Кукла Василиса

— Мы поняли, — кивнула Женя, и голос её дрогнул.

Василиса соскользнула с подоконника и подошла к Яге.

— Спасибо тебе, бабушка, — сказала она тихо. — Я знаю, ты не любишь долгих прощаний. Но я хочу, чтобы ты знала: мы справимся — у нас другого выхода нет.

Яга посмотрела на неё долгим взглядом, потом наклонилась и погладила куклу по тряпичной голове.

— Справься, Василиса, — сказала она. — Ты много веков носишься по этой земле в теле куклы. Пора бы уже освободиться. Ты заслужила.

Она выпрямилась и махнула рукой в сторону двери:

— Всё, идите. Пока солнце не встало высоко — дорога скатертью.

Папа первым шагнул за порог. За ним Таня с клубком в руке и рюкзаком за плечами, из которого выглядывала Василиса. Женя замыкала шествие, то и дело оглядываясь на избушку.

На крыльце Яга их окликнула:

— И ещё! Если встретите в лесу старичка Боровичка, то передайте ему привет от меня.

— А как его узнать? — спросил папа.

— Сами всё поймёте, увидите, — улыбнулась Яга. — Он сам вас найдёт. Боровичок любопытный.

Она постояла на крыльце, провожая их взглядом, пока фигуры путников не растворились в утреннем тумане. Потом вздохнула, покачала головой и сказала себе под нос:

— Ну, теперь только ждать, чем всё закончится, надеюсь, удачно в этот раз.

И захлопнула за собой дверь.

Она подошла к печи, поворошила угли, и в избе снова запахло травами и мёдом. В окно постучался ворон, Яга ему открыла, и ворон, севший на подоконник, спросил:

— Ну что, проводила?

— Проводила, — ответила Яга. — Теперь их задача — дорога, а наша — ждать и верить.

Ворон важно переступил с лапы на лапу, склонил голову набок, будто обдумывая услышанное. Глаза его были чёрными, и они блеснули в свете печи.

— Верить, значит, — каркнул он задумчиво. — А ежели не справятся? Ты же знаешь, каков Кощей. Он за просто так и не сделает ничего. А испытания его немногие проходят.

Яга не ответила сразу. Она подошла к окну и посмотрела на туман, что ещё стелился над болотом, скрывая тропу.

— Справятся, — сказала она наконец, и в голосе её была не просто надежда, а какая-то тяжёлая уверенность. — Я видела многих. Пуганых, потерянных, злых. А эти — другие. С ними правда, и они друг за друга держатся. А это сильнее любого колдунства.

Ворон хрипло каркнул, будто усмехнулся.

— Ну-ну. Поглядим. Я полечу, послежу, что да как. Если что — вернусь.

— Лети, — кивнула Яга и протянула ему горбушку хлеба. — Да не каркай им там. Не пугай раньше времени.

Ворон схватил хлеб и выпорхнул в открытое окно, растворившись в сером утреннем небе.

Яга осталась одна. Она вернулась к печи, села на низкую скамеечку и задумалась. Кочерга замерла в её руке. В избе стало тихо, только дрова тихонько потрескивали.

— Кощей, — пробормотала она себе под нос. — Старый и упрямый. Ну хоть этих поменьше мучай своими загадками. Девчонки-то вон какие — глаза горят, сердца открытые. Такие тебе понравятся.

Она усмехнулась своим мыслям и снова взялась за кочергу.

А тем временем клубок, что лежал в Таниной руке, вдруг дёрнулся, ожил, как будто потянулся за невидимую нить, и покатился вперёд по тропе. Девочки и папа переглянулись и молча двинулись следом, входя в первый лес — Лес Шёпота.

Лес встретил их тишиной, но это была не та тишина, что на болоте. Она была живой, дышащей, будто сам лес прислушивался к каждому их шагу, к каждому вздоху. И вдруг где-то в глубине, между стволами, послышался лёгкий шёпот. Сначала неразборчивый, будто ветер шелестит листвой, но постепенно он становился всё яснее и яснее и всё настойчивее.

— Не ходите дальше, — шептал лес. — Смерть хотите свою найти. Вернитесь домой, глупые, к чаю, к теплу. Забудьте эту куклу. Забудьте всё, что видели. Спасайте свою жизнь.

Папа замедлил шаг, нахмурился. Женя вцепилась в его руку.

— Пап, ты слышишь? — шёпотом спросила она.

