Шторм. Нет пути назад

Он шагнул вперёд. Подошёл почти вплотную. «Дикий» даже не обернулся. Его мир сузился до горсти окровавленных ошмётков на полу, до этой последней, бессмысленной трапезы.

Матвей поднял лом. Замахнулся.

Удар.

Короткий, резкий, — сил на широкую дугу уже не осталось. Но и этого хватило. Лом вошёл в висок, пробил тонкую кость и увяз где-то в глубине. «Дикий» дёрнулся раз, другой — и застыл. Рухнул лицом вниз, прямо на того, кого только что пожирал. Тела сплелись в неестественном, жутком объятии.

Матвей отступил, выдернув лом.

— Чисто, — выдохнул он в умершую рацию, хотя сам в это не верил. Чисто не будет никогда. Но хотя бы эти двое больше не встанут.

Матвей стоял, пригнувшись, вцепившись обеими руками в ломик. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось где-то в горле.

«Елена! — обожгла мозг запоздалая мысль. — Где она? Что с ней?»

Он резко обернулся, лихорадочно обшаривая взглядом заваленный мусором переход. Девушка стояла чуть позади, прижавшись спиной к ржавому остову киоска, и выглядела потерянной, почти беспомощной. Её безупречный мир цифр, спектрограмм, интерфейсов и ритуала чаепития рухнул, обнажив голую, первобытную действительность резни. Она держала пистолет двумя руками, но ствол дрожал, описывая мелкие круги. Пальцы судорожно давили на спуск, но выстрела не было. Её взгляд за стеклом шлема был широким, невидящим — она смотрела на смерть, но не понимала её языка.

«Забыла снять предохранитель, — догадался Матвей. — Может, и к лучшему. В таком состоянии она бы палила во всё, что движется, без разбору. И в меня, и в Петровича».

Он метнулся к ней, схватил за плечо и резко дёрнул на себя, уводя из-под замаха ещё одной тени, вынырнувшей из бокового прохода. Кричать было бесполезно — в шоке она бы не поняла слов. Он просто сжал её предплечье сквозь ткань скафандра — с тем же грубым, безошибочным давлением, с каким когда-то вытаскивал Семёна из-под завала. Язык был один: делай, как я. Следуй за мной. Выживай.

Она подчинилась. Поняла без слов.

Матвей вырвал пистолет из её рук, одним движением проверил предохранитель — стоял. Хорошо. Вернул оружие в отсек на её бедре. Мимоходом, осветив её лицо фонарём, увидел, как она побледнела — даже сквозь стекло шлема было заметно, что кровь отхлынула от щёк.

«Нет, пистолет в её руках сейчас бесполезен».

Он шагнул вплотную, почти касаясь стеклом её стекла, и прокричал, надеясь, что вибрация передаст звук:

— Держись меня! Сзади! Поняла?!

Свет его фонаря бил поверх её лица. Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, и где-то в глубине этого животного ужаса вдруг мелькнуло узнавание. Та Елена, что встречала их у контейнера на крыше — спокойная, рассудительная, собранная, — на мгновение выглянула наружу.

Её губы беззвучно шевельнулись:

— Да…

Матвей увидел, понял. Кивнул. На секунду ему показалось, что самое страшное позади.

Но тут внутри, резко, как вспышка, раздался голос Жоры:

— Петровича проверь!

Матвей вздрогнул, отпустил Елену и резко развернулся на свет фонаря.

Петрович сидел на корточках за развалинами ларька, перезаряжая пистолет. Его фонарь выхватил из темноты в конце тоннеля ещё троих. Они не нападали. Не убегали. Они просто стояли и смотрели на дёргающихся на полу соплеменников с блаженным, пустым выражением на лицах. Смерть для них была лишь ещё одним кадром в бесконечной, красочной галлюцинации. Один из них медленно подошёл к телу с пробитым черепом, опустился на четвереньки и принялся вылизывать жижу, сочащуюся из раны.

