Шторм. Нет пути назад

— Чего молчите-то, а? — Храпов сделал шаг вперёд, его, ставшая почти невидимой тень на стене качнулась. — Сказать нечего? Ну-ну. Если удумали чего, знайте: вас встретит огонь из трёх стволов. А если продолжите в молчанку играть — закидаем комнату гранатами. Устали мы от непрошеных гостей. Ох как устали…

И тут Петрович крикнул. Не для угрозы. С каким-то странным, прорывающимся сквозь года голосом.

— Михаил Борисович? Это ты, что ли? — голос его дрогнул. — Тот самый Храпов? Из тринадцатой школы? Преподаватель НВП?

Тишина у двери стала абсолютной. Даже гул генератора словно отступил, замерев в ожидании ответа.

— Ну я, — наконец ответил полковник, и в его голосе впервые появилась неуверенность. — А ты… Ты сам кто таков будешь? Не припомню такого голоса.

— Я Виктор Петрович, — выдохнул Петрович, медленно поднимаясь из-за укрытия, но всё ещё не выпуская оружие. — Моя бригада… От «СтройРемонтМонтажа»… ремонт в вашей школе делала. Перед самым… всем этим трындецом. Ты тогда за нами как тень ходил. «Не так, ребята, не эстетично! Не по уставу. Гуще, жиже, ровнее! Не халтурьте!» Всю плешь мне проел. А когда до твоего кабинета добрались… ты ящик пива поставил, «чтобы, значит, старались».

— Петрович? — голос Храпова потерял свою сталь. В нём было чистое изумление. — Васнецов, с третьего участка?

— Он самый. — Петрович закивал головой, косясь в сторону полковника, но не выходя из укрытия. — Самый что ни на есть. Оригинальный. Чуток потрёпанный, правда.

Было слышно, как Храпов усмехнулся.

— Это твоя бригада… всю краску, что я на свои кровные купил для своего кабинета… пропила? — с укором в голосе сказал полковник. — Я все отпускные свои на неё потратил. Хотел как лучше. — Укор в последней фразе был настоящим, из него сочилась обида. Самая настоящая.

— Да я ж тебе тогда, Михаил Борисович, клялся-божился! — в голосе Петровича тоже прорвалась давняя, застрявшая в годах обида. — Не мои ребята это были! Не мои! Это те подрядчики, левые, которых ваша директриса… Крыса Ивановна, так её все за глаза называли… всё пыталась нам их впихнуть, пристроить! Я их знать не знал.

— Лариса Ивановна… — вспомнил имя и отчество Храпов, оно прозвучало как давно забытое проклятие. И вдруг из темноты раздался короткий, хриплый смех. Не весёлый. Горький, узнающий. — Точно. Та ещё… крыса. Весь фонд родительский обворовала… Всю школу. Приходилось самому макеты да списанные противогазы клянчить по военным частям. Да… Были времена. Как оказалось, не самые плохие…

И полковник Храпов, отбросив тень осторожности, шагнул в свет комнаты. Не призрак, а человек. Плотный, коренастый, в потрёпанном, но чистом камуфляже без опознавательных знаков. На лице — жёсткая, проседь в щетине, и глаза, привыкшие оценивать угрозу. Автомат в его руках был направлен в пол, но палец лежал на скобе спускового крючка. За ним в проёме показалось ещё двое — помоложе, с такими же цепкими, недоверчивыми взглядами и таким же оружием.

Лицо полковника было изрезано глубокими морщинами, но глаза, прищуренные, оценивающие, смотрели прямо на Петровича. И в них, сквозь годы, страх и пепел, мелькнула искра чего-то невозможного: узнавания.

— Петрович? — Храпов прищурился, всматриваясь в лицо, искажённое усталостью и пеленой лет, прошедших с другой жизни. — Чёрт… Нос тот же, орлиный. А волосы… где ж твоя-то шапка, прораб?

