Шторм. Нет пути назад

Он посмотрел в сторону Петровича, который изучал помещение. Потом снова на трещины.

«Скажи ему, — шевельнулся внутри голос Жоры. — Скажи, пока не поздно».

Матвей открыл рот, но в этот момент из глубины комнаты донёсся голос Петровича:

— Ты смотри! Это не просто склад.

Матвей вздохнул и пошёл на свет. Комната оказалась гораздо больше, чем казалось вначале. Это было помещение, построенное, судя по всему, ещё во времена СССР. Вдоль стен стояли железные кровати, стулья. Столы.

На одной из стен висел большой стенд. Петрович подошёл к нему. На нём схематично были изображены станции метро, какие-то строения. Чёрточки, линии, кружочки. Они наверняка значили что-то важное. На каждой точке стояли цифры, иконки. Стенд был огромен, занимал полстены. Под ним стоял старый, рассохшийся стол с табуреткой возле. На столе лежал раскрытый журнал. Страницы были жёлтыми и хрупкими, словно крылья мёртвой бабочки.

— Сколько-то их оказывается, — Петрович провёл пальцем по панели, оставляя чёткую борозду в пыли. — Смотри, Матвей. Оказывается, в каждом большом переходе было предусмотрено бомбоубежище. И в каждом — собственная система вентиляции.

Он указал на потолок, где виднелись массивные трубы, уходящие в бетон.

— И резервуары для топлива и воды имеются. Только вот ни какое топливо не выдержит столько времени. Оно деградирует за год, два. Хотя работал я однажды на заводе, там из подземных резервуаров и десятилетний дизель разливали. Хрень полная. Но что-то на нём работало.

Матвей снова направил луч фонаря на трубы, уходящие в потолок. Толстые, ржавые, но, кажется, ещё целые.

— Если эта штука ещё жива, мы сможем дышать без этих чёртовых масок, — сказал Петрович, водя лучом по вентиляционным коробам. — Чтобы фильтры не перегружать лишний раз.

Он замолчал, продолжая осмотр, и вдруг замер. Луч его фонаря упёрся в пол у самого кресла.

— Но меня другое беспокоит... Вот это.

Матвей подошёл ближе, опустил взгляд.

В толстом слое пыли, прямо у ножек кресла, виднелись свежие следы. Не босые, кривые отпечатки «диких», а чёткий, глубокий протектор армейского ботинка. Рядом, тускло блеснув в свете фонаря, валялась пустая консервная банка. На её жестяных боках не было ни пятнышка ржавчины.

— Мы тут не одни, — Матвей перехватил лом поудобнее, чувствуя, как холодная сталь привычно ложится в ладонь. — И это не «дикие». Те консервы не открывают — они их вместе с жестью грызут.

Он уже собрался спросить, что делать дальше, когда сзади раздался тихий, прерывистый звук.

Елена, до этого сидевшая неподвижно на ящике, вдруг задышала часто и мелко, как загнанный зверёк. Её шлем изнутри начал стремительно запотевать.

— Матвей... — голос её был едва слышным, срывающимся шёпотом. — Матвей…

Она протянула руку, палец в перчатке дрожал, указывая куда-то в сторону.

Матвей резко развернулся, направив фонарь туда, куда она показывала.

На стене, на пожелтевшей карте метрополитена, почти незаметно, пульсировал крошечный красный огонёк. Рядом, если присмотреться, можно было разглядеть ещё одно слабое свечение — чуть выше названия станции.

В этой мёртвой, погребённой под толщей земли и бетона комнате что-то всё ещё потребляло энергию. И эту энергию что-то вырабатывало.

Петрович помрачнел и снял предохранитель у обреза.

Глава 13

Петрович подошёл ближе к карте, встал перед горящей лампочкой на стенде.

