши скафандры встроены высокочастотные излучатели. Я могу попробовать запрограммировать режим ультразвуковых колебаний. Отпугиватель. В теории — это воздействует на них, — прошептала Елена, стараясь не двигаться.

— Сколько времени тебе понадобится? — спросил Матвей.

— Для этого мне надо достать планшет из рюкзака и провести ряд тестов. — Она задумалась. — Примерно полчаса, — выдала она.

— Нет у нас полчаса, — прохрипел Петрович. — Всё решится здесь. И быстро. Приготовиться. Занять оборону. Не провоцировать их.

Секунды растягивались в минуту. Матвей чувствовал, как пот стекает по спине под костюмом и на поясе его абсорбирует система регенерации влаги. Пальцы начали коченеть. Но не от холода, а от ожидания. Он ловил взгляд вожака и не отводил глаз. Отвести — значит признать слабость. Петрович стоял, как скала, но Матвей видел, как мелко дрожит ствол его обреза — от адреналина и возраста.

Он стоял и вслушивался в звенящую тишину перед стаей. И слышал в ней не рык, а тонкий, почти музыкальный звук готовности к убийству. Звук натянутых, как струны, мышц и сжатых челюстей. Пение будущей крови. Он молчал, слушая эту леденящую песню, и пальцы на спуске начали коченеть от мысли, что патронов на всех не хватит.

Вожак наконец закончил свои вычисления. Его жёлтый глаз ещё раз медленно обвёл троицу, задержался на Елене — самом маленьком и, вероятно, самом уязвимом объекте. Потом он, без рыка, без предупреждения, резко развернулся. Его мощное тело, будто пружина, разжалось, и он бесшумно, как тень, нырнул в чёрный провал узкого проулка между руинами домов. Остальные, не изменив строя, потянулись за ним, растворяясь в проулке. Через мгновение на перекрёстке не осталось ничего, кроме кружащегося пепла. Будто их и не было.

Матвей позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких долгим, дрожащим свистом. Он разжал пальцы, и они закололи болью, просигналив о возвращении кровотока.

— Ну вот и познакомились, — Петрович медленно опустил обрез, но палец остался на спусковой скобе. — Теперь придётся учитывать и стаи собак. Они, если решатся, одинокого человека в обычном костюме загрызут за минуту. Даже с оружием. Они не играют. Они — бухгалтеры апокалипсиса. Считают калории. А мы с вами в этих штуках, — он стукнул костяшками по своей броне, — для них как банка тушёнки премиум-класса. Целая и невредимая. Нам дико повезло, что мы встретились с ними лоб в лоб. Если бы они зашли со спины…

Он замолчал, устремив взгляд в проём, в котором растворилась стая.

— Они... могут пойти за нами? — Елена неотрывно смотрела в тёмный зёв проулка, словно ожидая, что оттуда снова выглянут жёлтые глаза.

— Кто их знает. Мы для них слишком неочевидная цель. Слишком много неизвестных. Но если кто из нас порежется, запнётся, отстанет... если запах крови пробьётся сквозь фильтры скафандра... — Петрович повернул голову к ней. — Они вернутся. Город не терпит слабости, Елена. И они — его самые чуткие сенсоры. У них инстинкт выживания не замутнён ни памятью, ни надеждой. Только голод и жажда жизни.

— Значит, идём, — сказал Матвей, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Он сделал шаг вперёд, нарушая ледяное оцепенение. — Пока «серый час» не кончился. Пока они считают невыгодным нападать на нас. Нам нужно дойти до промзоны до того, как в их уравнениях появятся новые переменные не в нашу пользу.

Они снова двинулись в путь, шли быстрее, почти бежали. И теперь каждый шорох за спиной, каждый скрип обломка под собственным весом заставлял кожу под скафандром покрываться мурашками. Город перестал быть просто кладбищем. Он стал ареной. Охотничьими угодьями, где правила диктовала сила и безжалостная, животная логика. И им ясно дали понять, что они только что зашли на чужие охотничьи угодья.