Матвей перевёл дыхание, собираясь двинуться к Петровичу, когда из темноты, прямо на него, вынырнул ещё один.

Этот был другим. В его глазах, мутных, но всё ещё сохраняющих какой-то жалкий остаток человеческого, горела не слепая эйфория — злоба. Злоба человека, который надломился, сдался и стал медленно обращаться в «дикого». Он бросился на Матвея, размахивая дубиной, утыканной ржавыми гвоздями.

Матвей одной рукой грубо рванул Елену назад, заслоняя собой, а второй, с ломом, встретил удар. Металл лязгнул о дерево. Дикий налетал снова и снова, и Матвей отбивался, чувствуя, как силы тают с каждым блоком. В какой-то момент он резко отпустил девушку, толкнув её под прикрытие Петровича, и сам присел, уходя от очередного замаха. Замахнувшись, он кинул руку вперёд, подцепил загнутым концом лома ногу нападавшего, дёрнул. Дикий рухнул, и Матвей, не давая ему опомниться, с размаху вонзил лом ему в лоб.

На лице «дикого» мелькнуло подобие удивления — последняя искра просветления перед тем, как погаснуть навсегда. Он дёрнулся и затих. Те, кто ещё не успел полностью трансформироваться в «дикого», умирали по-человечески, быстро.

Матвей выдернул лом. Замахнулся. Всадил снова. И ещё раз.

Только тогда он заметил, что на него направлены лучи фонарей Елены и Петровича. Замер, тяжело дыша. Оглянулся на них.

Елена смотрела, не отрывая от него глаз. Петрович стоял, тяжело дыша.

Матвей развернулся, встал, опустив лом в пол, с которого на бетон закапала чёрная, густая кровь. Грудь вздымалась, пот заливал глаза, руки дрожали от перенапряжения.

И тогда Петрович медленно поднял руку. Сжал кулак. Пауза. И — задрал вверх большой палец.

Тот самый нелепый, абсурдный жест, который установил Семён как тайный знак при возвращении. «Класс!».

В этой вонючей, тёмной, залитой кровью и спорами братской могиле, под взглядами безумных глаз, этот жест был верхом одобрения его действий со стороны Петровича. Он не был шуткой. Это было признание. Акт дикого, животного презрения к смерти. Плевок в лицо всему этому хаосу, боли и безумию. Они были в ловушке, технологии их подвели, но они всё ещё оставались командой. И они только что выиграли первый раунд.

Матвей, сжимая лом наготове, коротко кивнул в ответ. И ощутил на губах под шлемом что-то вроде оскала. Не улыбки. Оскала выжившего волка.

Пот заливал глаза. Отчаянно хотелось сорвать шлем, вытереть лицо, отдышаться. Матвей подавил это безумное желание — оно могло стоить очень дорого.

Сзади раздался шум. Матвей обернулся. Из люка у лестницы вылезло несколько «диких». Медленно. Готовясь то ли к спячке, то ли к бою. Отрезая им путь наверх. Он насчитал семеро.

Собрав остатки сил, Матвей заставил себя сделать шаг назад, потом другой. Подошёл к своим. Петрович молча указал рукой направление вглубь, и двинулся первым, держа оружие наготове. Матвей взял Елену за руку и потащил за собой. Она шла, как кукла, послушно переставляя ноги туда, куда её вели. Её взгляд за стеклом шлема был пустым, отсутствующим — шок ещё не отпустил.

Они углублялись в темноту перехода, оставляя за спиной тела и запах смерти. Впереди была неизвестность, но выбирать не приходилось.

Глава 12

Они продвигались вглубь перехода, прикрывая Елену, расчищая путь ударами лома и короткими, приглушёнными хлопками выстрелов.

