Шторм. Нет пути назад

— А споры «могильного бархата» твои приборы фиксируют? — Петрович присел рядом. — Эта хрень кажется безобидной. Но что-то мне подсказывает — она пострашнее «веселухи» будет. Как ни увижу её, так оторопь нападает. Жуть какая-то в ней. Б-р-р.

Он передёрнул плечами, и даже сквозь скафандр было заметно, как дрожь пробежала по его телу.

Елена вздохнула.

— К сожалению, нет. Не фиксирует. Когда мы в «Рассвете» проводили заборы образцов для исследования в нашем районе, мы обнаружили, что этот «бархат» постоянно мутирует. Данные, загруженные в мои приборы, скорее всего уже не актуальны.

Петрович обернулся к ней, вглядываясь сквозь стекло шлема.

— Это что же получается? «Веселуха» уже достигла своего идеала? А «могильный бархат» всё ещё ищет, кем бы стать?

Елена едва заметно улыбнулась — той особой улыбкой, которой учёные награждают удачную формулировку.

— Если не вдаваться в научные дебри и взять за основу отрезок времени длиной в пять лет… то да. Нейротоксины «веселухи» при постоянном употреблении взаимодействуют с мозгом и другими органами, перестраивают их. В итоге мы получаем существо, известное нам как «дикий». По-простому — лишает владельца человечности, боли, страха, любви, эмоций, памяти, личности. Давая взамен неуязвимость для радиации, способность существовать там, где мы не можем, и, судя по всему, обеспечивая бессмертие — до тех пор, пока есть доступ к «веселухе» и сохраняется физическая связь тела с тем, что срослось с мозгом.

Петрович вспомнил, как они отсекали головы «диким» и разбивали в кашу их мозги. Как твари продолжали двигаться, даже когда в теле, казалось, не осталось жизни.

— Моя практика подтверждает ваши научные исследования, — удовлетворённо произнёс он. — Мы в подвалах методом научного тыка тоже дошли: отсечь башку и взболтать мозги до состояния гоголь-моголя — это то, что надо, чтобы навсегда успокоить гада.

Елена кивнула. В этом кивке не было ни брезгливости, ни морализаторства — только холодное принятие факта.

— Тот случай, когда теория и практика сошлись, — сказала она тихо.

И в этой тишине, нарушаемой лишь гулом систем скафандров, было что-то почти торжественное. Словно два мира — подвал и лаборатория — наконец нашли общий язык.

В комнату вошёл Матвей.

— Фон в норме. Свежих следов и ловушек не обнаружено. — отчитался он. — Все окна зарешёчены. Другого способа попасть внутрь, кроме как через этот проём, нет.

— Значит, заночуем здесь, — уверенно сказал Петрович, оглядывая помещение. Ему на глаза попался металлический сейф с оторванной дверью. — Матвей, помоги этот ящик притулить к дверному проёму. Если кто вздумает зайти сюда ночью, мы услышим.

Они поставили сейф вместо двери. На него, сверху, насыпали битого стекла, прикрыв листом ржавого железа. Матвей, под присмотром Петровича, соорудил примитивную сигнализацию из кусков кирпича, пустых бутылок, куска трубы отопления и пластмассы от стула.

— Отлично. Шума будет много, — одобрил он. — Пошли внутрь.

Внутри было темно и пахло сухой бетонной горечью. Только сейчас, оказавшись в относительной безопасности, они почувствовали, как сильно вымотались.

— Привал, — выдохнул Матвей и сбросил рюкзак на пол.

Они расположились в служебном помещении. Елена, обессиленная, начала распаковывать свой рюкзак.

Она достала компактный термо-брикет. Одно нажатие на клапан — и химическая реакция внутри герметичного корпуса начала бесшумно выделять ровное, сильное тепло. Никакого дыма, никакого демаскирующего пламени.

— Еда, — Елена раздала каждому по плоскому вакуумному пакету с маркировкой «Рассвета».

Это был сублимированный рацион высокой плотности. Внутри — сбалансированная смесь, которая при добавлении воды превращалась в горячее, питательное рагу. К ним прилагались «умные» галеты, обогащённые стимуляторами, и изотонический гель.

Елена проверила датчики воздуха, радиации.

— Приемлемо, — и сняла шлем. Её лицо было бледным, но взгляд — ясным. Она смотрела на мерцающий индикатор термо-брикета.

