
Полная версия:
Космология вьетнамцев
Глава 16. Затмения: дракон, пожирающий светило
Затмение — это момент, когда привычный порядок неба нарушается, и вьетнамская традиция объясняет это нарушение не движением теней, а действием живого существа. Солнце или Луна исчезают не потому, что на них падает тень другого тела, а потому, что их проглатывают. Вьетнамское название солнечного затмения — «rồng nuốt mặt trời», дракон пожирает Солнце. Лунное затмение чаще связывают с медведем, который в мифологической системе является мужем обеих сестёр-светил: когда он «навещает» одну из них, светило исчезает с неба. Жаба также выступает поглотителем Луны в некоторых локальных версиях, что сближает вьетнамскую традицию с тайскими и иными юго-восточными вариантами, где лягушка или жаба глотает светило.
Эта схема объясняет не только сам факт затмения, но и его временность. Если светило проглочено, оно должно быть освобождено, и освобождение это происходит не само по себе. Люди вмешиваются. Они выходят на улицы с металлическими предметами — гонгами, тазами, подносами, ступками — и поднимают оглушительный шум. Медведь, дракон или жаба пугаются и отпускают проглоченное. Свет возвращается. Ритуал этот не является символическим действием в современном смысле. Он основан на вере в то, что затмение можно прекратить, если вести себя достаточно громко, и что молчание в этот момент было бы равносильно согласию на потерю светила.
Сравнительное изучение затменных мифов народов Вьетнама и Юго-Восточной Азии выявляет устойчивый набор мотивов. Исследование, посвящённое этой теме, фиксирует девять вьетнамских версий и четыре версии из соседних стран, и во всех них присутствуют два ключевых элемента: мотив поглощения светила живым существом и мотив шума, заставляющего поглотителя отпустить добычу. Различие между версиями касается главным образом того, кто именно выступает поглотителем. У вьетов это чаще медведь или дракон. У тхайских народов — жаба. У некоторых горных групп — собака, пытающаяся проглотить Солнце или Луну. У кхмеров — демон Раху, заимствованный из индийской традиции, где бессмертная голова асуры время от времени хватает светила.
Вьетнамская традиция не знает Раху в его индийской форме, но знает функционального эквивалента — существо, которое хватает, но не может удержать. Это принципиально. Затмение в этой системе не является предвестием конца. Оно является эпизодом в продолжающейся борьбе, исход которой предрешён, но не гарантирован автоматически. Светило возвращается потому, что люди помогают ему вернуться, а не потому, что так устроены небесные законы. Каждый раз это небольшое усилие, каждый раз это победа, которая могла бы и не состояться.
Показательно, что в некоторых версиях поглотителем выступает не одно существо, а пара или группа. Вьетнамские предания о сёстрах-светилах и медведе, который является их общим мужем, придают затмению характер не космической катастрофы, а семейного конфликта, последствия которого отражаются на всём мире. Медведь не враждебен светилам. Он связан с ними узами, которые невозможно разорвать. Его «посещения» — это не акты агрессии, а проявления той же связи, которая делает возможным существование мира. Затмение, таким образом, оказывается не нарушением порядка, а его обратной стороной: то, что соединяет, может и закрывать, и человек, наблюдающий это, оказывается свидетелем интимного процесса, к которому он не должен быть допущен.
Шум, который поднимают люди, имеет и другой смысл. Он не только пугает поглотителя, но и восстанавливает границу между людьми и небесными силами. Затмение — момент, когда эта граница истончается, когда небесное вторгается в земное слишком явно. Шум возвращает вещам их места. Люди не могут предотвратить затмение, но они могут напомнить миру, что они существуют, что они наблюдают, что они не согласны с тем, что происходит. Это не молитва и не жертвоприношение. Это протест, выраженный в звуке.