Временами Матвею приходилось отпускать девушку, чтобы проложить путь дальше, схватившись за лом двумя руками. Тогда её прикрывал Петрович. Запах меди, крови и гниющих грибов стал настолько плотным, что казалось, его можно потрогать рукой, как липкую паутину. Воздух в лёгких стал тяжёлым и вязким.

Лучи фонарей выхватывали из мрака не просто хаос, а следы прошлых действий.

Матвей пытался читать «язык стен». Это был навык, отточенный в сотнях разграбленных магазинов, складов: по следам на пыли, по положению трупа, по тому, что взяли, а что бросили, можно было восстановить картину того, что происходило. Здесь картина была… другой.

На стене, там, где «могильный бархат» был содран, угадывались тёмные полосы — метки, сделанные сажей или кровью. Не буквы, а схематические рисунки: кружок с расходящимися лучами. Солнце? Взрыв? Ряд палочек. Счёт? Фигурка, похожая на человека с большой головой. Кто-то спускался сюда в скафандре? Жертва? Вожак? Божество? Рядом с одной из таких меток лежала аккуратная горка из человеческих зубов. Жёлтых, с чёрными краями. Ритуал? Учёт? Или просто коллекция сумасшедшего?

Дальше, у входа в боковой тоннель, стояла «сторожевая башня» из костей, скреплённых застывшей грибницей. На вершине — череп с тлеющим внутри оранжевым угольком «веселухи». Примитивный алтарь? Идол? А может, просто чахлый «огород» того, кто считал это место своим.

Каждая такая деталь впитывалась Матвеем, складываясь в мозаику о «диких». Судя по увиденному, это не была просто свора диких. Она переросла в стаю. Здесь была иерархия. Ритуалы.

Слухи о том, что «дикие» культивируют «веселуху» и кое-кто из вольных и рядовых «штыков» в патрулях не брезгуют и обыскивают трупы «диких» в её поисках, вполне могли оказаться реальностью.

Поговаривали, что те, кто только встал на путь трансформации в дикого и ещё могли коммуницировать с людьми, пытались обменивать «веселуху». Получается, у них была своя, извращённая, но экономика. Матвей и знать не хотел, что предлагали в качестве оплаты подсевшие на эту дурь. Но точно знал, что в итоге они сами становились дикими.

Они шли по переходу, и он всё больше осознавал, что в этой части города дикие непохожи на тех, что попадались ему ранее. И самое страшное — тут были следы планомерного освоения пространства. Они не просто прятались. Они хозяйничали.

Впереди, в расширении тоннеля, где когда-то зияло ответвление входа в метро, заплясали оранжевые, неровные отсветы. Не электричества — живого огня.

Костра.

Это сразу напрягло всех. Дикие, которые используют огонь? Это было из того же разряда, как если бы волки в лесах разжигали костры. Это было немыслимо. Неправильно.

Но кто-то, посреди этого безумия, разжёг костёр. Оранжевые языки заплясали на стенах, выхватывая из мрака то одно, то другое: груду костей, чей-то череп, ржавую арматуру. Луч фонаря Матвея, дрожащий в такт его шагам, скользнул дальше — и упёрся в то, что освещало пламя костра первым. В центре подземного зала возвышалось нечто вроде алтаря.

Его конструкция из арматуры была не просто покрыта «могильным бархатом» — грибница была вплетена в оголённое железо с чудовищной, болезненной тщательностью, образуя пульсирующий, дышащий трон из сине-лиловой плоти. А перед ним, на грубом распятии, созданном из ржавых труб и проволоки, висел человек.

Матвей замер, чувствуя, как холодная, густая желчь подкатывает к горлу. Человек был жив. Его грудь слабо вздымалась. Но с его торса и бёдер — медленно, с почти хирургической аккуратностью, полоса за полосой — была снята кожа. На обнажённых, блестящих от влаги и сукровицы мышцах, прямо в открытых ранах, пушились ярко-оранжевые, как ядовитые цветы, споры «веселухи». У него не было кистей рук. Пальцы на ногах были обглоданы до суставов — не отрублены, а именно обглоданы, оставляя неровные, почерневшие культи.