— Знаете, — тихо сказала она, вскрывая пакет. — Там, в бункере, я на секунду подумала, что Храпов прав. Что мир действительно сломался настолько, что остались только функции, балласт и излишки. И что мы, со своими фильтрами и наукой, — просто красивая обёртка над трупом.

Матвей, который в это время методично проверял сочленения своего скафандра, поднял на неё глаза.

— Он был не прав, Лена. Он просто сдался. Сдаться легче всего — ты просто объявляешь себя зверем и снимаешь ответственность. Но посмотри на нас. — он указал на неё, на Петровича. — Мы ведь не съели друг друга, чтобы выжить? И у нас есть эти рюкзаки не потому, что мы «высшая раса», а потому что вы сохранили знания и решили ими поделиться. Не с целью стать царями над всеми.

Петрович хмыкнул, потягивая воду из фляги с нано-фильтром.

— Звери, парень, детей не убивают ради «высшего блага». Звери убивают, чтобы набить брюхо. Храпов был хуже любого зверя. Он был... как сказала Лиза — выродком. Обыкновенным выродком, вообразившим себя законом. Хватит о нём. Не хочу аппетит портить.

Матвей одобрительно кивнул.

Они ели молча. Вкус еды из «Рассвета» был чистым, без привкуса металла или плесени. Каждый глоток тёплой воды, прошедшей через систему рециркуляции, возвращал силы и умножал надежду.

Поужинав, они надели шлемы.

Елена посмотрела на Матвея и Петровича. В свете технологичных приборов они выглядели как рыцари будущего в чреве древнего разложившегося монстра.

— Знаете, там в «Красном уголке», когда полковник промывал мне мозги, я вспомнила о вас. Где вы? Что с вами? И мне так отчаянно захотелось быть с вами, так ярко возникли ваши образы в моём воображении, что это дало мне силы устоять. Найти силы и не поддаться тьме. Я так рада, что не ошиблась в вас.

— Ну… — Петрович тут же размяк от её слов. — Спасибо на добром слове. Чего таить — приятно слышать. Приятно... — он кашлянул. — А тебе не икалось в уголке? Там, в камерах, Матвей, как нас дурь веселушная отпустила, чуть ли не сразу заволновался: «Елена, где Елена?» — Он закряхтел, то ли смеясь, то ли кашляя. — Лизка-то в ответ, конечно, страху на нас напустила. Жути рассказала про местные традиции, «Красный уголок». Испереживались за тебя.

— Переживали, значит? — переспросила она, смотря на Петровича.

— А то как же, — подтвердил он. — Когда ты в сарафане ворвалась к нам, так на сердце отлегло сразу же. Живая, здоровая, в руках нож, глаза блестят, трясёшься вся от ярости. Ух, огонь!

— Это меня от страха колотило так, что зуб на зуб не попадал. А не от ярости. Адреналин зашкаливал, — Елена коротко рассмеялась, но в этом смехе ещё слышалось эхо пережитого ужаса.

— Ну, это уже мелочи, — Петрович подался вперёд, и его массивная фигура в изображении системы «Око» показалась высеченной из камня. — Главное — результат. Ты свой страх пересилила. Через «не могу» перешагнула и спасла всех. Правда, Матвей? — Он ткнул парня локтем в бронированное плечо.

— Ага, — ответил полусонный парень.

— Чего «Ага»? — Петрович обернулся к нему. — Двух слов сказать не можешь?

Матвей затряс головой, разгоняя сонливость. Он посмотрел на Елену. Серьёзно, без тени иронии.

— Если бы не ты, Лена, мы бы сейчас выли у люка, пока дикие разбирали нас на запчасти.

Петрович одобрительно кивнул.

— Это да, Матвей. А так сидим, живы, здоровы, улыбаемся. — Его голос подобрел. Он, кряхтя, поднялся и протянул Елене свою огромную ладонь. Пальцы в защитном полимере выглядели массивно и непоколебимо.

— В общем, так, — голос Петровича стал непривычно торжественным. — Спасибо тебе, Елена. Утром я ещё сомневался в тебе, думал — обуза ты для нас, учёная косточка. Но сейчас... — Он сделал паузу, подбирая слова. — Сейчас я в тебе уверен больше, чем в себе. Прошли мы с тобой боевое крещение. А это, дочка, в нашем мире дороже любого золота. В наше боевое братство, значит, вступила.