— Оборудование под напряжением. Значит, где-то работает генератор. И…

Матвей смотрел на стену. Луч фонаря скользнул по пожелтевшему, вздувшемуся от сырости плакату. С него смотрел суровый нарисованный мужчина в противогазе, указывающий рукой в сторону выхода. «Гражданская оборона — дело каждого!» — гласила выцветшая надпись. На другом плакате была другая вариация — «Гражданская оборона — дело всенародное!»

Вокруг громоздились горы пустых деревянных ящиков и пластиковых паллет.

— Судя по всему, бомбоубежище было законсервировано, — выдал вердикт Петрович. — А потом кто-то начал использовать это помещение как склад для тары.

Он водил лучом фонаря по стенам. Это была не просто комната. Это был памятник. Памятник страху прошлых поколений.

Здесь всё было построено на противоречии. Толщина стен и массивность двери говорили о желании защититься от ударной волны, от огня, от обломков. Но низкие потолки, тусклая краска, голые трубы коммуникаций — всё это давило, напоминая, что спасение здесь — это не жизнь, а отсрочка. Это была архитектура отчаяния, замаскированная под рациональность. «Мы не можем спасти ваш мир, — говорили эти стены. — Но мы можем спрятать ваши тушки так, чтобы их не разорвало на куски».

Плакаты гражданской обороны, покрытые патиной времени, теперь выглядели как злая шутка. Суровый мужчина в противогазе указывал путь к выходу, который вёл теперь не к солнечному свету, а на улицы города, кишащие мутирующей жизнью. «Дело каждого», «Дело всенародное». Какая ирония. Всё «народное» рассыпалось в пыль, а выживали лишь те, кто усвоил другой урок: дело — только твоё. И твоих самых близких.

И ещё до катастрофы вот в этот саркофаг коллективного страха пришёл частный, меркантильный интерес. Кто-то приспособил его под склад. Не для спасения душ, а для хранения товаров. Это было даже логично. В новом мире, где главной ценностью стала еда и патроны, такие бетонные сейфы были идеальны. Матвей коснулся рукой холодной стены. Какие сделки здесь заключались? Какие голоса звучали под этими сводами — шёпот кладовщиков, спор из-за цены? Этот бункер сменил хозяев. От государства — перешёл в аренду к частникам. А теперь, возможно, снова поменял хозяев. История этого места была срезом всей их новой эпохи: паника, прагматизм, вырождение. И они, «Крысы» и учёная из «Рассвета», стали её новыми, непрошеными гостями.

Мысль была тревожной и отвлекающей. Вернуться к реальности помог голос Петровича, доносившийся из-за стены ящиков.

— Коммерсанты из подземки, этих их... — ворчал он. Матвей обошёл штабель и увидел, как Петрович светит фонарём на пол в углу. — Не удивлюсь, если они тут и отсиживались. — он перевёл луч фонаря на стену.

Мысль была тревожной и отвлекающей. Матвей почувствовал, что дышать стало труднее. Воздух становился спёртым и влажным. Костюмы. Пока они здесь философствуют, их системы мертвы.

— Похоже на то. — Матвей вернулся к люку. — Слушай, Петрович, нам надо решить, что с костюмами делать. — Матвей подошёл к девушке, опустился на пол, коснулся стеклом своего шлема её шлема. — Елена! — он встряхнул девушку за плечи. — Приди в себя. Костюмы ослепли. Вся электроника в них сдохла. Есть мысли, как её оживить?

Елена вздрогнула. Её дыхание, до этого прерывистое, начало выравниваться. Она посмотрела на Матвея сквозь запотевшее стекло, и в её глазах медленно начало проясняться сознание. Она была бледной, но профессионализм начал брать верх над первобытным ужасом.

— Сбой… — прошептала она. — Наверняка критическая электромагнитная наводка. — Ответ звучал чётко, но взгляд её был стеклянным и устремлённым куда-то внутрь себя. — Можно… — она задумалась. — можно попробовать перезагрузить систему. — Елена поднял голову. — Да. Сейчас это самый быстрый, простой способ провести восстановление системы.