Несчастный, услышав шаги, выстрелы или почувствовав свет фонарей, медленно поднял голову. Его глаза, подёрнутые молочно-белой плёнкой, не выражали ни страха, ни надежды. Под действием грибных токсинов он пребывал в жутком, запредельном трансе. Он смотрел сквозь Матвея и… улыбался. Безгубым, кровавым ртом растянулся в гримасе блаженства, беззвучно шепча что-то в такт пульсации грибницы на стенах. В этой улыбке не осталось ничего человеческого — только бездонная, пустота.

— Твою мать… — проскрежетал Петрович. Его фонарь затрясся, луч заплясал по стенам, выхватывая другие детали: груду костей у подножия «трона», примитивные инструменты из заточенного металла. — Ну что за нелюди-то… Откуда этим обдолбышам такое сделать в голову пришло? Они его… они его живьём удобряют. Растят, как парниковый помидор, и… отрезают по куску. Прямо с грибами.

Елена издала сдавленный, животный звук, средний между кашлем и стоном. Она, знавшая наизусть кривые радиационного распада и летальные дозы токсинов, оказалась абсолютно не готова к такой наглядной, живой демонстрации биологического кошмара. Она отшатнулась, прижав ладонь в перчатке к низу шлема, будто пытаясь зажать рот.

В её голове, привыкшей к тишине лабораторий и монотонному гулу своего контейнера, звучал теперь иной хор. Не цифры и не команды. Хор плоти. Скрип ржавых петель на распятии из труб. Бульканье в лёгких распятого. Тихий, похожий на шёпот листьев, звук прорастающих спор в открытых ранах. Сухой шелест босых ног по бетону, сливающийся в один непрерывный поток, как движение муравьёв. И над всем этим — та тишина, что была громче любого крика. Тишина, в которой не было вопроса «почему?». Было только «как?». Как можно было так поступить? Как можно было так стать такими?

Её наука изучала мутации на клеточном уровне. Она видела под микроскопом, как радиация рвёт цепочки ДНК. Но она никогда не видела, как рвётся смысл. Как из материала под названием «человек» получается… это. Удобрение. Субстрат. Часть экосистемы.

Она сжала шлем перчатками, но звуки не уходили. Они были теперь внутри. Она поняла, что её прежний мир — мир «Рассвета», чистых комнат и изолированных угроз — был красивой иллюзией. Настоящий мир был здесь. В этом липком, дышащем, поющем свою каннибальскую песню мраке. И в нём не было места для наблюдателей. В нём можно было только быть добычей. Или хищником. Или, как эти двое рядом, Матвей и Петрович, — чем-то третьим, хриплым и цепким, что умудряется балансировать на самой кромке человечности, отбиваясь ломом от самого ада. Этот выбор, холодный и простой, стоял теперь и перед ней. И от этого выбора её трясло сильнее, чем от вида любой раны.

Петрович сделал тяжёлый, решительный шаг вперёд. Он посмотрел прямо в мутные, ничего не видящие глаза распятого. Тот, будто почувствовав этот взгляд, едва заметно кивнул. Словно благодарил. За то, что произойдёт. Словно ждал этого. Нет. Умолял сделать это.

Петрович поднял пистолет. Выстрел в замкнутом пространстве прозвучал оглушительно. Пуля оборвала этот кошмар. Тело распятого обмякло на цепях.

И в ту же секунду тишина перехода взорвалась.

Она не была тишиной пустоты. Она была тишиной затаившегося роя. И теперь рой проснулся. Из-под груд тряпья, всех щелей, из чёрных провалов вентиляционных шахт, из-за груды хлама, из боковых ответвлений — посыпались, поползли, потекли тени. Их было не трое, не пятеро. Их было десятки. С одной стороны. Десятки. С другой. Из третьей. Гулкое, гортанное рычание, шипение и булькающие звуки слились в один леденящий душу хор, заполнивший тоннель от стены до стены. От прохода, где они спустились в это царство кошмара, до прохода, куда они стремились выйти.