— Слышу, — ответил он, и голос его был твёрд. — Но это же просто шёпот. Мы же знаем, куда идём и что это опасно. Надо держаться друг за другом.

Василиса, сидевшая в рюкзаке у Тани, чуть высунулась и тихо сказала:

— Не слушайте. Это лес говорит вашими страхами. Чем больше вы боитесь, тем громче он шепчет. Просто идите и держитесь за клубок. Он не обманет.

Клубок тем временем словно почувствовал это и покатился чуть быстрее, увлекая их за собой вглубь леса.

А шёпот не умолкал. Он менял голоса — то становился маминым, то тёти Нади, то вдруг детским, испуганным. Но путники шли вперёд, не оборачиваясь, и постепенно голоса начали стихать, словно лес понял, что их не провести. А потом и вовсе смолк, сменившись обычным шелестом листвы и далёким пением птиц.

Лес Шёпота остался позади. Впереди, сквозь редеющие деревья, уже виднелся новый — Лес Тумана, где всё было зыбко и обманчиво. Но об этом путники узнают чуть позже. Пока же они шли, держась за руки, и каждый думал о том, что где-то далеко, в избушке на курьих ножках, старая Яга смотрит им вслед и верит. Верит, что они справятся. И эта вера грела сильнее любого волшебства.

Лес Тумана подкрался тихо и незаметно. Деревья вдруг стали ниже, а воздух — гуще. Клубок катился медленно, как будто осторожничал и приглядывался к местности, выбирая дорогу получше. Нитка его теперь казалась не белой, а серебристой. Туман здесь не стоял на месте — он шевелился, перетекал, принимал причудливые формы, и в этих формах каждому чудилось что-то своё.

Папа шёл внимательно, глядя себе под ноги, и время от времени бросал взгляд по сторонам. Вдруг он остановился как вкопанный.

— Ох ты ж… — выдохнул он. — Погодите-ка.

Таня обернулась. Лицо отца было странным — не испуганным, а каким-то растерянным и до боли счастливым одновременно. Он смотрел в сторону, в гущу тумана, и в его глазах блестели слёзы.

— Пап? — тихо позвала Женя. — Что там?

— Видишь? — Папа поднял руку и указал куда-то вперёд. — Вон там наш дом. Наш старый дом, где я ещё мальчишкой жил. И мама моя стоит на крыльце, зовёт меня. Руки о фартук вытирает. Я чувствую, как пирогами пахнет… Она меня зовёт: «Иди сюда, сынок, пироги готовы».

Таня похолодела. Она видела только туман — плотный, белый, безмолвный. Никакого дома, никакой папиной мамы.

— Папа, это не мама, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это Лес Тумана. Яга предупреждала. Там видишь то, чего нет.

— Да нет же, — папа сделал шаг вперёд. — Это она. Я помню это крыльцо. И это моё детство. Я так соскучился, Таня. Я так давно не был там. Мне надо туда сходить, она же меня ждёт, мы так давно не виделись.

Он сделал ещё один шаг, потом ещё. Туман сгустился вокруг него, и фигура отца начала расплываться, будто он таял в этой белой пелене.

— Пап, стой! — закричала Женя и рванулась за ним, но Таня схватила её за руку.

— Не беги в туман! — крикнула она.

Василиса высунулась из рюкзака. Её стеклянные глаза тревожно блеснули.

— Таня, быстрее! — сказала она. — Он уходит. Он уже наполовину там. Разорвите его видение. Что-то должно его вернуть, что-то настоящее!

— Помнишь, — начала Таня, — папа рассказывал, как он в детстве с отцом на рыбалку ходил? Как щуку поймал и хвастался всем?

— Помню, — всхлипнула Женя.

— Кричи! Громко!

Женя набрала в грудь воздуха и закричала изо всех сил:

— Папа! А щуку-то ты так и не поймал! Ту, на пять килограммов! Помнишь? Ты обещал!

Туман дрогнул. Папина фигура застыла, потом медленно обернулась. Его лицо было бледным, глаза — мутными и даже немного безумными, будто он смотрел сквозь сон.

— Щука… — пробормотал он. — Да, было дело, помню, что обещал.

— Пап, — позвала Таня, — нас Кощей ждёт! Мама умерла, вспомни это.

Папа зажмурился, потряс головой, и в его глазах на миг промелькнуло что-то настоящее, живое.

— Это не мама, — хрипло сказал он. — Она… она умерла. Давно. Это не она.