Елена на мгновение замерла. Она посмотрела на его протянутую ладонь — широкую, покрытую глубокими царапинами на защитном слое. Затем подняла глаза на него. Взволнованная, она вложила свою узкую перчатку в его захват.

Послышался сухой, жёсткий скрип композитного материала о композит. Это было смыкание двух звеньев одной цепи. Петрович сжал её руку крепко, и Елена почувствовала через слои защиты мощное, уверенное давление.

— Спасибо, Виктор Петрович, — выдохнула она, и её голос в радиоканале на секунду дрогнул.

— Спасибо, Лена, — Матвей тоже протянул руку, накрывая их сомкнутые ладони своей.

Теперь их руки образовали тяжёлый, многослойный замок из металла, плоти и полимеров. В тусклом синем свете это выглядело как странный ритуал людей новой эпохи — надёжный, лишённый сантиментов, но прочный, как броня «Рассвета». Под их пальцами едва слышно гудели системы жизнеобеспечения, связывая их в единый ритм.

— Теперь до самого конца, — негромко произнёс Матвей.

— До конца, — эхом отозвалась она, чувствуя, как внутри, на месте выжженной бункером пустоты, начинает прорастать что-то твёрдое и спокойное.

— Ну вот и ладушки. Теперь мы команда. Настоящая, а не хухры-мухры с соплями, — Петрович первым разорвал контакт, и его рука с тяжёлым стуком легла на колено. — Будем грызть глотки друг за друга. Иначе в этом пепле не выжить.

Елена кивнула.

— Будем!

Она обернулась к своему рюкзаку, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, и её взгляд упал на гору старых бумаг в углу — рецепты, отчёты. Девушка подобрала один листок. Текст на нём почти выцвел, но можно было разобрать: «Принимать по одной таблетке два раза в день после еды». Простая человеческая забота о чьём-то здоровье из той жизни, где «излишек» было лишь словом в бухгалтерской книге.

«Будем!» — повторила Елена про себя, и впервые за несколько дней почувствовала себя счастливой.

«Будем!»

Глава 22

В наступившей тишине вечера было слышно лишь тихое завывание ветра на улице. Петрович сидел, прислонившись к стене, и его взгляд, уставший и пристальный, блуждал по потрескавшейся штукатурке, словно искал ответ на стене.

— Хорошо сидим, — хрипло начал он, не глядя ни на кого. — А один вопрос у меня, Елена, так и зудит. В переходе… почему все наши хитроумные штуки разом отказали? Рации, сенсоры, подсветка... Мы как слепые котята остались. Это может опять повториться?

Вопрос повис в воздухе, резкий и практичный, как удар лома. Вся недавняя теплота момента мгновенно испарилась, вернув их в суровую реальность, где сбой техники был равносилен лишению зрения.

Елена не ответила сразу. Она медленно подняла свою руку и потянулась к рюкзаку. Её движения были сосредоточенными, лишёнными суеты.

— Сейчас посмотрю лог систем, — тихо сказала она, доставая плоский, защищённый планшет. Синий свет экрана озарил её сосредоточенное лицо.

Она подключила планшет к каналу своего костюма, вошла в систему управления. На экране замелькали столбцы цифр, графики, строки кода. Матвей и Петрович молча наблюдали, как её глаза, сузившись, быстро пробегают по строчкам. В этом молчании был весь её мир — мир логики, данных и причинно-следственных связей.

— Вот, — наконец произнесла она, поворачивая планшет. На графике чётко виднелся острый, как игла, всплеск. — Зафиксирован мощный импульс. Одновременно — аномальные показания датчиков гамма-излучения и электромагнитного поля. Критические значения. Запредельные. Система диагностировала угрозу полного отказа микроэлектроники из-за перегрузки — повреждения p-n-переходов, пробоя металлизации. Сработала аварийная защита. Проще говоря, костюмы... выключились, чтобы не сгореть окончательно.

Несколько секунд они молча переваривали информацию. Матвей представил, как их костюмы могли просто сгореть в том переходе, и по спине пробежал холодок. Петрович хмуро уставился на обрез.

— И что, такая штука может быть в любом переходе? — спросил Матвей, чувствуя, как холодный комок снова подкатывает к горлу. Они шли по тоннелям, как по минному полю, даже не подозревая об этом.

