Шторм. Нет пути назад

— Елена! — голос Храпова из-за двери стал тише, приобретая ту самую учительскую вкрадчивость, которая пугала её больше крика. — Деточка, послушай. Это не шутки. Ты же понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты заперла нас в помещении с работающим генератором. Здесь скоро станет нечем дышать. Открой дверь. Мы выйдем, и я обещаю: я отпущу вас всех. Тебя, старика, парня... Мы дадим вам еды и скафандры. Только открой.

Елена привалилась спиной к холодному металлу, пытаясь отдышаться. Нож лежал на полу. Она подняла его.

— Я не открою, Михаил Борисович, — выдохнула она. — Я иду освобождать своих друзей. Выпущу всех женщин с нижнего этажа. И пусть они сами решают вашу судьбу. А воздух — вам хватит и открытого смотрового окошка на двери. — Она откинула щеколду на окошке.

В проёме тут же возникла часть лица Храпова.

— Ты с ума сошла... — пробормотал он. — Они же меня разорвут. Ты понимаешь, что ты делаешь? Мне ничего не остаётся, кроме как… Я сейчас просто выключу генератор. Сам. Своими руками. И тогда ты узнаешь, кто ворвётся в бункер через некоторое время. Дикие выломают люки, как только тепло исчезнет. Ты сдохнешь здесь вместе с нами!

— Выключайте, — Елена выпрямилась, её голос перестал дрожать. — Выключайте, полковник. Тогда вы узнаете, каково это — когда те, кого вы считали «новым видом», придут за своим «отцом».

— Мне нечего терять! — взвизгнул один из сыновей полковника за дверью. — Отец, глуши его! Гори оно всё синим пламенем! Пусть все подохнем! И эта сучка тоже.

— Заткнись, балбес! — приструнил его отец.

— Подождите, — Елена подошла вплотную к замочной скважине. — Храпов, подумайте. Если вы остановите дизель — вы труп. Но если вы оставите его работать... Женщины сто раз подумают, убивать ли вас. Они не знают, как чинить эту машину. Да. Вы станете их рабом, полковник. Ваши роли поменяются. Вы будете сидеть в этой каморке, в мазуте и копоти, и крутить гайки до конца своих дней, чтобы они могли жить в тепле. Но вы и ваши сыновья будете живы. Вы станете «функцией». Вы ведь так любите это слово?

Храпов промолчал. Елена услышала лишь его тяжёлое, свистящее дыхание через щель. Она не стала ждать ответа.

Она побежала обратно, в коридор. Заходила во все комнаты. Связка ключей в её руке звенела, как похоронный колокол по старому порядку бункера.

Она пролетела мимо «Красного уголка». Пробежала, не оборачиваясь, там, где лежала Анна. Коридоры казались бесконечными лабиринтами, но страх и желание увидеть Матвея и Петровича вывели её к коридору, ведущему к камерам.

— Матвей! Петрович! — её крик, сдавленный и хриплый, разорвал гнетущую тишину.

В первой камере что-то дрогнуло. Матвей вскинулся, вцепившись пальцами в холодные прутья. Его лицо, освещённое мерцающим светом, было землистым от усталости, но глаза вспыхнули чистым, немым изумлением. Он увидел её — в этом нелепом, цветочном сарафане, с гигантской связкой ключей в одной руке и кухонным ножом в другой. Она казалась призраком.

— Лена! Ты жива! С тобой всё в порядке? — его голос сорвался на полуслове. — Где Храпов? Сыновья? Анна?

— Позже! Всё позже! — она, задыхаясь, набросилась на замок, перебирая ключи дрожащими пальцами. Металл звякал, выскальзывал из пальцев. — Анна мертва. Храпов с сыновьями заперты в дизельной. У нас мало времени, они могут взломать дверь!