— Молодец! Отлично! — подбодрил Матвей её. — Как, как это сделать?

Она неуклюже подняла левую руку.

— На внутренней стороне предплечья, под защитным клапаном… две утопленные кнопки. Нужно зажать их одновременно. На тридцать секунд. Произойдёт жёсткая перезагрузка операционной системы скафандра. — Её голос с каждым словом становился всё увереннее. — Если была программная ошибка или кратковременная, на уровне железа, — может помочь. — она уверенно кивнула головой.

Матвей быстро нашёл нужные выступы на своём рукаве. Подбежал к Петровичу, объяснил ему про перезагрузку.

— Петрович, делай, как она сказала! Две кнопки на левом предплечье, изнутри! Зажми и держи.

Они замерли. Матвей вдавил кнопки, чувствуя, как подушечки пальцев упираются в жёсткий композит. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Он считал про себя, надеясь, что это сработает и операционная система, обслуживающая костюмы, заработает.

Секунды превратились в вечность. Сквозь свист в ушах и собственное тяжёлое дыхание он ловил звуки: гул в полу, прерывистые всхлипы Елены где-то рядом и сдавленное, яростное бормотание Петровича: «Да куда ж ты проваливаешься, чёртова кнопка…» Внутри шлема было душно, темно и тихо, как в гробу.

В шлеме что-то коротко пискнуло. На мгновение наступила полная темнота, а затем прямо перед глазами, в левом углу панорамного стекла, побежали строки ярко-зелёного кода, прорезая мрак:

REBOOT/// INIT 000/// CHECKING SENSORS... OK ROOT/// KERNEL ACCESS GRANTED/// STARTING OS RASSVET... START///

С тихим шипением заработали микровентиляторы. В лицо ударила струя воздуха. Интерфейс моргнул, и на стекло вернулись иконки: уровень кислорода, температура, заряд батареи. Но главное — снова включилась связь и заработало «Око».

Мир вокруг обрёл детали. Пыль на ящиках подсветилась серым.

Матвей, используя тачпад на левой руке, выбрал иконку громкой связи.

— У меня ожило! Жизнеобеспечение работает! — выдохнул он, и его голос, усиленный внутренним динамиком, прозвучал в комнате слишком громко. — Петрович, как у тебя?

Ответа не было. Только тяжёлое, свистящее дыхание в такт его собственному.

— Петрович! Кнопки! Зажимай! — почти крикнул Матвей, оборачиваясь к нему.

— Да жму я, чёрт… — сквозь зубы процедил Петрович. — Ни хрена. Тьма. Только… только циферки какие-то моргали и потухли. Вот! Опять эти чёртовы циферки… — заворчал Петрович. — Висит. Горит одна строка: «ERROR. CODE 07». И всё.

Елена, всё ещё сидя на полу, подняла голову. Её голос прозвучал слабо, но чётко:

— Сбрось. Отпусти кнопки на пять секунд. И нажми снова. Могла быть ошибка инициализации памяти.

Послышалось сдавленное ругательство, затем тишина. Петрович мысленно отсчитывал. Раз. Два. Три. Пыль кружилась в луче его фонаря, как в замедленной съёмке. Четыре. Пять. Время тянулось как резина.

Щелчок. Ещё один. Ещё один щелчок. И на этот раз — после мучительной паузы — из шлема Петровича донёсся тот же самый, божественный звук работающих вентиляторов. На его визоре вспыхнули и погасли зелёные строчки кода, и наконец, тускло, с помехами, зажглось «Око», окрасив окружающий мир в зернистое зелёное свечение.

— Фу-у-ух… — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его вселенная. — Дышится, сукины дети. Дышится. Связь есть? Матвей, меня слышно?

— Слышу, — отозвался Матвей, и на его собственном интерфейсе, в углу, замигал значок голосовой связи. Он отключил громкую.