— У меня нет данных для точного ответа, — Елена отложила планшет и встретила его взгляд. В её глазах читалась не растерянность, а досада учёного, столкнувшегося с неизвестным фактором. — Это мог быть разовый выброс из-за обрушения каких-то старых силовых кабелей, остаточный разряд... или что-то иное. — в её памяти всплыл переход, усеянный «могильным бархатом», его свечение. На секунду ей показалось, что причина в нём. Но… данных нет.

Елена продолжила.

— Смотрите. После ручной перезагрузки все системы костюмов полностью восстановили свою работоспособность. Сбоя в памяти или физических повреждений чипов не зафиксировано. Все тесты успешно пройдены.

Петрович хмыкнул, поглаживая приклад своего обреза, лежащего рядом.

— Вот и верь после этого всей вашей умной технике, — проворчал он, но в его голосе было не раздражение, а скорее горькое подтверждение старой истины. — Звучит красиво, светится... а в самый нужный момент — хлоп. И ты как щенок слепой. А вот это, — он похлопал по прикладу обреза, — или лом, в руки взял — и он тебя никогда не подведёт. Не зависит ни от какой радиации и не требует батареек.

— Зато костюм не даёт этой же радиации и спорам превратить тебя в «веселушника» за неделю. И свою основную функцию — защиту от агрессивной внешней среды — отрабатывает, — мягко, но твёрдо парировала Елена, отключая планшет. — Костюм и лом не заменяют друг друга, Виктор Петрович. Они дополняют. Просто у каждого инструмента своя уязвимость. У железа — ржавчина и неуверенная рука. У электроники — импульс, большие перепады напряжения.

Матвей слушал их разговор, и в его голове складывалась неприятная картина. Они шли в «Кедр», надеясь на технологии, но сам мир, казалось, вырабатывал иммунитет против них. То «веселуха», пожирающая органику, то электромагнитные удары, выключающие микросхемы. Было ощущение, что планета медленно, методично стирала следы прежней цивилизации — и электронику в первую очередь.

— Значит, в следующий раз, перед спуском в любой тоннель или бункер, будем готовы к тому, что можем ослепнуть и оглохнуть, — резюмировал он вслух. — И будем тащить с собой не только фонари, но и верёвку, чтобы вылезти по-старинке.

Петрович кивнул, удовлетворённый. Этот вывод был понятен, осязаем. Из неизвестной угрозы родилось простое, суровое правило. Елена тоже кивнула, убирая планшет в рюкзак. Её молчание было красноречивым: наука дала объяснение, но не дала гарантий.

Она отложила рюкзак и посмотрела на свои пустые руки, словно впервые осознав их беззащитность.

— Должна признать свою ошибку, — голос её звучал тихо, но в нём не было привычной академической сухости. Только усталость и что-то похожее на благодарность. — Я рада, что вы ослушались меня и взяли с собой обрез и ломик. Теперь они не лишние. Они — комплект для выживания в экстремальных условиях.

Она помолчала, глядя на тусклый свет индикаторов.

— Я начала задумываться... Мне бы тоже держать под рукой что-то такое, что не требует зарядки, не ломается от электромагнитного импульса и при этом помогает защищаться. А может быть, даже и нападать.

Петрович хмыкнул. В его хриплом голосе прорезались знакомые насмешливые нотки.

— Это уже есть у тебя. В двух экземплярах.

Елена подняла голову, не понимая.

— Вы о чём?

— Первый экземпляр… — Петрович ткнул себя пальцем в грудь, и даже сквозь ткань скафандра этот жест вышел весомым, убедительным. — Это я! Могу и защитить, и нападать!

Он громко, от души засмеялся. Смех его можно было описать только одним словом — карканье старого, матёрого ворона, пережившего не одну зиму. От этого звука по стенам заметались тени, и даже мрак, казалось, чуть отступил.

Он обернулся к сонному Матвею, который уже клевал носом, прислонившись к стене.

— А вот и второй экземпляр. Помоложе. Но тоже обладает теми же функциями! — он снова закаркал, довольно потирая руки.

Елена улыбнулась. Улыбнулась не вежливо, не для поддержания разговора, а искренне, чувствуя, как где-то внутри отпускает последний тугой узел.

Она облегчённо вздохнула.

— Это правда, — сказала она тихо. И в этом «правда» было больше, чем просто согласие. Было признание: она больше не одна. У неё есть команда.

Петрович хмыкнул, хотел что-то сказать, но промолчал, переведя взгляд на Матвея.

— Молодой, ты чего такой смурной?

Матвей затряс головой, разгоняя не столько сонливость, сколько навязчивый образ, въевшийся в подкорку.