— Вот это цветочек, так цветочек! — раздался хриплый возглас из соседней камеры. Петрович прилип к решётке, его глаза были круглыми от невероятного зрелища. — Всего ожидал, но чтобы ты в этаком… на голое тело… Это сильно!

— Молчи, Петрович! — она даже не взглянула на него, сжимая в кулаке очередной ключ. — Не до этикета!

Пятый ключ. Лязг. Скрежет. Замок сдался. Дверь с пронзительным визгом отъехала. Матвей вывалился наружу, спотыкаясь о высокий порог, и первым делом подхватил Елену под локти — её ноги подкосились, и она вся дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Держи. Освободи остальных! — Елена сунула ему связку и, скользнув по стене, осела на бетонный пол, закрыв глаза на секунду, чтобы перевести дух и загнать обратно подступающую тошноту.

Через минуту они стояли на свободе в узком коридоре. Петрович, растирая онемевшие запястья, смотрел на Елену с совершенно новым выражением — в его взгляде было дикое, почти суеверное уважение.

— Ну и девка… — прохрипел он с одобрением. — В платьице, а вырулила как заправский диверсант. Троих здоровенных быков заперла. И эту… эту ведьму уби… — он запнулся, встретив взгляд Елены. В её глазах была не просьба, а приказ: не произноси это слово. — Уложила, — вывернулся он. — Ключи у нас. Теперь — наше железо бы найти. Пока те трое не вышибли дверь. Ты, Лена, часом калаши у них не приметила?

— Нет… не заметила, — она покачала головой, и её голос стал тихим, детским. — У меня в глазах всё плыло. Я видела только дверь. Ту, которую нужно было запереть. Надёжно.

Петрович медленно, с нарочитым уважением, покачал головой.

— Ну ты даёшь… Всю чёрную работу за нас сделала. Ты точно уверена, что мы тебе ещё нужны? — в его улыбке сквозило и восхищение, и капелька досады от того, что его, Петровича, выручила хрупкая девчонка.

— Нужны! — выпалила она почти отчаянно, и дрожь снова пробежала по её телу, выдавая страх.

Петрович кивнул.

— Хорошо! Дальше мы сами справимся.

Матвей присел перед ней, заглянул в лицо.

— Ты как? Держишься? Идти сможешь?

— Смогу, — она кивнула, с силой вытирая ладонью пот со лба, оставляя грязную полосу. — Только… заберите у меня этот нож, пожалуйста. Я боюсь, что если буду держать его ещё минуту, то пораню кого-нибудь.

В этот момент из тени следующей камеры, как призрак, возникла Лиза. Её лицо было бледным, глаза — двумя угольками ненависти, прожигающими темноту.

— Где они? — её шёпот был острее ножа в руках Елены. — Где эти выродки?

Елена подняла на неё взгляд. И всё поняла. Без слов. Без объяснений. В этом взгляде был тот же ужас, та же ярость, та же воля к разрушению.

— Наши мужчины пойдут к дизельной, посторожат Храповых, — сказала она, и её голос внезапно обрёл твёрдость. Внутренняя дрожь стихла, уступив место холодной целеустремлённости. — А ты проведёшь меня к родильному блоку. Освободим женщин. А потом… — она посмотрела в горящие глаза Лизы, — потом вы сами решите, что делать с полковником и его сыновьями. Все вместе.

Лиза, не говоря ни слова, кивнула. В этом кивке было согласие. И уже вынесенный приговор.

Она шла быстро, почти не дыша, и привела Елену к ряду низких дверей, обитых дерматином. Здесь не было замков — Храпов был уверен, что сломленная воля крепче любых засовов.

Когда Елена распахнула первую дверь, её обдал запах застоявшегося пота, дешёвой пудры и детской присыпки. В комнате, прижавшись друг к другу на узких нарах, сидело несколько женщин. Они зажмурились от света фонаря, который Лиза захватила из дежурки.

— Вставайте, — голос Лизы дрожал от сдерживаемой ярости. — Пора.