Вьетнамская космология не разработала теории теней, которая объясняла бы затмения механически. Тень Земли на Луне или Луны на Солнце не фигурирует в народных объяснениях. Причина этого не в недостатке наблюдательности. Вьетнамские наблюдатели неба замечали закономерности затмений, особенно лунных, и придворные астрономы вели их учёт. Но учёт — это одно, а объяснение — другое. Народная традиция объясняла затмение через действие, а не через геометрию, потому что действие имеет смысл, а геометрия — нет. Человеку, чья жизнь зависит от света, важно знать не то, как именно устроено перекрытие, а то, кто и зачем забрал свет и как его вернуть.
Эта логика сохраняется и в тех случаях, когда затмение предсказано. Даже если придворный астроном знал, что затмение произойдёт в определённый день, люди всё равно выходили на улицы с гонгами. Предсказание не отменяло необходимости действия. Оно лишь подтверждало, что порядок мира подчинён закономерностям, которые можно постичь, но не отменяло того факта, что этот порядок поддерживается усилием. Знание и действие сосуществовали, не исключая друг друга.
Связь затмений с представлениями о времени заслуживает отдельного внимания. Затмение — это разрыв в регулярности, вторжение события в цикл. Календарь предсказывает фазы Луны, но затмение всегда приходит как нечто особенное, даже если оно предсказано. В традиционном сознании затмение маркирует время, делает его запоминающимся. Люди помнят, что в год такого-то затмения произошло такое-то событие. Затмение становится точкой отсчёта, узлом, к которому привязываются другие воспоминания. Космология здесь смыкается с историей: небесное событие становится земной датой.
Вьетнамская традиция не рассматривает затмение как моральное предзнаменование в том смысле, в каком его рассматривала китайская астрология, где затмение могло указывать на небесное неодобрение правителя. Для вьетнамского крестьянина затмение — это прежде всего угроза свету, а не знак политической нестабильности. Угроза эта устраняется шумом, а не молитвой и не постом. Реакция на затмение в этой системе практична, почти технична: делай то, что нужно делать, и свет вернётся. Это не религия в строгом смысле, а навык, передаваемый от поколения к поколению вместе с другими навыками выживания.
Глава 17. Двенадцать месяцев и двенадцать духов: годовой круг
Годовой круг вьетнамского календаря не был простым чередованием месяцев, отсчитываемых по фазам Луны. За каждым месяцем стоял дух, за каждым сезоном — сила, и весь год представлял собой не ленту времени, а замкнутое кольцо, по которому двигались божества, люди и урожаи. Двенадцать месяцев соответствовали двенадцати духам, и каждый дух имел свой характер, свои требования и свою власть над той частью природы, которая в этот период определяла жизнь. Земледелец, знающий, какой дух вступил в силу, знал, что можно делать, а чего нельзя, и это знание было не менее важным, чем знание фаз Луны.
Двенадцатеричный цикл во вьетнамской традиции строился на сочетании небесных стволов и земных ветвей, заимствованных из китайской системы, но наполненных местным содержанием. Каждый год получал имя животного, и каждое животное обладало набором качеств, которые, как считалось, передавались людям, родившимся в этот год. Вьетнамский цикл отличается от китайского одной существенной деталью: место Кролика в нём занимает Кот. Причина этой замены, вероятно, лежит в фонетической близости древнекитайских названий этих животных, но результат оказался значимым: Кот — существо, полезное в борьбе с грызунами на залитых водой рисовых полях, тогда как Кролик для вьетнамского крестьянина оставался животным далёким и малознакомым. Календарь, таким образом, приспосабливался к реальности той земли, на которой он применялся.
Но двенадцать месяцев года — это не то же самое, что двенадцать лет цикла. Месяцы управлялись духами иного порядка. В традиционных представлениях каждый месяц имел своего покровителя, и эти покровители выстраивались в иерархию, отражающую сельскохозяйственный цикл. Месяцы, благоприятные для посева, находились под властью духов воды и земли. Месяцы жатвы — под властью духов огня и ветра. Месяцы, когда поля отдыхали, были временем духов предков, которые нуждались в поминовении и жертвах. Эта схема не была строгой догмой, и в разных местностях она варьировалась, но общий принцип оставался неизменным: время не однородно, каждый его отрезок имеет качество, и это качество определяется тем, кто им управляет.