— А у меня… перед глазами всё стоит то капище в переходе.

— Какое ещё капище? — Петрович насторожился, и в его голосе прорезалась привычная, настороженная острота. — То, на котором человека распяли для поедания?

— Да. Там, в боковом тоннеле. Кто-то из ржавых труб и арматуры собрал нечто вроде… трона. Или алтаря. — Матвей говорил медленно, с трудом подбирая слова, которые не хотели складываться в предложения, рассыпались, как сухие листья. — А на нём… был человек. Вернее, то, что от него осталось. Прикован проволокой. Живой ещё…

В аптеке повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как ветер завывает в разбитых стёклах да как где-то далеко, в глубинах здания, с шорохом осыпается штукатурка.

— И на нём, — продолжил Матвей, и голос его стал совсем плоским, лишённым интонаций, словно он читал вслух страшный документ, — росла «веселуха». Яркая, сочная. Они его… удобряли. И поклонялись этому. Сознательно. Не просто случайно распяли.

Петрович медленно выдохнул. Звук вышел тяжёлым, надсадным, как скрип ржавой пружины, которую пытаются сжать до предела.

— Сознательно, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — По дурости, с балды такое не соберёшь. Не просто плесень на стене. А сажали, поливали, может, молитвы свои шептали. Чтоб урожай был. Как пить дать. Это меня пугает больше всего. Не человек, которому я… прекратил мучения. А то, что «дикие»… — Он замолчал, подыскивая слово, которого в его лексиконе, казалось, не существовало.

Он не договорил, но все поняли.

— Эволюционировали, — прошептала Елена.

Слово упало в тишину, как камень в тёмную воду. Круги от него расходились, заполняя пространство аптеки, проникая в каждую трещину, в каждый закуток сознания.

И каждый вложил в него свой смысл.

Для Елены это был научный термин, означавший необратимые изменения в структуре вида, адаптацию, мутацию. Для Петровича — смертный приговор всему, что осталось от человеческого мира. Для Матвея — леденящее подтверждение того, что зло, с которым они столкнулись, не было случайным. Оно росло, крепло и обретало свои, формы разума.

В аптеке снова стало тихо. Только ветер выл за стенами, да пепел тихо шелестел, оседая на подоконниках.

— Но как? — голос Елены прозвучал тихо, и в нём слышался не столько ужас, сколько профессиональный интерес — тот самый, что даже в эпицентре кошмара ищет систему, ищет причинно-следственные связи. — У них нет языка в нашем понимании. Нет сложных орудий, кроме тех, что они использовали в момент деградации от человека к «дикому». Это инстинкты, стадное поведение, химическая зависимость от токсинов гриба… Как из этого мог вырасти… ритуал?

— А кто сказал, что это ритуал? — Петрович потёр щетину, и этот жест, привычный и земной, странно контрастировал со словами, которые он произносил. — Может, они как те муравьи, что грибы выращивают? Нашли питательную среду — живую, тёплую — и используют. А стоят вокруг… потому что ждут, когда можно будет поесть. Или гриб их так ведёт, заставляет охранять плантацию.

— Нет, — Матвей покачал головой, и в этом движении была твёрдая уверенность. — Там был порядок. Чёткий. Не просто свалка. И взгляд у них был… не голодный. Почти благоговейный.

Он замолчал, ища сравнение, и нашёл.

— Как у Веры Павловны, когда она смотрит на свои ростки в огороде. Только вместо надежды — что-то другое.

Елена содрогнулась. Её научный ум, привыкший раскладывать всё по полочкам, с трудом переваривал эту информацию.

— Вы думаете, они… развиваются во что-то сложное? Не деградируют, а образуют новую… социальную структуру? Свои культы, свою иерархию? На основе симбиоза с радиационной плесенью?

— Социальную структуру дерьма и безумия они образуют, — мрачно проворчал Петрович. — Какая разница, как это назвать. Суть одна: они уже не просто звери. Зверь боится огня, убегает от сильного. А эти… развели там кострище, нашли своего бога. И он, видать, говорит им, что боль — это благо, что гниение — это цветение, а человек — это почва. И они, что, верят?

Он помолчал, и в его молчании чувствовалась тяжёлая работа мысли.

— Это хуже, чем голод. Голодного можно отогнать или накормить. А как бороться с верой?

Матвей посмотрел на свои руки в перчатках — руки, которые держали лом, которые сжимали прутья решётки, которые касались смерти.