— Поседела, полковник, поредела, — хрипло усмехнулся Петрович, но не двигался с места, тоже держа обрез в пол, а палец на спусковом крючке. — Под пеплом, да под страхом быстро седеется. Удивляюсь ещё, что хоть что-то осталось. — он расправил плечи. — Да ты сам тоже, смотрю, не помолодел.

Они стояли друг напротив друга: бригадир-строитель и учитель НВП — бывший полковник. Два островка из затонувшего мира, случайно нашедшие друг друга в самом сердце нового ада. Автомат в руках Храпова опустился ещё ниже. Он висел на ремне, палец лежал уже вдоль ствольной коробки, а не на спуске.

— Так вы знакомы? — раздался голос Матвея. Он всё ещё не выходил из укрытия, прикрывал Елену.

— Знакомы, — ответил Петрович вслух, не отрывая взгляда от Храпова. — До всего этого. Он детям патриотизм преподавал, и как выжить при ядерной войне, а мы ему, значит, стены красили в его кабинете на каникулах. Иногда не сходились в оценке качества. Мы ему по ГОСТу да ТУ работали, а ему по уставу надо было, и по совести. От сих, и до обеда.

Храпов фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на слабую усмешку.

— Моя краска была немецкая, не линяла бы сто лет. А ваши левые подрядчики её, черти, на водку променяли. Я потом полмесяца по инстанциям бегал, чтоб в суд на них подать... — Он сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по костюмам «Рассвета», задержался на оружии у пояса, на непривычных силуэтах шлемов. — А это что за маскарад у вас? У «штыков» такое не видел. У них попроще всё вроде. Откуда надыбали? Неужто ФСОшников грабанули? Этих сук, и не жалко. Бросили страну первые, одну задницу только спасали. — Голос его задрожал от ярости, глаза заблестели.

— Мы не из «штыков», и никакое ФСО не грабили, — твёрдо сказал Матвей, выходя рядом с Петровичем, но оставляя руки на виду, ладонями вперёд. Жест капитуляции, который в их мире часто был единственным способом начать диалог. — Снаряжение нам предоставила другая группа. Учёные. Мы им помогаем — они дают нам шанс выжить. Это сделка, а не служба.

— Учёные? — Храпов усмехнулся, и в этой усмешке уже не было тепла, только накопленная годами горечь. — Те, что по своим стерильным норам отсиживаются, покуда мы тут с «веселушниками» да мертвяками с когтями и зубами воюем? Слыхали про таких. Пока радио ловило, слушали сплетни разные. Говорят, сначала с «Новым Порядком» заигрывали. Технологии им сулили. Снабжали скафандрами. Пока те в ответ не показали, кто тут настоящая сила.

Он похлопал по автомату.

Елена, выждав паузу, наконец вышла из-за укрытия. Её появление в залитом кровью диких белом костюме заставило сыновей Храпова вздрогнуть. Парни, похожие на двух крепких, вымуштрованных медвежат, инстинктивно подняли стволы за долю секунды. Она медленно подняла пустые руки, не делая резких движений. Показала своё лицо, встав в свете ламп. Её фигура в функциональном скафандре, лишённая явных гендерных признаков, всё равно казалась здесь чужеродно-хрупкой. Сыновья, уставившись на неё, будто увидели пришельца, неуверенно переглянулись, и в их глазах, поверх настороженности, мелькнуло горячее любопытство.

— Баба, что ли? — пробурчал младший, тот, что пошире в плечах, его голос прозвучал глупо и по-детски прямо. Он заулыбался, посмотрев на брата, а затем на полковника.

— Цыц, балбесы! — рявкнул на них Храпов, но в его окрике слышалось нечто большее, чем гнев. — Ишь, девушку живую увидели — и сразу поплыли, слюнтяи. — Он обернулся к ним. — Вот так вас могут и положить всех. Покажи вам женскую грудь и лицо ухоженное — и вы оружие побросаете и всё забудете. — Он тяжело вздохнул. — Извините, — полковник перевёл взгляд на Елену, и на его лице, привыкшем командовать, на миг проскользнула заинтересованность, тут же сменившаяся неловкостью. — Отвыкли они от красивых девушек, не видели давно, простите уж. Одичали в этой крепости.