Мыонгский календарь сохранил более архаичную версию этой системы. В нём двенадцать бамбуковых пластин соответствуют двенадцати месяцам, и на каждой пластине вырезаны символы, обозначающие не только дни, но и характер месяца в целом. Некоторые месяцы помечены как «пустые», и в эти периоды не следует начинать новые дела. Другие отмечены как благоприятные для рыбной ловли или для строительства. Эта разметка отражает не астрономические закономерности, а накопленный опыт поколений, зафиксированный в символической форме. Календарь здесь — не инструмент предсказания, а инструмент ориентации, и его ценность определяется не точностью астрономических расчётов, а практической пользой для общины.
Связь месяцев с духами проявлялась и в ритуальной практике. В определённые дни месяца совершались обряды, адресованные конкретным духам, и пропуск этих обрядов считался опасным. Духи не были злокозненными существами, которых нужно умилостивлять. Они были силами, поддерживающими порядок, и их благосклонность обеспечивалась своевременным признанием их власти. Человек, соблюдающий календарь, жил в согласии с миром. Человек, нарушающий его, рисковал урожаем, здоровьем и самой жизнью. Это не моральная система, а практическая: духи не наказывают за грехи, они просто перестают помогать тем, кто их игнорирует.
Официальный вьетнамский календарь, составлявшийся при дворе, не отменял эту народную систему, но существовал параллельно с ней. Придворные астрономы рассчитывали даты праздников и церемоний, связанных с государственными культами. Народный календарь регулировал повседневную жизнь деревни. Эти две системы могли расходиться в деталях, и расхождения не воспринимались как ошибка. Каждая из них была верна в своей области: одна — для отношений с государством и небесными силами, другая — для отношений с землёй и её духами.
Годовой круг завершался и начинался снова, и в этом повторении не было ничего утомительного. Каждый год был новым, потому что духи приходили вновь, но приходили они иначе, с новыми требованиями и новыми дарами. Крестьянин, встречающий Новый год, не просто отмечал смену дат. Он вступал в новый цикл отношений с силами, которые управляли его миром, и эти отношения нужно было выстраивать заново. Календарь давал ему карту этих отношений, но пройти по этой карте он должен был сам.
Двенадцать месяцев, двенадцать духов, двенадцать животных — эта числовая симметрия не была случайной. Она отражала представление о том, что мир устроен по принципу повторяющихся циклов, и каждый цикл имеет свою внутреннюю структуру. Нарушение структуры вело к хаосу, восстановление — к порядку. Год был не просто единицей измерения времени, а моделью космоса, в которой каждый элемент занимал своё место и выполнял свою функцию.
Глава 18. Смена эпох: представления о циклах времени
Представление о том, что время движется не по прямой, а по кругу, было для вьетнамской традиции настолько самоочевидным, что не требовало доказательств. Круг времени замыкался не в одном масштабе, а сразу в нескольких: сутки, месяц, год, жизнь человека, династический цикл, космическая эпоха. Каждый из этих кругов имел свою длину, но все они подчинялись одному принципу — завершение одного оборота открывает следующий, и в этом повторении нет ничего унизительного, потому что каждое повторение приносит с собой обновление.
Самый наглядный из этих кругов — шестидесятилетний цикл, известный как «lục thập hoa giáp». Он образуется соединением десяти небесных стволов (Thiên Can) с двенадцатью земными ветвями (Địa Chi). Десять стволов — Giáp, Ất, Bính, Đinh, Mậu, Kỷ, Canh, Tân, Nhâm, Quý. Двенадцать ветвей — Tý, Sửu, Dần, Mão, Thìn, Tỵ, Ngọ, Mùi, Thân, Dậu, Tuất, Hợi. Поскольку наименьшее общее кратное десяти и двенадцати равно шестидесяти, одна и та же комбинация ствола и ветви повторяется ровно через шестьдесят лет. Для вьетнамца шестьдесят лет — не просто круглая дата, а завершённый оборот времени, после которого начинается новый цикл жизни. Традиция праздновать долголетие (mừng thọ) начинается именно с шестидесяти, потому что до этого рубежа человек ещё не прошёл полный круг.