— Храпов говорил, что снаружи — ад. А в аду, получается, завелись свои демоны. И у них свои церкви.

— И свои святые мощи, — добавил Петрович ледяным тоном. — Видели, как там местами аккуратно были сложены пирамидки из костей и черепов? И этот бедолага… из плоти и крови.

Он содрогнулся, вспомнив взгляд распятого человека. Тот миг, когда в помутнённых, затянутых пеленой глазах вдруг мелькнуло что-то человеческое. Просьба. Мольба. Окончить его мучения.

Елена молчала, глядя в пустоту. Перед её внутренним взором, поверх тяжёлых слов Матвея и Петровича, всплыл хриплый, пропитанный табачным дымом голос Храпова из «Красного уголка»:

«Там идёт своя работа. И у неё есть смотритель… Шаман».

И образ: старик, проросший из бетона, вросший в грибницу, как корень в почву. До этого мгновения она считала это бредом обезумевшего от власти человека. Теперь же, после алтаря в переходе, после пирамид из костей и распятого человека, который стал живым удобрением, — она поняла. Дикие не просто верили. У их веры был пастырь.

— Храпов... — тихо начала она, и оба мужчины мгновенно насторожились, почувствовав в её голосе нечто новое, тяжёлое. — Он говорил. Что видел в одном из переходов… не просто гнездо. Он видел того, кто… находится в центре. Кого он назвал «Шаманом». Дикие приводили к нему своих жертв… Он говорил, что беременных женщин не разрывали, а уводили, расчищая перед ними дорогу. Младенцы, которых он оставлял на столике за люком… Их уносили в полной тишине.

Петрович вздрогнул. Перед его мысленным взором встал стол в комнате, в комнате перед входом в бункер, застланный белой тканью, с россыпью ярких детских погремушек — игрушек, которые так и не нашли своих хозяев.

Он сплюнул на пол, но в этом жесте не было обычной его бравады.

— Этого нам ещё не хватало, — голос его звучал глухо, надтреснуто. — Шаманов-растаманов у «диких», выращивающих наших детей…

Он не договорил. В его голосе не было привычного сарказма. Был только страх — холодный, липкий, въедливый. И бесконечная усталость. Знать, что у безумия есть иерархия, структура, цель — оказалось в тысячу раз страшнее, чем думать, что оно бесформенно и слепо.

Они замолчали.

Образ алтаря из ржавых труб, распятая плоть, оплетённая ядовито-рыжими нитями «веселухи», висел в воздухе аптеки, проникая в сознание, будоража его, не давая покоя. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одной точке: мир снаружи менялся. И эти изменения были страшнее любого Шторма.

— А вы обратили внимание, что в том переходе «дикие» двух видов были? — решился наконец сказать Матвей то, что терзало его весь разговор.

Петрович и Елена мгновенно обернулись в его сторону.

— Какие такие два типа? — переспросил Петрович. — Обыкновенные «дикие» там были. Ты жути-то на ровном месте не наводи.

Елена, заинтригованная, подалась вперёд, с трудом дожидаясь, пока Петрович закончит.

— Как? По каким параметрам ты это определил? Какие маркеры использовал? — засыпала она его вопросами. — Поделись, Матвей. Давай устроим совместный мозговой штурм твоим наблюдениям.

Сонное состояние Матвея мгновенно улетучилось. Он погрузился в воспоминания, заново прокручивая каждую секунду схватки, чтобы подтвердить свои ощущения.

Петрович и Елена ждали, не сводя с него глаз.

— Хорошо, — начал Матвей. — Вот что я заметил, когда дрался с ними. Большинство были такими же, каких я знал давно. Чёрные белки, безумный взгляд. Агрессивные. Отсутствие боли, страха. Люди, которые деградировали в «дикого».

Он посмотрел на Елену, затем на Петровича. Тот кивнул — да, образ знакомый.

— Но были и другие, — продолжил Матвей. — Первое различие: они словно… мумии. Заторможенные. И глаза… глаза отдают синевой. Не видел, чтобы такие нападали.

Петрович напряг память, вспоминая бег по переходу. Он не смотрел в глаза — стрелял в лоб, в затылок, в висок. Вспышки выстрелов слепили, не давая разглядеть детали.

— Синевой? — задумчиво переспросила Елена. — Может, это отражался «могильный бархат»? Он флюоресцирует в синем спектре.