Парни виновато опустили головы, уткнувшись взглядами в бетонный пол, но краешки их ртов всё ещё дёргались от улыбок, и они то и дело исподлобья смотрели на девушку.

Елена кивнула, принимая извинение как данность.

— Насчёт учёных. Мы не заигрывали с военными. Мы просчитались, — её голос был чётким, как лекция, и таким же холодным. — Приняли их за структурированную силу, способную поддерживать порядок. А на деле они оказались раковой опухолью, пожирающей остатки цивилизации. Теперь наша задача — найти способ создать альтернативу их рабству. Возродить человечество. То, что мы здесь — часть этой миссии.

Храпов слушал её нахмурившись.

— Задача? Миссия? — с нескрываемым, горьким сарказмом повторил полконик. Он сделал шаг вперёд, и свет лампы упал на его иссечённое морщинами лицо. — У всех тут теперь миссии. У «Штыков» — новый порядок на костях выстроить и посадить на трон своего генерала. У веселушников с дикими — пожрать всё, что шевелится. А у вас, значит, человечество спасать? Высокопарно. Эпично. Ни больше, ни меньше — человечество спасать! Не надорвётесь ли? — ехидно спросил он под конец и засмеялся. Сыновья тоже было начали смеяться, но он обернулся, грозно взглянул на них.

Елена взглянула на притихших сыновей, перевела взгляд на Храпова.

— Вы правы, высокопарная цель. Сначала — надо спасти себя, — поправилась Елена, не моргнув глазом. Её взгляд, сквозь прозрачное стекло шлема, был прямым и неуклонным. — И тех, кто, как и мы, не хочет быть ни рабом «штыков», ни кормом «диких». Альтернатива поехавшим военным — не роскошь. Это вопрос выживания вида. В долгосрочной перспективе.

Она сделала паузу, позволив словам, тяжёлым и непривычным в этой обстановке, войти в сознание полковника.

— Наивные вы, учёные, — покачал головой Храпов. — Сначала поддерживали военных, кормили их технологиями и ресурсами, а теперь, — он кивнул в сторону Петровича, — на бродяг решили поставить? На этого? — Он ухмыльнулся, обернулся к Петровичу, и в его взгляде была не столько пренебрежение, сколько едкое любопытство. — Ну ты-то как во всё это ввязался? Ты же самый что ни на есть мужик. Из самой глубины народа. Тот, кому похер на всю суету про спасение вида. Лишь бы своя шкура цела была, да семья. И пузо сытое, а там хоть трава не расти. А ты тут вдруг с принцессой из башни из слоновой кости шастаешь. — Он уставился на бывшего бригадира, не ожидая от него ответа.

Вены на висках Петровича вздулись и заиграли. Радость от встречи испарилась без следа, сменившись тёмной, тягучей яростью.

— Ты, полковник, говори, да не заговаривайся, — ответил он негромко, но так чётко выговаривая каждый слог, чтобы все слова были услышаны. — Если тебе по жизни такие мужички встречались — это не моя вина и не надо на меня свои ярлыки вешать. Мне с такими «мужичками» не по пути. У меня своя дорога, нравится тебе это или нет. — Петрович сдерживал себя. Он понимал, что сила на стороне полковника. Но обозначить свою позицию сейчас стало для него важно. Жизненно важно.

Он замолчал, глядя поверх головы Храпова куда-то в прошлое. Видел не его, а свой подвал. Веру Павловну, молча помешивающую кашу. Иринку, разглядывающую картинки. Семёна, караулящего у двери. Матвея, который сбежал от «Штыков», потому что не смог стать тварью. Валеру, который вечно ворчал, но чинил всё для всех. И погибшего Жору. И других погибших в его новой семье. Прибитых ветром судьбы к нему. Своя шкура. Какая уж тут своя шкура, когда у тебя на ней живут другие жизни? Это не про свою шкуру. Это не про «ничего не знаю, моя хата с краю». Это — про ответственность. Не только за себя.