— Куда? — прошептала одна из них, прикрывая лицо руками. — Михаил Борисович не разрешал... Дима сказал, что придёт за мной сегодня...

— Михаил Борисович в клетке, — отрезала Елена, делая шаг вперёд. — А Дима и Алексей скоро будут молить о пощаде. Выходите. Вы свободны.

— А Анна? Она где? — раздался голос из глубины. — Она будет кричать, если нас увидит. В прошлый раз Машу избила, за то, что та просто возле двери стояла.

Лиза обернулась к Елене.

— Она…. она мертва. — созналась Елена.

Бывшие пленницы переглянулись.

Освобождение происходило в жуткой тишине. Женщины, не веря в происходящее, выходили в коридор, как призраки. Их было семеро. Те, кто выжил. Те, кто помнил своих «балластных» детей. Когда они окончательно поняли, что Храпов заперт в дизельной, в их глазах вспыхнула не радость. Там появилось что-то гораздо более страшное — пустота, которая начала заполняться яростью.

Петрович и Матвей нашли скафандры, рюкзаки и оружие в «оружейной» — тесной комнате, заставленной ящиками с патронами, гранатами и банками с консервами из госрезерва. Всё было аккуратно разложено, каталогизировано. На каждом ящике — бирка с наименованием и датой.

Пока они молча проверяли целостность снаряжения, Елена зашла в «Красный уголок». Подошла к столу. Её цепочка лежала там же, куда её бросил Храпов.

Рядом с трубкой и пепельницей лежала толстая, потрёпанная тетрадь в чёрном переплёте. «Журнал командующего объектом "Берлога"». Она открыла её. Это был сухой, лаконичный отчёт. Колонки цифр: расход солярки, температура в жилом секторе, количество «единиц личного состава», с пометками «М» и «Ж», даты «поставок провианта» и «утилизации балласта». На последней странице, почти у самого корешка, аккуратным почерком было выведено: «Сегодня прибыла группа 37 (3 ед.). Мужчины — ветераны подполья, ресурс для симбиоза с соседями. Женщина — учёный из "Рассвета", чистая линия. Перспективный генетический материал для Программы "Мост". Начать этап знакомства и адаптации».

Елена с отвращением отшвырнула тетрадь. Она упала на пол, раскрывшись на странице с графиком «дежурств по осеменению». Рядом с именами женщин стояли инициалы сыновей Храпова. Всё — по графику. Всё — по уставу.

В комнату начали входить женщины. Собрание в «Красном уголке» было коротким. Приговор был вынесен быстро и единогласно принят. Петрович, Матвей и Елена не принимали участие в вынесении.

***

Елена вызвалась отнести бутылку воды полковнику.

— Там очень жарко и душно, — пояснила она. — Храпов мне доверяет. — Лиза передала ей пластиковую бутылку.

В коридоре перед стальной дверью дизельной висела тяжёлая, густая тишина. Рёв генератора за преградой казался далёким штормом. Лиза стояла впереди всех, сжимая в руке связку ключей. Её лицо, ещё недавно казавшееся маской изнеможения, теперь было сосредоточенным и холодным.

— Елена, отойди, — тихо сказала Лиза.

Елена отступила на шаг, чувствуя, как воздух вокруг этих женщин наэлектризовался.

— Храпов! — выкрикнула Лиза, прижимаясь лицом к узкому смотровому окошку. — Ты слышишь меня, полковник? — прошипела она. — Это Лиза. Помнишь мою девочку? Ту, у которой по твоим словам не было место для сознания? Ту, что ты вынес диким?

За дверью наступила мёртвая тишина. Даже дизель, казалось, стал работать тише.

— Ты говорил нам про баланс. Про то, что стая должна жертвовать слабыми, чтобы жить. Помнишь? Ты называл наших детей «балластом». Ты говорил, что это честная сделка с миром.