— Иди к нам! — крикнула Женя. — Иди сюда! Мы здесь, ждём тебя.

Папа сделал шаг назад, потом ещё один, и ещё. Туман нехотя расступился, выпуская его. Через несколько мгновений он уже стоял с ними, тяжело дыша, а его руки дрожали. Таня крепко схватила его за руку, а Женя вцепилась в другую.

— Я чуть не ушёл, — прошептал отец, глядя на них, и голос у него был виноватый. — Я правда чуть не ушёл. Я видел её так ясно. Я почти поверил.

— Это лес, — сказала Василиса. — Он умеет показать самое дорогое, по чему душа тоскует. Я тебя предупреждала.

— Спасибо, девочки, — папа с трудом сглотнул. — Спасибо, что вытащили.

— Держись за нас, пап, — сказала Таня, и в её голосе была твёрдость. — Больше не отпускай руки.

Клубок дёрнулся быстрее и покатился вперёд. Туман вокруг недовольно вздохнул, заклубился, но сдался и расступился перед ними. И они пошли дальше, крепко держась за руки, зная, что в этом лесу нельзя верить — ни глазам, ни ушам — только друг другу.

Лес Тумана не хотел их отпускать. Он ещё долго вился у них за спиной, пытаясь зацепить их за рукава, что-то шептал, показывал в белой пелене знакомые лица, но теперь путники не оборачивались. Они шли молча, сжав руки так крепко, что пальцы немели, и слушали только Василису, которая тихонько командовала из рюкзака:

— Прямо, теперь чуть левее, снова прямо.

Через какое-то время туман начал рассеиваться и вскоре вовсе исчез. Воздух стал холоднее и чище, а под ногами вместо мягкого мха и сырой земли появилась твёрдая, каменистая тропа.

— Дышать легче, — выдохнул папа, останавливаясь и утирая платком лоб. — Неужели вышли?

— Вышли, — ответила Василиса и выбралась из рюкзака, чтобы размять ноги. — Это был Лес Тумана. Хорошо, что вы не отпустили друг друга.

Таня посмотрела на отца. Он всё ещё был бледным, в глазах стояла какая-то растерянность, будто он до конца не мог поверить, что вернулся. Женя прижималась к его руке, и папа, почувствовав это, крепко обнял её за плечи.

— Я чуть не ушёл, — тихо сказал он. — Я ведь правда видел её. И дом наш старый. И запах этих пирогов. Всё было как настоящее, что же это было?

— В том то и беда, — кивнула Василиса. — Это мираж из вашей памяти. Лес не просто показывает картинки. Он берёт то, что у тебя в сердце, и делает это живым. Если бы ты остался там, ты бы просто ходил в тумане, пока оно тебя в какое-нибудь болото не увело, и вспоминал бы, пока не утонул.

— А если бы мы тоже туда зашли? — спросила Таня.

— А вы и зашли, — сказала Василиса. — Женя рванулась за ним, и ты, Таня, её удержала. Если бы вы обе побежали в туман, вы бы все там и остались. И вас вряд ли бы удалось оттуда вытащить.

Папа посмотрел на дочерей с такой благодарностью, что Женя не выдержала и крепко обняла его. Таня прижалась к ним обеим, и они постояли так несколько секунд — просто стояли, дышали и держались друг за друга.

— Ладно, — сказал наконец папа, отстраняясь и вытирая глаза. — Хватит. Мы ещё в пути. Ты сказала, лесов три?

— Три, — кивнула Василиса. — Лес Шёпота мы прошли, Лес Тумана тоже. Остался последний — Лес Забвения.

— А он какой? — спросила Женя, в голосе которой снова появилась тревога.

Василиса помолчала. Её тряпичное лицо в наступающих сумерках казалось особенно серьёзным.

— Самый опасный, — сказала она негромко. — Яга не зря его так назвала. Там можно забыть, кто ты, зачем идёшь и куда идёшь. Лес забирает память. Сначала лёгкие вещи — какой сейчас день, что вы ели на завтрак. Потом — лица. Потом — имена. А потом человек остаётся пустым, и лес уводит его в свои глубины, и там он погибает, не зная, кто он и что он.

Женя сглотнула. Папа нахмурился и покрепче затянул лямки рюкзака.

— А как от него защититься? — спросил он. — Если он крадёт память, как мы можем этому противостоять?