Астрономическое обоснование этого цикла, которое приводит исследователь Нгуен Кыонг, связывает его с движением пяти видимых невооружённым глазом планет — Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна. Наблюдатели древности заметили, что примерно через шестьдесят лет эти планеты возвращаются на почти те же позиции на небе, которые занимали в начале цикла. Особое значение придавалось переходу от года Quý Hợi к году Giáp Tý, когда, как считалось, все пять планет сходятся в одном направлении. Это объяснение остаётся предметом дискуссии среди исследователей календарей, но сам факт его существования показателен: вьетнамская традиция искала подтверждение своего счёта времени не в откровении, а в наблюдении за небом.
Однако шестидесятилетний цикл — не единственный и не самый глубокий уровень цикличности. Мыонгский эпос сохранил представление о времени, в котором творение и разрушение чередуются, как вдох и выдох. Исследователи, изучающие «Mo Mường», отмечают, что миф о великом потопе (đại hồng thủy) занимает в нём место не катастрофы, а порога между эпохами. Потоп не уничтожает мир окончательно. Он смывает то, что должно быть смыто, и оставляет то, из чего можно начать заново. В культуре мыонгов потоп воспринимается одновременно как память о геологическом прошлом — о подъёме вод, затопивших земли древней культуры Хоабинь, — и как модель обновления мира. Вода, которая пришла и ушла, оставила после себя не пустоту, а возможность нового начала.
Эта двойственность — разрушение как условие обновления — пронизывает вьетнамские представления о смене эпох. Династии приходят и уходят, но страна остаётся. Короли сменяют друг друга, но мандат Неба, который они получают, не принадлежит им лично. Он принадлежит тому порядку, который они обязаны поддерживать. Когда порядок нарушается, мандат переходит к другому. Эта идея, заимствованная из китайской политической мысли, во вьетнамском контексте приобрела космологическое звучание: смена династии — не просто политическое событие, а момент, когда небесный цикл завершает один оборот и начинает следующий.
В народной традиции цикличность времени ощущалась не через абстрактные схемы, а через повседневный опыт. Рисовое поле, которое отдыхает после урожая и снова принимает семя. Река, которая разливается и отступает. Луна, которая умирает и рождается. Человек, который умирает и возвращается в другом поколении. Всё это — проявления одного и того же закона, и календарь был инструментом, позволяющим жить в согласии с этим законом, а не против него.
Показательно, что вьетнамская традиция не знает единой даты начала мира. Мир не был создан в определённый год, и он не будет уничтожен в определённый год. Он существует в режиме постоянного чередования фаз, и каждая фаза имеет свою длительность, которая не исчисляется человеческими мерами. Это отличает вьетнамскую космологию от систем, где история мира делится на эпохи с чёткими границами — от сотворения до грехопадения, от грехопадения до спасения, от спасения до конца. Здесь нет драмы с началом и финалом. Есть ритм, который продолжается.
Шестидесятилетний цикл, потоп как порог обновления, смена династий как космическое событие — все эти уровни цикличности сосуществуют, не противореча друг другу. Человек живёт одновременно в нескольких кругах времени: в круге своего года, в круге своей жизни, в круге жизни своего народа. И задача человека — не вырваться из этих кругов, а найти в них своё место, соответствующее его природе и его моменту. Время не враг, которого нужно победить. Оно — среда, в которой можно жить правильно или неправильно, и календарь был картой, помогающей выбрать правильный путь.