— Лиза... Лизонька, — голос полковника изнутри дрогнул. Он почувствовал перемену. — Я всё делал ради нас. Ради будущего… Я же любил тебя, шоколадки дарил… И сейчас люблю!-- голос был вялым.

— Да. Я помню твои шоколадки и то, что потом происходило. Так вот, та вода, которую передали вам Елена несколько минут назад, она была со снотворным, которым вы опаивали своих гостей.

— Нет. За-а-а-чем? Генераторы чинить надо. Все умрём, если их не чинить.

Лиза смотрела в смотровую щель и видела, как его сыновья уже лежат, обездвиженные снотворным.

— Плевать на генераторы. Елена заберёт нас в «Кедр».

— Сууу-у-ука эта Лее-е-на-а-а.. — Храпов упал лицом в пол.

Лиза обернулась к остальным женщинам. Те стояли плечом к плечу — безмолвные, бледные фурии в застиранных халатах. Одна из них, самая молодая, чьи глаза всё ещё были красными от слёз, сделала шаг вперёд, коснулась пальцами холодной стали двери и подняла вторую руку, в которой была бухта бельевых верёвок.

Лиза кивнула, достала ключ и открыла дверь.

— Нет... — прошептал Храпов, подняв лицо.

Разъярённые женщины ворвались в дизельную, вцепились в него и его сыновей, начали связывать их.

— Полейте их сахарным раствором, чтобы перебить запах «веселухи», — прошипела Лиза. Одна из женщин подняла чайник и начала поливать спящих мужчин.

Елена почувствовала, как её пробирает озноб. Она посмотрела на Матвея. Тот стоял, опустив голову, понимая, что это — не их война, они не имеют права вмешиваться.

— Папа, сделай что-нибудь! — заголосил очнувшийся младший сын Храпова. — Пусти, дура! Я не хочу! Отец!

Женщины связали их и волокли по коридору. Алексей тоже проснулся, начал изворачиваться, вопя от страха.

На полупути в себя пришёл полковник.

— Лиза! Побойся бога! Мы же люди!

Она дёрнула его за волосы, вырвала клок.

— Люди остались в тех могилах, которые ты выкопал для них, — ответила она и помогла волочить его трём женщинам.

Лиза, проходя мимо Елены, посмотрела ей прямо в глаза.

— Идите за своими вещами. Мы закончим здесь сами. Вам не стоит на это смотреть.

Елена видела, как остальные женщины начали методично стаскивать в комнату с люком сыновей Храпова. Они не собирались уходить. Они собирались присутствовать при исполнении приговора.

— Натритесь этой дурью, защитные костюмы, тогда они вас не тронут. — Лиза передала кисет Храпова. — И мы увидим, как всё случится. — Затем обернулась к мужчинам. — Уходите отсюда! — крикнула она им.

Петрович вздрогнул и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

— Идём, — он осторожно взял Елену за локоть. — Нам здесь больше делать нечего.

Когда они уходили, из-за двери комнаты, где был люк, донесся первый по-настоящему истошный вопль — это Храпов осознал, что его сыновья, почувствовав запах смерти, начали проклинать собственного отца, обвиняя его во всех смертных грехах, отказываясь от него.

Раздался скрип отпираемого люка. Душераздирающие крики мужчин были слышны по всему убежищу. Елена дрожала. Но не от страха, а от понимания того, сколько горя сделал тот, кого в этот момент раздирали на кусочки дикие. К его крику присоединились крики его сыновей.

Старый мир умирал в этом бомбоубежище под аккомпанемент ржавого железа и истошных воплей тех, кто думал, что они будут архитекторами нового.

Глава 21

Два часа они шли по заброшенным коридорам, ползли по заваленным лазам и наконец уткнулись в железную лестницу, ведущую к люку, вмонтированному в потолок бетонного колодца.