— Яга сказала: держаться друг за друга, — ответила Василиса. — И она была права. Лес Забвения не всесилен. Он забирает только то, что человек отдаёт сам — если он теряет связь с собой и с теми, кто рядом, если он один в своих мыслях. Но если вы друг друга называете по именам, если напоминаете друг другу, кто вы и зачем идёте, — лес не сможет вас запутать. Ваша память станет вашей же бронёй.

— Значит, мы всё время будем говорить, — решил папа. — Просто говорить. Всё время. Называть друг друга по именам и вспоминать, кто мы и зачем.

— Да, — кивнула Василиса. — Говорить без остановки. Не молчать. Даже когда будет казаться, что говорить не о чем. Напоминайте друг другу всё, что у вас есть. Про тётю Надю, про дом, про Ладу, про Тихона, про Ягу. Вспоминайте всё. И ни на секунду не сбивайтесь.

— А ты, Василиса? — тихо спросила Таня. — Ты ведь тоже можешь забыть?

Кукла замерла. Несколько секунд она молчала, и в её глазах что-то потускнело.

— Легко, — сказала она просто. — Я тоже не защищена. Моя память не в теле. Она связана с моей душой. И если лес до неё доберётся — я забуду себя, забуду вас. И тогда у меня ничего не останется.

— Мы тебя не забудем, — твёрдо сказала Женя. — Слышишь? Мы не дадим тебе забыть.

— Спасибо, — сказала Василиса и, помолчав, добавила: — Тогда вперёд.

Клубок по-прежнему катился впереди. Путники двигались за ним. Сумерки сгущались, и уже через несколько минут они вышли на границу третьего леса.

Лес Забвения не встретил их ни шёпотом, ни туманом. Он встретил их тишиной. Такой тишиной, что казалось, будто звук здесь умирает, не успев родиться. Клубок выкатился на узкую тропу, поросшую седым мхом, и вдруг замер, будто наткнулся на невидимую стену.

— Дальше только пешком, — тихо сказала Василиса, выбираясь из рюкзака. — Клубок больше не помощник. Здесь каждый шаг — ваш.

Папа крепко взял Таню за руку, а Таня — Женю. Они вошли в лес, и сразу же деревья сомкнулись за их спинами, отрезав путь назад. Воздух был сладковатым, дурманящим, и с каждым вдохом мысли становились всё более ленивыми, тягучими, будто их окутывали ватой.

— Говорим, — напомнил папа. — Не молчим. Женя, как тебя зовут?

— Женя, — ответила она, удивляясь, зачем папа спрашивает такую очевидную вещь.

— А меня Таня, — сказала Таня, и голос её прозвучал неуверенно, будто она проверяла, правда ли это.

Они шли вперёд, называя друг друга по именам, вспоминая дом, маму, кота Барсика, русалку Ладу. Но с каждым шагом слова давались всё труднее. Лес будто высасывал из них память. Сначала пропали мелочи: Таня забыла, какого цвета был кот Барсик, как выглядела её любимая кружка, Женя не смогла вспомнить, что ела у Бабы-Яги. Потом начали стираться лица.

Папа остановился и посмотрел на девочек. В его глазах мелькнула растерянность.

— Девочки… — прошептал он. — А вы кто?

— Я… — Таня замолчала, чувствуя, как имя ускользает, как вода сквозь пальцы. — Я не помню. Я не помню, как меня зовут. А вы кто? — обратилась Таня к папе.

— Не знаю, — ответил папа.

Женя отцепилась от Таниной руки и спросила:

— Кто я и что я здесь делаю?

Она смотрела на сестру как на чужую.

Папа оглянулся по сторонам.

— Где мы? Зачем мы здесь? Почему?

— Я куда-то шёл, а куда — не помню, — сказал он. — Что здесь происходит? — Папа потёр лоб, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Мы шли к кому-то. К кому-то очень важному. Но я не помню, к кому.

Они стояли посреди леса, держась за руки, но уже не зная, кто они друг другу. В их глазах отражалась только пустота. Лес забрал всё: имена, лица, цели, даже страх. Осталась лишь смутная тревога и ощущение, что они потеряли что-то бесконечно дорогое.

Василиса в этот момент легла на землю и начала думать: почему я кукла, а они трое — люди? Василису тоже накрыла сила забвенья.

И тогда из-за деревьев показалась фигура. Маленький старичок, ростом с ребёнка, в одежде из мха и листьев, с бородой, похожей на спутанные корни, и глазами такими добрыми, что в них хотелось смотреть бесконечно. Он вышел на тропу, опираясь на палочку, и остановился, глядя на путников.