— У меня своя дорога, — повторил он уже спокойнее, с какой-то новой, тихой уверенностью. — Нравится тебе это или нет.

Храпов и его сыновья смотрели на него. Полковник медленно, утвердительно закачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения.

— Вот это мне в тебе и понравилось тогда. Есть в тебе стержень. Я видел, как твои рабочие тебя уважали. Сначала думал — пресмыкаются перед тобой, боятся, что зарплату срежешь им. А потом понял… не-е-ет, — он замотал головой из стороны в сторону. — Уважали они тебя не из-за страха. А из-за твоих принципов. Простых, понятных. И вот — он окинул взглядом Матвея и Елену. — Весь мир накрылся медным тазом. Всё сгорело. А твои принципы — нет. Всё так же, на месте. Может, чутка скорректировались. Но направление всё то же. Значит, не такие уж они и глупые. Значит, выживать они помогают. Уважаю… — Храпов покачал головой. — Прости, что в запале сравнил тебя с бесхребетными пивными сосками.

Петрович кивнул головой.

Ровный, натужный гул генератора продолжал вибрировать в стенах, наполняя пространство не просто шумом, а доказательством жизни, упрямой и рукотворной. Запах солярки теперь казался не угрозой, а запахом жизни. Но был ещё один элемент рукотворного — звук. Не просто гул. Это была вибрация, входившая в резонанс с костями. Генератор где-то в недрах убежища бился, как огромное железное сердце. Матвей сначала не обратил внимания. Потом осознал: этот звук был везде. Он проникал в тебя через бетонный пол. Он проникал в уши через вибрацию всего в комнате. Вся комната вибрировала в такт генератору.

Петрович и Храпов смотрели друг на друга.

— Ну… пиво я и любил… — решил разрядить обстановку Петрович. — Да и ты тогда с моей бригадой тоже неплохо влил в себя. Ещё и гонцов снарядил в магазин.

— Было дело, — вздохнул Храпов.

Матвей понимал, что опасность ещё не миновала — пальцы сыновей всё так же лежали близко к спусковым крючкам. Но первый, самый страшный лёд — лёд немедленного насилия — был сломан. Его сменила хрупкая, невероятная тоненькая плёнка доверия, выросшая на почве общей, допотопной истории, где проблемы измерялись ящиками пива, ворованной краской и принципами.

Храпов медленно, почти устало опустил автомат, убрал правую руку с цевья. На его лице проступила сложная гримаса — виноватая, усталая, и где-то в глубине — почти отечески-снисходительная. Он обернулся к Елене.

— Наивная ты, — произнёс он тише, и это уже не звучало обвинением. Скорее констатацией факта. — Прямая. Как в хорошие, дурацкие времена. Тебе бы не по этим радиоактивным джунглям бегать, а в институте сидеть, открытия делать. Детей растить. Пользу стране приносить.

— Именно это я и планировала, — кивнула Елена. — Но… — она развела руками.

Храпов тоже кивнул в ответ. Это «но» не требовало уточнений. Оно уже пять лет существовало в новом мире, предварительно убив старый.

По бетону комнаты пробежала судорога. Где-то в глубине убежища генератор, работавший до этого ровно, дал сбой. Свет под потолком моргнул, заставив всех замереть. Храпов и его сыновья уставились на лампочки — их лица моментально напряглись. Свет замигал, звук генератора стал дёрганым, словно тот захлёбывался.

Сыновья обернулись на люк, вскинули автоматы и начали медленно отходить вглубь комнаты.

Генератор дёрнулся в последний раз и заглох. Вибрация прошла по стенам и затихла. Свет погас окончательно, погружая помещение во мрак.

— Алексей, срочно к генератору! — крикнул Храпов.