Тяжёлый диск шлюза вентиляционной шахты поддавался неохотно. Петрович навалился на рычаг всем весом, и металл ответил протяжным, стонущим скрежетом. Судя по всему, последний раз этот ход открывали, когда мир ещё надеялся на спасение.

Когда щель расширилась, внутрь ворвался не свет. Вошёл холод. Чистый, режущий, колючий холод, который мгновенно вытеснил липкий смрад солярки, пота и сгоревшего человеческого достоинства.

Выход был где-то в поле, на окраине города. Бетонный колодец возвышался над землёй. Он был замаскирован под точку обслуживания городской канализации.

Матвей выбрался первым, подтянувшись на руках. Он встал на колени в серый, мягкий прах и протянул руку Елене, а затем Петровичу.

Когда девушка оказалась на поверхности, её первым порывом было упасть. Ноги дрожали, а сознание всё ещё ретранслировало крики, доносившиеся из глубины коридоров. Она обернулась. Из-за края вентиляционного оголовка не было слышно воплей. Время, расстояние и толща земли превратили агонию Храповых в страшное воспоминание, пульсирующее образами женщин в застиранных халатах, волочащих связанных мужчин по полу.

Елена закинула голову назад.

Над ними раскинулось мрачное небо. Огромное, низкое, тяжёлое, словно вылитое из грязного свинца. В нём не было ни звёзд, ни луны, но после багровых аварийных ламп бункера эта серо-бесконечность казалась ослепительной. Хлопья пепла медленно опускались на визор её шлема, неслышно скользя по стеклу.

— Свобода… — негромко сказал Матвей через радиоканал. — Наконец меня обдувает ветер, а не застоявшийся смрад. — Его голос звучал чисто, без помех. — Хочется просто смотреть вдаль и видеть там будущее, пусть и невесёлое, а не бетонную стенку с плакатами из канувшего мира, пропитанную мыслями о том, кого следующим выставят за люк.

Лена слушала его с закрытыми глазами. Она сделала вдох. Ледяной воздух прошёл через фильтры скафандра, обжигая горло сухостью, но это был лучший вкус в её жизни за последнее время. Она чувствовала, как с каждым выдохом из неё выходит чернота «Красного уголка», запах табака Храпова, мыльная пена, стекающая со стен парилки, и ужас суда, приговора Лизы и других женщин.

Петрович выбрался последним и задраил люк. Он затянул стопорный болт и встал, осматривая закрытый проём.

— Всё, — прохрипел старик. — Вот мы и выбрались из этого ада. Больше — ни ногой в подземные переходы. Хватит с нас.

Он выпрямился и посмотрел на восток, где мгла была чуть светлее, а надежды явственнее. Там, где-то за горизонтом, погребённый под слоями камня, пепла и времени, ждал «Кедр».

— Посмотрите, — Матвей указал рукой вперёд. — Раньше здесь была лесопосадка. Деревья, хоть и чахлые, но росли. А сейчас…

А сейчас перед ними расстилалась мёртвая равнина. Бывшее поле или пригород — теперь это было море серого пепла, из которого, словно кости гигантов, торчали остовы высоковольтных опор. Ветер гнал по этой равнине «перекати-поле» из спутанной колючей проволоки и обрывков полиэтилена. То здесь, то там лежали перевёрнутые остовы автобусов, грузовиков.

Здесь было страшно. Здесь было смертельно опасно. Но здесь была правда, которую можно было увидеть, пощупать, ощутить.

Они стояли несколько минут, просто дыша, приходя в себя, молчаливо думая о своём. Ледяной воздух выжигал из лёгких смрад бомбоубежища, а неподвижность после часов бега и лазания казалась неестественной, почти тревожной. И в этой тишине, под свинцовым небом, мысли неумолимо возвращались к тому, что они оставили под толщей земли.

Елена сделала глубокий вдох, словно набираясь смелости, и первой нарушила тишину.

— Они, оставшиеся... — Она кивнула в сторону скрытого под землёй бункера. — Лиза и остальные. Они справятся?