— Эх, — вздохнул он. — Опять Лес постарался. Ну ничего, ничего. Сейчас мы это исправим.

Он подошёл к папе, опустился перед ним на колени и заглянул в глаза.

— Иван Сергеевич, — сказал он мягко, но отчётливо. — Ты — отец. У тебя две дочери. Таня и Женя. Ты шёл к Кощею, чтобы спасти Василису. Вспоминай. Вспоминай, как ты держал их за руки.

Папа вздрогнул. В его глазах что-то дрогнуло, будто далёкий огонёк в темноте.

— Таня… — прошептал он. — Женя…

Старичок подошёл к девочкам. Он положил свою маленькую ладошку на лоб Тани.

— Таня, — позвал он. — Ты — старшая сестра. Ты всегда защищала Женю. Вспомни, как ты держала её за руку, когда было страшно. Вспомни Василису. Она ждёт тебя.

Таня медленно моргнула. В её глазах блеснула искра.

— Василиса… — едва слышно произнесла она.

Старичок улыбнулся и перешёл к Жене.

— Женя, — сказал он. — Ты — младшая. Ты боялась куклы, а потом полюбила её. Ты кричала папе про щуку в тумане. Вспомни. Ты справилась тогда. Справишься и сейчас.

Женя вздрогнула. По её щеке скатилась слеза — первая, настоящая, живая.

— Я… — прошептала она. — Я помню, я помню щуку.

Старичок выпрямился и посмотрел на Василису. Кукла лежала на земле, и её стеклянные глаза были тусклыми, почти безжизненными. Он поднял её бережно, как ребёнка, и прижал к груди.

— А ты, голубушка, — сказал он тихо. — Ты ведь не просто кукла. Ты — душа. И ты нужна им. Вспомни, Василиса. Вспомни, как ты нашла их на поляне. Как ты показала им лесных духов. Как они спасли тебя от колдуна. Вспомни, что ты — их друг.

Прошла минута. Другая. И вдруг глаза Василисы вспыхнули. Сначала слабо, потом всё ярче, пока в них снова не загорелся тот самый тёплый, живой свет.

— Таня, — прошептала она. — Женя. Папа.

Папа поднял голову. В его взгляде медленно проступало узнавание. Он смотрел на девочек, и в его глазах закипали слёзы.

— Мои… — выдохнул он. — Мои девочки.

Таня и Женя бросились к нему, обхватили его руками, и все трое заплакали — от облегчения, от страха, от того, что почти потеряли друг друга навсегда. Василиса, прижатая к груди старичка, смотрела на них, и её тряпичное лицо, казалось, светилось от счастья.

Старичок опустил куклу на землю и ласково погладил её по голове.

— Ну вот, — сказал он. — А вы говорите, Лес Забвения. Против памяти сердца он бессилен. А сердце у вас большое. Я это сразу понял, как только вы на тропу вышли. Хорошие вы люди. Добрые.

Папа поднялся, вытирая слёзы, и посмотрел на старичка с благодарностью.

— Кто вы? — спросил он. — Вы нас спасли.

— Боровичок я, — улыбнулся старичок. — Лесной дедушка. Дальше идите смело. Лес Забвения больше вас не тронет. Мне пришлось вам помочь, чтоб вы его одолели. Теперь ваша дорога чиста.

Он поклонился и, прежде чем исчезнуть среди деревьев, добавил:

— К Кощею идите на восток, и к закату будете у его терема. Только помните: он хоть и строгий, но справедливый. А вы, — он посмотрел на девочек и улыбнулся, — вы теперь не просто сёстры. Вы — команда. И это самое сильное волшебство на свете.

С этими словами он растворился в воздухе, будто его и не было. Только лёгкий запах мха и земляники остался на тропе.

Папа крепко обнял Таню и Женю, а Василиса забралась Тане на плечо и прижалась к её щеке.

— Идёмте, — сказала Василиса. — Кощей уже заждался нас.

И они пошли — втроём, держась за руки, с Василисой на плече. А Лес Забвения молчал, будто признал своё поражение. И в его тишине теперь слышалось не забвение, а что-то другое — тихая, добрая песня, которую пел им вслед старичок Боровичок. Песня о том, что память сердца сильнее любого колдовства.

И они шли вперёд, зная, что теперь справятся. Потому что они вместе. А вместе — они сила.