Сыновья сделали шаг, но в тот же миг люк, отделявший их от кишащих «дикими» переходов, задрожал. Раздался скрежет — кто-то с той стороны яростно скрёб металл.

БУМ!

Удар в люк прорезал тишину, заставив вибрировать стены. Сыновья замерли на месте.

Матвей включил фонарь, направил луч не на сам люк, а на то, что заметил раньше, — трещины вокруг креплений.

БУМ!

Из трещины вырвался дымок пыли. Люк вместе с обвязкой слегка сдвинулся в сторону комнаты, потом вернулся обратно.

Расшатан.

Из глубины убежища снова прошла вибрация. Генератор чихнул, дёрнулся и неожиданно завёлся вновь. Лампочки вспыхнули, заливая комнату нервным, неровным светом.

Сыновья Храпова стояли, заворожённо глядя на люк. Полковник тоже не сводил с него глаз. Все молчали, только слышалось тяжёлое дыхание.

Скрежетание по металлу люка прекратилось. Ожидаемого удара в него не последовало.

Храпов первым нарушил тишину:

— Генератор старый. Вот и чихает временами.

Петрович медленно кивнул.

— Знакомо. Наш ветряк тоже иногда капризничает. Вот только таких соседей у нас нет, — он кивнул в сторону люка.

Храпов усмехнулся:

— Мы соседей не выбирали. Сами нарисовались.

— Настырные, — Петрович покачал головой. — Дустом бы их или дихлофосом.

Храпов улыбнулся в ответ — устало, но с пониманием.

И тут из глубины коридора, перебивая гул мотора, поплыл новый, невероятный запах. Густой, наваристый, мясной. Запах настоящего рагу, с луком, с морковью, с лавровым листом. После вечного химического смрада пепла, гнили перехода и стерильной чистота костюма Елены этот аромат ударил в ноздри, как физический удар по памяти. Он пах не просто едой. Он пах миром, который имел право на простые, глупые и прекрасные радости.

— Миш, — раздался из глубины коридора приглушённый, мягкий женский голос, полный беспокойства. — Можно выйти? У вас там как… всё спокойно?

Храпов обернулся на голос, и его осанка мгновенно смягчилась.

— Выходи, Аннушка. Всё в порядке. Гости у нас. Да ещё какие — старый знакомый. Представляешь? Земля и впрямь — круглая, и рыбак рыбака обязательно встретит.

Послышался нарастающий лёгкий стук шагов по бетонному полу. В проёме показалась женщина. Не худая тень, как Вера Павловна, а плотная, крепкая, с руками, привыкшими к работе. На ней был чистый, в мелкий цветочек фартук.

— Можно мне войти?

Храпов кивнул головой. Она неслышно подошла к мужу, положила руку ему на локоть — жест одновременно вопросительный и успокаивающий.

— О господи, — её взгляд упал на Елену, и в тёмных, умных глазах отразился немой шок, а затем мгновенная, безотчётная жалость. — Девочка, да ты вся… прозрачная! Снимите вы эти шлемы, да ради Бога! Тут безопасно! Воздух чистый, генератор свой, фильтры меняем. — Не останавливаясь, взволнованно заговорила она. — Мы как раз ужинать садимся. Дизель сегодня почихал немного и опять ровно тянет, даже чайник вскипел, чай настоящий есть. Ой! — она схватилась за щёки. — Надо испечь что-нибудь. Пирожки хотя бы, с вареньем. Тесто как раз со вчера ещё осталось. Пойду, поставлю, пока вы тут прошлое вспоминаете…

Она говорила торопливо, сбивчиво, будто этой обыденной болтовнёй пыталась залатать дыру, которую внешний мир прорвал в их уединённом мирке.

«Пирожки…» — Петрович смотрел на женщину, раскрыв рот. — «Пирожки, чтоб их…»

Он пытался вспомнить, когда в последний раз видел пирожки. И вспомнил.

Перед глазами встал двор, серая пятиэтажка, и Жора, поднимающий руку...