— Ну слава всем создателям, — Петрович с облегчением вздохнул и тут же осёкся, вспомнив, где они. — Ожила железка. А то я уж думал, придётся этот аквариум на голове ломом вскрывать, чтоб не задохнуться.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только ровным гулом работающих систем. Это был самый сладкий звук на свете. Матвей прислонился к ящику, давая мышцам спины отдохнуть, дрожи — выйти наружу. Петрович вытер шлем тыльной стороной перчатки. Они были живы. Техника работала. Это уже была победа. Маленькая и хрупкая, но победа. Теперь можно было думать дальше.

Елена тоже выпрямилась. Возвращение интерфейса, кроме уверенности, казалось, вернуло ей и внутренний каркас.

— Судя по показаниям датчиков, здесь воздух чистый. Все показатели в пределах нормы.

Она сделала шаг, и луч её фонаря, прикреплённый к плечу, вырезал из мрака столб света, в котором плясали мириады пылинок. Пыль здесь была не просто слоем — это была субстанция. Толщиной в палец на горизонтальных поверхностях, она висела в воздухе густой взвесью, словно застывший туман. Каждый их шаг поднимал облака, которые медленно оседали, не в силах преодолеть мёртвую, бесциркуляционную тяжесть подземного воздуха.

Матвей провёл пальцем в перчатке по крышке одного из ящиков. Под слоем серой пыли осталась чёрная, маслянистая полоса. Здесь хранили что-то, может, механизмы или топливо. А потом вынесли.

Петрович, тем временем, подошёл к стене, к стенду. Пыли на нём почти не было. На стенде проступали контуры схем. Метро. Линии, станции. Отдельные точки в городе. Много точек возле завода. И отметки. Не типографские, а сделанные от руки, чёрным маркером. Крестики. Кружки. Стрелки. Возле одной из станций — жирный восклицательный знак и цифра «23». Возле другой — «КП» и стрелка, уходящая в сторону от основной линии.

— Карта не для всех, — тихо сказал Петрович, водя лучом по отметкам. — Карта для своих. Кому «КП» — командный пункт? Или Константин Петрович? Контрольный пункт? Кому «23» — количество людей? Патронов? Дней? Рентген?

Он отвернулся от стенда. Его луч упал на пол, протоптанную дорожку на нём. В режиме «Око» она светилась слабым тепловым следом — кто-то прошёл здесь не так давно. Следы вели не только к люку, но и вглубь склада, заставленного грудой ящиков. И они не были одиночными. Это была тропа. Ею пользовались постоянно.

Внезапно Петрович почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от сквозняка — его здесь не было. От осознания. Они сидели в логове. Не в случайном убежище. А в чьём-то регулярно используемом узле. И хозяева могли сюда вернуться. Или уже вернулись.

Он приподнял обрез, освещая пространство перед собой. Краем глаза зацепился за Елену. Она подняла руки к шлему, задержала дыхание, нажала на скрытые уступы и сдвинула стекло шлема назад. Стекло, по салазкам, отъехало на затылок. Елена выдохнула и сделала робкий вдох.

— Отдаёт пылью и чем-то, наподобие масла. В остальном — порядок, — выдала вердикт она. — Основные показатели в помещении в норме.

Мужчины тоже сдвинули стекло.

— Ну наконец-то можно снять этот аквариум, — выдохнул Петрович. — И можно почесать нос. Извёл он меня всего. — Он принялся его яростно тереть.

— Примету знаешь про нос, который чешется? — посмеиваясь, спросил Матвей.

— А то как же. К пьянке чешется, — мечтательно ответил Петрович. — К пьянке. — Он оглянулся. — Только, что-то, не вижу я здесь повода.

Елена подошла к стене и осматривала плакаты гражданской обороны, потрогала стены, остановилась перед тяжёлой дверью, за которой всё ещё стояла мёртвая тишина.