И они пошли вперёд, лес постепенно редел, уступая место широким полянам, залитым солнцем. Тишина Забвения осталась позади, а здесь снова пели птицы, пахло нагретой хвоей и земляникой. Казалось, сам мир освободился с ними и вздохнул с облегчением.

Папа шёл впереди, раздвигая ветки, но теперь он то и дело оглядывался, проверяя, здесь ли девочки. Таня несла Василису на плече, а Женя держалась за её руку. Клубок по-прежнему катился впереди, указывая путь на восток.

— Смотрите, — сказала вдруг Таня, останавливаясь. — Солнце уже высоко. Мы, оказывается, шли так долго.

Папа посмотрел на небо и кивнул. Он достал из кармана старый компас, но тут же убрал его обратно — здесь, в сказочном мире, стрелка вела себя странно. Вместо этого он взглянул на солнце и уверенно пошёл дальше.

Они шли ещё долго. Дорога вилась между холмами, поросшими густой травой, пересекала мелкие ручьи с прозрачной, ледяной водой и выводила на каменистые осыпи, где приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться.

К полудню они сделали привал у старого дуба. Папа развёл небольшой костёр, и они вскипятили воду в маленьком котелке, который нашёлся в его рюкзаке. Заварили травяной чай, который им дала Яга, и съели последние пироги.

— Как думаете, какой он, этот Кощей? — спросила Женя, откусывая пирог с капустой. — Неужели настоящий?

— Наверное, — ответила Таня. — Яга сказала, что он не злой. Просто строгий и любит загадки.

— И любит, когда его уважают, — добавил папа, прихлёбывая чай. — Значит, будем вежливыми. Поклонимся, подарим счёты, а дальше — как пойдёт.

Василиса, сидевшая на пеньке рядом с костром, тихо сказала:

— Он очень старый. Древнее, чем Яга. Он видел столько, что для него наши жизни — как один миг. Но он справедлив. И если он увидит, что мы пришли с добрым сердцем, он поможет.

После привала они двинулись дальше. Лес постепенно менялся: деревья становились всё выше, а трава под ногами — мягче. Иногда на пути попадались необычной формы камни, покрытые мхом.

Солнце начало клониться к западу, когда впереди, сквозь редеющие деревья, показалась огромная каменная стена. Она была сложена из гладких, отполированных ветром камней, и в ней не было ни ворот, ни дверей. Просто стена, уходящая вдаль, насколько хватало глаз.

— Это ещё не терем, — сказала Василиса. — Это его внешняя граница. Нам нужно идти вдоль неё, пока клубок не приведёт нас ко входу.

Они пошли вдоль стены. Она казалась бесконечной, но вскоре в ней появился просвет. Хотя нет, это был не вход, а всего лишь узкая расщелина, через которую пробивался тусклый свет. Клубок, не останавливаясь, юркнул туда. Пришлось идти за ним: папа впереди, за ним Таня с Василисой, а Женя замыкала шествие.

Стена сомкнулась за их спинами, и они оказались в длинном каменном коридоре. Здесь было прохладно и тихо, только шаги отдавались гулким эхом. Клубок катился ровно, но временами замедлялся, будто принюхивался к чему-то невидимому.

Солнце уже клонилось к закату, когда они наконец вышли к развилке. Клубок на секунду замер, будто раздумывая, а затем уверенно покатился вправо, в сторону густого ельника. Наверное, вспоминал дорогу.

— Он нас не обманывает? — тихо спросила Женя, оглядываясь по сторонам.

— Не должен, — ответила Василиса. — Баба-Яга плохого не даст. Просто дорога у Кощея хитрая: он не любит, когда к нему приходят непрошеными.

Они шли ещё долго. Тени становились всё длиннее, а воздух — свежее и прохладнее. Лес вокруг менялся: вместо привычных сосен и берёз всё чаще попадались вековые дубы с широкими, будто нахмуренными кронами. Под ногами хрустел сухой мох, и где-то вдалеке ухал филин.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда впереди показалась высокая каменная ограда. Она была увита плющом, а над ней возвышались остроконечные башни терема, подсвеченные последними лучами заката.

— Вот и пришли, — выдохнул папа, останавливаясь и вытирая лоб. — Только время позднее. Не выгонит нас Кощей-то?

— Выгонит, если неправильно попросим, — тихо сказала Василиса. — Но мы пришли с дарами. Он любит разные диковинные вещи.

Клубок подкатился к массивным воротам, сделанным из цельного дуба, и замер.