— НАЗАД! — рявкнул Матвей, действуя чисто инстинктивно. Он схватил оцепеневшую Елену за ранцевый узел на спине и с силой отшвырнул её в узкий, тёмный боковой лаз, который его глаз, искавший пути отхода, отметил при подходе сюда. — Петрович, уходим! НАЗАД!

Это было единственное место, проход, откуда никто не лез.

Они бросились в него, даже не глядя, куда он ведёт. Это был узкий, скользкий технический коридор, пахнущий плесенью и ржавчиной. За спиной нарастал топот десятков босых, шлёпающих ног, смешанный со скрежетом металла о металл. Лучи фонаря Матвея, прикреплённого к шлему, бешено метался, выхватывая на пути трубы, паутину, облупившуюся краску, пластиковую тару.

Они бежали по каким-то переходам, заваленными костями и мхом. Петрович останавливался, заваливал путь за ними грудами пустых ящиков, столами, стоявшими башнями.

Впереди, в конце очередного коридора, показалась массивная, покрытая слоями ржавчины и копоти металлическая дверь. Стальной штурвал посередине говорил о её предназначении — убежище, техузел, склад. Что-то надёжное. Что-то, что может надёжно спрятать за собой.

— Давай, Матвей! Крути его! — орал Петрович, развернувшись в узком проходе спиной к Матвею и всаживая последние пули из пистолета в сгущающуюся в коридоре массу тел. Вспышки выстрелов на миг освещали искажённые, улыбающиеся лица, летящие клочья тряпья.

Матвей навалился на штурвал всем телом. Металл взвыл, заскрипел, не желая ему поддаваться.

Луч света из костюма Петровича выхватил из темноты стол, заваленный старыми простынями. Он попытался сдвинуть его, чтобы перегородить проход. Тщетно. Стол был намертво вмурован в пол. На мгновение в луче света на нём показалось несколько ярких детских погремушек, соски-пустышки, подгузники. За столом показался небольшой шкаф. Петрович в отчаянии подбежал к нему, упёрся плечом и начал двигать его к проходу.

— Ну что там у тебя? — раздался его крик в сторону пытающегося открыть люк Матвея. Петрович, продолжая давить на шкаф, сделал шаг под скрип перемещаемого шкафа.

Матвей продолжал упираться в пол в попытках провернуть штурвал. Мускулы на плечах и спине вздулись от напряжения. Ему показалось, что с той стороны двери что-скрипнуло. По металлу двери прошла вибрация. Времени на размышления, — что это было, — не было. Он продолжал давить. С громким, рвущим уши СКРЕЖЕТОМ штурвал дрогнул и провернулся на четверть оборота. Матвей чуть не упал. Перехватив руки и сделав глубокий вдох, он вновь напрягся. Рывок. Ещё рывок. Ещё.

Как только Петрович, отстреливаясь последними патронами, отпрыгнул к двери, Матвей рванул створку на себя, открывая проход. Старший ввалился внутрь, затаскивая за собой Елену. Матвей из последних сил втянулся следом, ударившись плечом о косяк. Он тут же повернулся и изо всей силы захлопнул дверь. Лязг металла о металл оглушил их на мгновение. На секунду все трое застыли, опираясь о стены, друг на друга, слушая только свист собственного дыхания в отключившихся шлемах и бешеный стук сердец. Они уставились на дверь.

БУМ! БУМ! БУМ-БУМ-БУМ!

Дверь затряслась, как в лихорадке, под ударами тел, налетевших на неё с разбегу. Скорбный металлический гул заполнил тёмное помещение. Снаружи послышался яростный, безумный скрежет — по стали драли ногтями, били чем-то тяжёлым. Вопли и рычание слились в один сплошной, безумный рёв.