— У них есть свет, тепло и еда как минимум на пару месяцев, — Петрович поправил лямки рюкзака. — И у них есть то, чего не было последнее время — свобода и надежда. А это самая сильная мотивация, чтобы не сдохнуть. Если мы дойдём до «Кедра» и пришлём подмогу — они дождутся. А если нет... — он замолчал, глядя на свои перчатки. — То они хотя бы умрут свободными. Это лучше, чем то, что готовил им в конце полковник.

Елена села на бетонное ограждение, обхватила себя руками. Её всё ещё потряхивало — запоздалая реакция организма на адреналиновый шторм. Она вспомнила глаза Лизы в тот момент, когда та открыла замок. В них не было безумия. В них была сухая, выжженная справедливость.

— Вы заметили, что происходило с Лизой? Как она себя вела? — её голос прозвучал тихо, словно сквозь вату. Она смотрела не на них, а в свинцовое небо, будто ища в нём ответа.

— Она… была в ярости, — осторожно начал Матвей, присаживаясь рядом. — И её гнев справедлив. Надеюсь, когда она… они.. сделали то, что задумали, — он сглотнул, — ей стало легче. Вернулось спокойствие.

Петрович, поправляющий рюкзак, резко обернулся. Его взгляд, усталый и пронзительный, перешёл с Елены на Матвея.

— Спокойствие? — он хрипло фыркнул. — Да она, парень, не просто зла. Она беременна. От кого-то из тех, кому вынесла смертный приговор. Вот что с ней происходит.

Елена молча, медленно кивнула. Её худое лицо под короткими тёмными волосами казалось высеченным из бледного камня.

Матвей замер. В памяти, как вспышки, возникли обрывки: Лиза в камере, инстинктивно прикрывающая ладонью низ живота. Резкие, немотивированные смены настроения — от ледяного спокойствия до дрожащего бешенства. Постоянная усталость. Теперь всё складывалось в ясную картину.

— И... что теперь? — голос Матвея сорвался на шёпот. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, открывая ещё одну страшную пропасть. — Она же не... она не сможет…

Он не знал, как закончить. Не сможет выносить? Не сможет оставить? Не сможет жить с этим? Все варианты были одинаково ужасны в его понимании.

Петрович тяжело вздохнул, пнул кусок полиэтилена.

— А хрен его знает, что теперь... — Он не стал договаривать, лишь посмотрел на Елену. На учёную. На ту, у которой, возможно, были знания, но точно не было простых ответов. — Но Храпов в одном был прав. Он перекинул свои гены в будущее…

Елена закрыла глаза. Внутри неё боролись врач, видевший пациента, и женщина, понимавшая всю глубину этого кошмара. Она снова обхватила себя руками, но теперь это был жест не слабости, а сосредоточенности.

— Мы вернёмся за ними, — твёрдо сказала Елена. — Обязательно.

— Сначала надо дожить до рассвета, — отозвался Петрович, проверяя работоспособность компаса. — Нам нужно уйти отсюда как можно дальше. Местные дикие могут скоро понять, что пахнет свежей кровью. — Он огляделся. — Пока мы выбирались из люка, мы тут прямо аттракцион запахов напустили. Не хочу проверять остроту нюха диких.

Он достал из кармана в рюкзаке бумажную карту. Ткнул перчаткой.

— Это начало объездной промзоны. Я тут каждую неделю двадцать лет подряд ездил на склады «СпецСтройМонтажРемонта». — Он показал рукой вдаль. Затем посмотрел на карту. — Мы вот здесь. — Он указал на точку.

Потом он нашёл на ней площадь, переход, место, где они вышли на поверхность.

— Когда вернёмся за женщинами, придётся воспользоваться этим лазом.

Елена достала планшет. Включила его.