— Это убежище второй категории, — сказала она, и её голос снова стал ровным, почти механическим. — Стены из армированного бетона с баритовой крошкой. Они экранируют радиосигнал.

— Плевать на экранирование, — отрезал Петрович, подходя к одному из столов. — Матвей, гляди сюда.

Он указал на пустую консервную банку, усыпанную бычками.

— Они все свежие. — Петрович повёл носом. — Это я тебе как бывший курильщик с двадцатилетним стажем говорю. И курили их не те хмыри за дверью.

Он наклонился к банке, закрыл глаза и втянул воздух с неё. Запах перезрелой дыни. Он почувствовал, как холодеет спина под скафандром, и перед глазами всплыли первые месяцы после катастрофы. Ещё не Шторма, а того, первого, жуткого затишья, когда казалось, что всё худшее позади. Он с напарником, Павлом, проверял подвал у районной котельной. Искали, где можно приткнуться.

Запах ударил тогда так же внезапно: сладкий, как перезрелая узбекская дыня, смешанный с горелым пластиком. Они замерли. Из-за угла, из развороченного служебного входа, выполз мужик. Не «дикий» ещё. Ещё человек. В рваной телогрейке. Лицо было худым, почти благородным, интеллигентным. Но глаза... Глаза были полны того же самого, блаженного идиотизма, что и у сегодняшних тварей. В руках он нёс не оружие, а банку из-под краски. В банке что-то тлело. Высушенное, истолчённое. Тогда Петрович ещё не сталкивался с веселухой, не знал, что это такое.

— Эй, мужики, — голос у мужика был сиплым, но без агрессии. Почти радушным. — Хотите? — он поднял банку. — Бесплатно. Первый раз — всем бесплатно. А потом — договоримся о цене. Поймёте... всё поймёте. Какой сон... какой сон она даёт...

Павел, дурак, сделал шаг вперёд — то ли из любопытства, то ли из жадности. Петрович потянул его за рукав. «Не надо». Человек с банкой улыбнулся широко, обнажив почерневшие дёсны. И тогда Петрович заметил за его спиной, в темноте подвала, движение. Тени. Их было несколько. Они молча наблюдали, как их «рыбак» закидывает удочку.

Они ушли тогда. Убежали, по сути.

Петрович открыл глаза. Поднялся. Он посветил на пол, где раньше заметил следы армейских ботинок. В режиме «Око» следы выглядели иначе — они блестели.

— Тут кто-то бывает, Матвей. Время от времени. Заходит. Сидит. Курит. И уходит. — Петрович ещё раз посмотрел на бычки. Поднял импровизированную пепельницу, поднёс к шлему. — Табак странный. Я бы сказал, отдаёт веселухой. Тут есть совсем высохшие бычки. Есть и посвежее. Заходит постоянно. — он ещё раз посмотрел на следы. — Смотри. Мы тут уже натоптали. Но видно, что тот, кто сюда заходит покурить, он подходит и к люку. Глянь по периметру люка — ни пылинки. Этим люком пользуются. Кто? Кому надо выходить к диким?

Слова Петровича повисли в тишине. И в этой тишине что-то изменилось. Давление. Ощущение пространства. Будто стены стали чуть ближе. Они замерли одновременно, даже не сговариваясь. Их взгляды встретились в полумраке.

Матвей качнул рукой.

— Когда я в начале пытался крутить штурвал у двери, он не поддавался. Ни на миллиметр. А потом, словно кто-то стопор снял с него, С внутренней стороны.

Внезапно из глубины склада, из-за дальних стеллажей с тарой, раздался отчётливый стук. Холодный, механический звук оружия, которое снимают с предохранителя. И лязг затвора.

Звук был знакомым до боли. Чёткий, выверенный, без суеты. Так щёлкает только тот, кто уверен в своём превосходстве. У Матвея сердце сжалось в холодный, тяжёлый комок. Адреналин от схватки с «дикими» уже почти прошёл, но этот звук опять заставил организм начать его вырабатывать.