БУМ! БУМ! БУМ!

Они уставились на люк, не в силах оторвать взгляд, будто ожидая, что он вот-вот превратится в решето. И только когда первый шок начал отступать, уступая место леденящей усталости, они смогли осмотреться.

Они оказались в небольшом помещении, пропитанном вековой гарью и запахом машинного масла. Повсюду стояли стопки пустой пластмассовой тары, упирающейся в потолок. Елена, в изнеможении, сползла по стене на пол, обхватив колени руками, и сидела, беззвучно трясясь. Её когда-то безупречный белый скафандр был забрызган тёмной, почти чёрной жижей — кровью диких.

Матвей выключил фонарь на плече. Батареи надо было беречь. Петрович последовал его примеру. Света от фонаря Елены было более чем достаточно. Комната погрузилась в серый мрак.

За дверью продолжались попытки прорваться внутрь. Завывания и скрежет не уменьшались, стали ещё озлобленнее.

Матвей подошёл к старшему. Упёрся шлемом в его шлем.

— Ну что, Петрович, — он тяжело, громко, со свистом дышал, чувствуя, как внутри шлема, отключённого от систем охлаждения, становится невыносимо душно и жарко. Пот заливал глаза. — Хотели срезать путь через подземку? Срезали. Мы под землёй, связи нет, а за дверью… — он прислушался к бешеной какофонии снаружи, — целый стадион галлюцинирующих людоедов, которым мы только что осквернили капище.

Петрович, отдышавшись, молча опустился на какой-то ящик, с грохотом поставив обрез на бетонный пол. Перед ним лежала зажигалка. Старая, потёртая зажигалка. Он взял её, осмотрел и начал щёлкать ею, раз за разом, глядя на сноп высекаемых искр. Эта зажигалка уже давно не заправлялась бензином, у неё отсутствовал фитиль. Однако механизм высекания искры при открывании крышки работал идеально.

Он чиркнул ещё несколько раз, обдумывая ситуацию, и закрыл зажигалку.

— По крайней мере, — прохрипел он наконец, переводя взгляд на стены их импровизированной темницы, — здесь тихо и мы можем слышать друг друга. И этой… «бархатной» херни нет.

Голос из-за шлема был глухой. Но в замкнутом пространстве он был отчётливо слышен.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым намёком. В этом мире отсутствие одной опасности почти наверняка означало присутствие другой.

Матвей посмотрел на Елену. Она сидела на полу, прислонившись к ящику, и дрожала. В тусклом свете фонарей он видел её лицо — белое, как бумага, с пустым, отсутствующим взглядом.

— Елена, ты как? — поинтересовался Матвей. — Не ранена?

Она не реагировала. Сидела, уставившись в одну точку где-то в темноте перед собой. Дыхание было поверхностным и частым. Он наклонился, взял её за руку в перчатке. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, передалась ему сквозь слои ткани и композита.

— Не трогай её, Матвей, — голос Петровича прозвучал устало. — Она в шоке. От того, что было. Университеты и лаборатории к такому её не готовили. — Он вновь щёлкнул зажигалкой, его руки тоже слегка дрожали. — Посидит, отойдёт. — Он задумался на несколько секунд, потом взглянул на Елену. — Удивительно… Как она вообще провела больше недели в одиночку на крыше? Спускалась к нам и никому не попалась? Ни «диким», ни патрулям? Как она смогла выжить-то там?

Матвей осторожно опустил её руку. Петрович был прав. Ей нужно время. Время отойти и осознать, что формулы, расчёты и технологии в один момент могут обернуться оскалом дикого в метре от тебя. И надо действовать, а не фиксировать, что произойдёт.

За люком продолжалась возня. Уже не такая яростная, как в первые секунды. Он встал, чувствуя, как мышцы ноют от дикого напряжения. Ему тоже бы не помешал отдых. Но разум требовал действия.