Они шли по двору — Петрович, Жора, Матвей. Жора вдруг поднял руку, и все замерли.

— Там, — он указал на окно третьего этажа. — Есть жратва.

— С чего ты взял? — недоверчиво спросил Матвей.

— Смотри на окно!

Петрович и Матвей уставились на разбитое окно. Смотрели — и ничего не видели.

— Выше смотрите!

Петрович прищурился. Над окном, едва заметная, темнела полоса — то ли копоть, то ли тень от дерева.

— Не томи, Жора, — не выдержал Петрович. — Колись.

— Видите тёмное пятно над окном? Зуб даю: время от времени в окно выдвигали трубу от печки. Она и закоптила стену над окном. А где печка — там и жратва поблизости будет! — Жора подмигнул.

Они поднялись на третий этаж. Нужная квартира была закрыта на добротную железную дверь — не из той жести, что когда-то штамповали в Китае, а из пятимиллиметрового проката, наверняка ещё и швеллерами усиленная. Жора хмыкнул, нагнулся к замочной скважине — самому слабому месту самодельных дверей. Достал с пояса набор отмычек, и через пять минут копошения в замке раздался щелчок.

Они вошли.

В коридоре стояла переносная буржуйка с металлическим гибким рукавом вместо трубы. Жора был прав.

Прошли в зал.

Там, посреди комнаты, возвышался большой раздвижной стол. Тяжёлый, полированный — во времена детства Петровича такой был почти в каждой квартире. Раздвигался на всю комнату, за ним можно было усадить человек двенадцать гостей, а если уплотниться — и все двадцать. Поминки, свадьбы, праздники — это была специализация этого стола. Тогда.

А сейчас он был разобран наполовину, и за ним сидело четверо людей. Вернее, то, что от них осталось.

Кто-то откинулся на спинку стула, кто-то упал лицом на стол, кто-то свесился вниз. И все были тёмно-синего цвета.

В центре стола стоял обычный эмалированный тазик. А в нём лежало с десяток пирожков. Окаменевших.

Петрович медленно обошёл стол по краю комнаты. У двух трупов в руках были пирожки — откушенные, тоже окаменевшие. Он нагнулся, присмотрелся.

— Пирожки с капустой, — рот мгновенно наполнился слюной. Он сглотнул.

— И ещё с чем-то, раз они все разом полегли, — прошептал Матвей, стоя у входа в зал. — Вы обратили внимание: пирожки окаменели, тела не разложились. Как будто просто уснули.

Петрович кивнул. Протянул обрез к ближайшему телу, ткнул. Дуло мягко вошло в кожу.

— Тело мягкое.

Жора подошёл к тумбочке, над которой когда-то висел телевизор. Открыл дверцу. Внутри стоял мешок муки, рядом лежало несколько пачек гречки, приправы, соль.

— Ух ты! — вырвалось у него. Он снял рюкзак и потянулся рукой внутрь.

— Стой! — прохрипел Петрович. — Тут всё может быть отравлено. Ничего не берём. Уходим!

— Вы пирожки с чем предпочитаете? — донёсся до Петровича женский голос. — У нас только картошка сублимированная, капуста такая же и рис.

Петрович моргнул, стряхивая наваждение. Запах гари и смерти исчез, уступив место аромату еды. Он смотрел на женщину, возвращаясь из прошлого, и автоматически кивнул:

— Кар… картошка.

Она кивнула в ответ:

— Значит, будут с картошкой.

— Ну, что ж… — Храпов вздохнул, и это был вздох капитуляции перед простым человеческим законом гостеприимства, который оказался сильнее всех военных уставов. Он сделал отмашистый жест рукой. — Добро пожаловать, что ли. Сами понимаете… нервы ни к чёрту. Снаружи — ад. А мы тут, как в этой самой… на глубине, в подводной лодке. Живых, нормальных людей… несколько лет не видели. Только стук за люком, тени да шелест.