— Спутниковые сигналы отсутствуют. Связи с контейнером нет. — Она с горечью вздохнула. — Придётся ориентироваться по инерциальной навигации, встроенной в наши костюмы. Она имеет свойство накапливать погрешность. Надо будет вручную корректировать. — Она нажала на экран несколько раз. — Внесла координаты этого места в память. Не забудем.

Петрович достал карандаш, поставил метку на карте, обвёл пальцами ближайший жилой сектор на ней. Кивнул головой, утверждая самому себе место для ночлега.

— Отдых закончен. Двигаемся на проспект Мичурина. — Он ткнул по прямоугольнику на бумаге. — В тех домах, в своё время, я ремонт проводил. Стены метровые, перегородки внутренние толстые. Если фон приемлем, ночь внутри провести можно будет. Когда окажемся на месте, определим подходящее место. — Посмотрел на Елену, Матвея. — Всё, хватит прохлаждаться. Двинемся.

Они пошли вперёд. Три одинокие фигурки в защитных костюмах, медленно утопающие в пепле по щиколотку. Оставляя позади одинокий бетонный колодец в поле.

Мир вокруг был пуст и беззвучен. Тишина давила на уши, но после истошных криков Храповых эта тишина казалась благословением. Елена шла, глядя на спину Петровича, и с каждым шагом бункер, ставший для них камерой пыток, отступал в прошлое.

Она знала: то, что они там оставили, никогда не отпустит её до конца. Но сейчас, под этим равнодушным серым небом, она впервые за долгое время почувствовала, что она — это всё ещё она. Елена. Учёный. Человек.

— Матвей, — позвала она его по личному радиоканалу через несколько минут пути.

— Да?

— Спасибо. Что вытащил меня из-под смерти, в переходе, когда я стояла в ступоре и пыталась стрельнуть из пистолета, забыв снять предохранитель.

— Не за что. — Он поднял правую руку, пальцы сжались в кулак. Она увидела, как он сжал рукоять своего лома. — Мы одна команда.

И они пошли дальше, вгрызаясь в серую мглу, оставляя за спиной могилу, которую Храпов так бережно строил для себя и своего «нового мира».

Путь до проспекта Мичурина занял больше часа. Они шли, не разговаривая, погружённые каждый в свои мысли, но связанные общим ритмом шагов. Мир вокруг медленно менялся: открытая равнина сменилась развалинами частного сектора, а затем и громадами сталинок, чьи толстые стены обещали хоть какую-то защиту. Усталость накатывала волнами, делая ноги ватными.

Город встретил их частоколом чёрных, выжженных многоэтажек. Здесь, в отличие от открытой равнины, ветер не выл, а свистел, застревая в пустых глазницах окон. Пепел лежал сугробами вдоль стен, скрывая под собой остовы тяжёлых машина.

— Вон то здание, — Петрович обрезом указал на бывшую аптеку на первом этаже. — Стены толстые, окон мало и они все в решётках. Переночуем там.

Они вошли внутрь, и под ногами взметнулось облако мелкой, въедливой пыли. Матвей, не дожидаясь указаний, шагнул в темноту — обследовать помещения, проверить, нет ли ловушек или нежданных соседей.

Елена опустилась на корточки у стены, достала из бокового кармана планшет в противоударном, радиационно стойком корпусе. Экран вспыхнул мягким синим светом, осветив её усталое, сосредоточенное лицо.

— Радиационный фон здесь ниже, чем у вашего подвала, — констатировала она, сверяясь с данными датчиков на скафандрах. — И спор «веселухи» не зафиксировано. Может, слишком холодно для них. Или роза ветров неблагоприятная.

Она оторвала взгляд от планшета, и на губах её мелькнула тень улыбки — усталая, искренняя.

— Но нам это на руку. На время еды можно снять шлем. А если найдём вход в подвал с хорошей дверью — можно и спать без шлема. — Она помолчала. — Но, если честно, у меня нет сил на поиски. И в шлеме мне спокойнее.