— Фонари выключить! — нервно скомандовал Петрович, мгновенно уходя за гору ящиков и сдвинув стекло шлема на место.

Матвей схватил Елену за руку, дёрнул её и нырнул за соседнюю стойку штабелей из тары.

— Выходите с поднятыми руками! — раздался из темноты мужской голос. Он был сухим, властным и... абсолютно нормальным. Без безумия веселушников. — Медленно. Если увидим ствол в руке — порешаем вас. Нам не нужны лишние рты, но и трупы прибирать неохота. Если вы адекваты — выпустим наружу, через другой ход.

Слова незнакомца повисли в густой, пыльной тишине бункера. Петрович, прижавшись спиной к шершавому дереву ящика, зажмурился. Не от страха. А от понимания, что просто так их не выпустят.

Он сфокусировался на зеленоватом свечении «Ока». Елена замерла за спиной Матвея, затаив дыхание. Петрович медленно поднёс указательный палец к шлему: «Молчите».

Он перевёл взгляд, сканируя внутренность помещения через «Око».

На полу возле дорожки лежал кусок изоленты, свёрнутый колечком. Обрывок прочной верёвки. Здесь не просто сидели и курили. Здесь что-то делали. Упаковывали? Чинили? Комната-склад была не конечным пунктом, а узлом. Перевалочным пунктом.

И голос... Властный. Чёткий. Без истерики «штыков» и без фанатичного блеска в голосе. «Нам не нужны лишние рты...» Кто эти «мы»? И самое главное — почему они до сих пор не стреляют? У них есть преимущество: темнота, знание территории, предупреждение. Значит, они либо не уверены в своём перевесе, либо…

— Чего застыли-то? А? — раздалось в тишине. — Решили в молчанку играть?

Слова разносились по комнате, упёршись в густую, пыльную тишину. Петрович прищурился. Его палец лёг на спусковой крючок обреза. Он не любил, когда его выгоняли из тёмных углов. Особенно ему не нравились те, кто в этот момент сам прятался в темноте. Он слегка повернул голову и встретился взглядом с Матвеем — и в зелёном свечении «Ока» увидел напряжённые глаза, направленные на него.

Он медленно, почти незаметно, покачал головой: «Не отвечать». Его пальцы, лежащие на холодном металле обреза, слегка дрожали. И от страха тоже.

Глава 14

Они стояли за грудой тары. Зажатые к стенке. Один выход вёл в объятия диких. Второй — был перекрыт незнакомцем с оружием. Комната из убежища превратилась в ловушку. Матвей подтолкнул Елену глубже, ближе к стене, и прижался к ней, прикрывая собой, лбом ощущая направленное на них дуло незнакомца. Он почувствовал, что девушка напряглась, как струна. Она не дрожала. Она замерла, вжалась в стенку.

Послышался шорох.

— Считаю до трёх! — раздался злобный крик. — А потом стреляю.

— Стой! Свои мы, свои! — рявкнул Петрович из-за укрытия, не показываясь. Он поднял защитное стекло шлема, чтобы можно было говорить с незнакомцем. Голос его был хриплым от напряжения, но в нём пробивалась ярость, а не страх. — Мы не дикие! У кого глаза есть — посмотри на нас! Мы из подвала, из пятого микрорайона! Забрались в переход, думали в безопасности будем, а тут, оказывается, убежище диких!

В темноте наступила пауза, густая, как смола.

— В таких шмотках, как у вас, из подвалов не вылезают, — ответил голос, и в нём появилась ледяная струйка презрения. — Это высокотехнологичные скафандры. Пятая серия, если я не путаю. «Нового Порядка». Значит, вы — разведка. Им выдают такие. Или каратели. Разницы для нас нет. Хватит нам лапшу на уши вешать!