Сыновья, будто дождавшись явной команды, наконец опустили автоматы, закинули их за спины на ремни. Их лица, серьёзные и напряжённые минуту назад, теперь расплылись в неловких, смущённых улыбках. Они выглядели просто большими, неуклюжими парнями, застигнутыми врасплох неожиданными гостями.

Матвей перевёл дыхание и только сейчас заметил, что всё это время почти не дышал — воздух рванул в лёгкие с шумом, от которого в тишине комнаты стало неловко.

Свет ламп под потолком, до этого казавшийся резким и враждебным, теперь просто освещал комнату. Тени на стенах замерли. Гул генератора из далёкого гула угрозы превратился в обычный, будничный шум работающей техники.

Матвей посмотрел на Петровича. Тот стоял, опустив обрез, но не выпуская его из рук — старый рефлекс, от которого не откажешься за минуту. Однако в его позе уже не было той звериной готовности к прыжку. Была только усталость и какое-то странное, недоверчивое облегчение.

Храпов подошёл к Петровичу, разглядывая его, будто стараясь совместить образ вспотевшего, вечно имеющего на всё ответ прораба из прошлого с этим поседевшим, измождённым воином в чужом скафандре. Он протянул руку.

— Прости старика. Законы тут жёсткие. Ошибешься раз — и детей хоронить будешь.

Петрович, после секундной паузы, крепко сжал его ладонь. Это было больше, чем рукопожатие. Это было молчаливое перемирие, скреплённое общим знанием о том, как пахнет свежая краска в школьном коридоре и как приятно горчит холодное пиво после тяжёлого трудового дня.

Глава 15

В глубине помещения дизель-генератор на мгновение захрипел, будто подавился, затем с новым усилием взвыл и вновь затарахтел ровно. Свет ламп под потолком слабо дрогнул в такт, отбрасывая прыгающие тени.

— Давай, старый, тяни, работай, — полковник поднял голову к лампочкам. — Капризный дизель, подгонять его надо, — пояснил Храпов, следуя за взглядом Матвея. — Топливо — некондиция, разлагается от времени. Но тянет. Хватает на свет, на вентиляцию, на плиту. Мы тут… автономны. Видишь, Пётр, мир к чёрту покатился, а мы с тобой, как два дурака, опять встретились. Как в той поговорке про квадратную землю. Ну… проходите, не стойте на пороге. Негоже, чтобы старые знакомые друг в друга железом тыкали. В коридоре, слева, первая комната — там костюмы дезинфицируйте, по одному в камеру заходите, дети помогут. — Он кивнул сыновьям. — Там же, в раздевалке, и оставить их можете. И оружие тоже. — Он обернулся к жене. — Анна, накрывай на четверых… нет, на шестерых. Парни пусть тоже с нами посидят.

Матвей почувствовал, как непроизвольное напряжение, сковывавшее плечи Петровича всё это время, наконец спало. Никакие логические доводы, никакие демонстрации технологий не сработали бы здесь так безотказно. Сработало другое — общность исчезнувшего прошлого. Если ты из того же времени, помнишь те же мелкие обиды и радости, значит, ты всё ещё часть «нормальных». Значит, с тобой можно иметь дело.

Его взгляд скользнул в коридор. По стенам, заставленным самодельными стеллажами с аккуратными рядами тары, по стенду, по плакату с уставом, аккуратно приколотому к балке, по чисто затёртому до блеска полу в коридоре. Этот порядок показался ему внезапно не просто важным, а священным. Без этого, без попытки сохранить крупицы обыденности, что-то ломалось в самой сердцевине человека. Что-то важное, что отделяло их от «веселушников» за стенами убежища.

Он нажал на иконку шлема. На внутренней стороне стекла всплыло предупреждение: «Снять шлем?» Текст был стерильно-зелёным, безэмоциональным. Он выбрал «Да». Раздался мягкий шипящий звук — сброс. Затем щелчок замков. Он поднял руки, взялся за шлем и снял его.