— Надо обследовать, куда нас чёрт занёс, — Петрович встал и включил свой фонарь. — Что тут у нас? — он прошёл вглубь помещения, огибая тару на пути.

По полу прошёл гул. Вибрация. Петрович замер с поднятой ногой. Именно в этот момент за люком внезапно стало тихо. Словно по команде, дикие перестали долбить в него. Тишина за ним была неестественной. Только что снаружи неистовствовал ад, а теперь — ни скрежета, ни дыхания, ни гортанных выкриков. Словно десятки существ одновременно растворились в тени или замерли, ожидая чего-то.

— Гул. На двигатель похоже. И мохоеды за люком притихли... Чую, не к добру, — прошептал Петрович, не оборачиваясь и сделав осторожный шаг. Луч его фонаря выхватил из темноты штабеля ящиков, покрытых толстым, в палец толщиной, слоем серой пыли. — Либо ушли за подмогой, либо поняли, что металл им не по зубам.

Матвей поднялся, чувствуя, как мышцы затекли от резкого выброса адреналина. Он подошёл к двери и осторожно приложил шлем к холодному металлу. Вибрации не было. Но в этом и заключался подвох: дикие умели быть тихими, застывать в полной неподвижности, когда чуяли добычу.

Матвей затаил дыхание. Он слышал, как Петрович тоже замер.

Тишина за дверью теперь была другого качества. Не пустая. Насыщенная. В ней слышалось не отсутствие звука, а присутствие множества слушателей. Он представил себе эту картину: десятки босых, запачканных в грязи и спорах ног, стоящих в полной темноте перехода. Десятки пар глаз, приученных видеть в мраке, устремлённых на стальную створку. Они не ушли. Они встали в круг. Ждут. Изучают. Нюхают. Ищут слабину.

Эта тишина была страшнее рёва. Рёв — это эмоция, ярость, которую можно переждать и понять, откуда она исходит. Тишина же за люком была разумной. Тактической. Она говорила: «Мы знаем, что вы внутри. Мы не торопимся. Мы подождём. Вы никуда не денетесь. Мы снаружи. Мы везде».

И в этой тишине Матвей вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал разницу между «дикими» прошлых вылазок — одиночками, небольшие группы, сворой отребья — и тем, что хозяйничало здесь. Это был не хаос. Это было подобие порядка. Чудовищный, извращённый, но порядок. Со своей иерархией, своими ритуалами, своей охотничьей тактикой. Они не просто жрали. Они управляли этой территорией.

Матвей перевёл взгляд на люк, осматривая его внимательно, с той въедливой дотошностью, какой научили его годы выживания. Основательная металлическая конструкция. Добротная, на совесть сваренная из толстой стали. Надёжная. Ровесник Петровича, наверное, а всё ещё держится молодцом.

Его глаз зацепился за рычаг стопора. Когда он начал с той стороны вращать штурвал, тот не поддавался ни ни миллиметр. А потом, словно кто-то… отключил стопор. Дал штурвалу возможность крутить дверные запоры.

Он медленно обводил взглядом край люка, изучая каждое крепление, каждый шов, и вдруг увидел трещину. Там, где один из массивных крепежей уходил в стену, бетон вокруг него дал трещину. Небольшую, волосяную, едва заметную в тусклом свете фонаря.

Матвей нахмурился. Отступил на шаг назад, потом ещё на шаг, чтобы видеть люк целиком, одним взглядом.

И увидел.

Снизу трещин было больше. Они разбегались от креплений, как паутина, тонкая, но неумолимая. И были шире. Глубже. Старые.

Сердце Матвея забилось чаще, тяжёлым, тревожным ритмом.

Бетон деградировал? Или это люк своей тяжестью потихоньку разрушал стену? А может… может, вся эта конструкция держится на честном слове и ржавчине? И если дать ей лишнюю нагрузку, если дикие поднажмут…