Петрович переступил с ноги на ногу, чуть разворачиваясь, но не опуская обреза. Матвей решил поддержать его. Он активировал режим громкой связи.

— Мы — те, кому жить хочется больше, чем вам стрелять, — включился он в разговор, осторожно смещая голову, чтобы тепловизор поймал хоть что-то. На экране шлема вырисовывался смутный, горячий силуэт у дальнего проёма. — У нас мало времени. Снаружи — сотни «мохокуров» обдолбанных, диких. Если они вскроют люк, ваше убежище станет общей могилой. Люк уже расшатан, бетон крошится.

— Молчать! — завизжал голос в темноте. — Хватит зубы заговаривать! Оружие на пол, я сказал! — голос прозвучал ближе, жёстче. — И выходите с поднятыми руками! По одному!

— А вы-то сами? Кто вы такие-то будете? — крикнул Петрович, немного продвинувшись правее. — С чего нам знать, может, вы сами из «штыков», а?

В ответ где-то в глубине раздался протяжный, ржавый скрип. Как будто открывалась давно не использованная дверь. В комнату ворвалась узкая, дрожащая полоска жёлтого света из соседнего помещения за дверью. Она упала на пол, осветив взметнувшуюся пыль. И в этой пыли возникла тень. Высокая, угловатая. Она шагнула в свет, и её место у проёма заняла другая, более массивная, застывшая в ожидании.

— Значит так, — раздался из-за спины первой тени новый голос. Более старший, обветренный, с хрипотцой. — Я — полковник Храпов. В отставке. А это — мой дом. А вы в него вломились без спроса. И шум навели приличный.

Полковник. Звание прозвучало как анахронизм, обломок другого мира, смытого штормами, погребённого под завалами пепла. Но в голосе были неподдельные нотки человека, привыкшего командовать, привыкшего распоряжаться чужими жизнями.

Петрович за укрытием из штабеля ящиков замер. Матвей видел, как его силуэт медленно, сантиметр за сантиметром, опускает обрез, но не выпускает из рук. И он потянулся к своему пистолету.

— Свои мы, полковник, — выдавил Петрович, и в его тоне вдруг появилось что-то помимо ярости — настойчивое, почти умоляющее. — Гражданские. Из пятого микрорайона. Шли по своим делам. В переделку попали, в переходе…

— Своих здесь нет, — отрезал Храпов безжалостно. — Они закончились пять лет назад, когда все разом стали друг другу чужими. — Он понизил голос. — Сыновья доложили: снаряжение у вас… любопытное. Слишком любопытное для бродяг-крыс. Как у военных. Так что — вас прислали за нами? Зачистить? Или просто так, мимоходом? Колитесь, или сами расколем. — Тень полковника отошла вглубь коридора.

Раздался щелчок, и помещение наполнилось тусклым светом с ряда ламп, висящих под потолком. Мерцающий свет залил ряды пустых ящиков. От неожиданности Матвей и Петрович немного присели. Елена так и осталась стоять, пытаясь вжаться, стать одним целым со стеной.

В убежище повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шипением систем вентиляции. И тут Матвей почувствовал запах. Не запах тлена и плесени, а густой, удушливый аромат старой солярки и машинного масла. Запах порядка. Запах работающей техники.

Как бы в подтверждение его ощущений, из глубин здания с хриплым кашлем, с перебоями, он услышал гул дизель-генератора. Свет дрожащих ламп на потолке замигал, вырывая из мрака то ящики, то ржавые балки, то бледные лица друг друга, то плакаты времён Советского Союза. Наконец двигатель с присвистом взвыл и вышел на ровную, мощную работу. Свет стал стабильным, жёстким, освещающим каждую пылинку.

Петрович, прищурившись, выглянул из-за угла, бросил взгляд на дверь. И резко дёрнул голову назад. Он замер на несколько секунд, дыхание в наушниках Матвея стало прерывистым. Не от страха. От напряжённой работы памяти.