Глава 19. Земля: форма, опора и границы обитаемого мира
Форма земли в вьетнамской традиции никогда не была предметом отвлечённой геометрии. Вопрос о том, на чём стоит земля и где проходят её края, задавался не из праздного любопытства, а из практической необходимости: человеку нужно было знать, где заканчивается пространство, в котором действуют привычные законы, и начинается то, что этим законам не подчиняется. Ответы на этот вопрос вьетнамская традиция давала разные, и в их разнообразии отражалась не путаница, а многослойность самой культуры, в которой архаические представления сосуществовали с учёными заимствованиями, не вытесняя друг друга.
Наиболее архаичный слой, сохранённый мыонгским эпосом и народной памятью, представляет землю как диск или плоскость, покоящуюся на опорах. Эти опоры не всегда названы прямо, но их присутствие угадывается в историях о том, как земля чуть не упала, когда одна из них подломилась. В некоторых версиях опорами служат огромные змеи или драконы, движение которых вызывает землетрясения. В других — бык или буйвол, держащий землю на рогах; когда он устаёт и перекладывает ношу с одного рога на другой, почва колеблется. Эти образы не являются уникальными для Вьетнама, но их устойчивость в местной традиции указывает на то, что земля мыслилась не как самодостаточное тело, а как объект, который кто-то держит.
Более разработанная модель, зафиксированная в учёных текстах эпохи Нгуенов, представляет землю как желток внутри небесной скорлупы. Эта модель, как уже говорилось, имела политическое измерение, но её космологическое содержание не сводится к политике. Желток находится в центре, и это положение не является привилегией, а является функцией. Центр нужен для того, чтобы скорлупа имела точку отсчёта, чтобы движение светил по внутренней поверхности неба было упорядоченным. Земля в этой схеме не просто место обитания людей. Она — ось, относительно которой разворачивается вся небесная механика.
Границы обитаемого мира в этой системе совпадают с границами небесной скорлупы. За её пределами ничего нет, и это «ничего» не является пустотой в современном смысле. Это отсутствие пространства, отсутствие условий для существования. Вьетнамская традиция не знает бесконечной Вселенной, в которой земля была бы одной из бесчисленных планет. Она знает замкнутый мир, имеющий форму и предел, и этот предел воспринимается не как ограничение, а как условие. Мир конечен, потому что конечность есть условие порядка. Бесконечность была бы хаосом.
Влияние китайской космологии на вьетнамские представления о форме земли было значительным, но не абсолютным. Китайская традиция знала и модель «небо круглое, земля квадратная», и представление о земле как о колеснице или повозке, и идею мировых опор. Вьетнамские книжники, получившие конфуцианское образование, были знакомы с этими моделями и использовали их в своих сочинениях. Но народная традиция сохранила и то, что не вошло в учёные трактаты: землю как живое тело, которое дышит, рожает и иногда содрогается. Это тело не было абстракцией. Оно ощущалось в каждом шаге по влажной почве дельты, в каждом подъёме на каменистый склон, в каждом разливе реки, который мог унести или накормить.
Показательно, что вьетнамская традиция не разработала детальной теории того, что находится под землёй. Подземный мир упоминается в связи с духами и умершими, но его структура не описывается с той тщательностью, с какой описывается небесная иерархия. Причина этого, вероятно, в том, что подземный мир не был предметом повседневного опыта в той же мере, в какой им было небо. Небо видели каждый день. Под землёй бывали только те, кто умирал, и они не возвращались, чтобы рассказать. То, что находится внизу, оставалось областью догадок и ритуальных предписаний, а не космологических построений.
Земля в вьетнамской космологии не является пассивной материей, ожидающей, пока её засеют или застроят. Она обладает собственной волей, которая проявляется в урожае или его отсутствии, в землетрясениях, в оползнях, в неожиданных изменениях русла рек. Человек может договариваться с этой волей через ритуалы и правильное поведение, но не может её отменить. Земля не подчиняется человеку. Она его терпит, пока он соблюдает условия совместного существования.
Эта модель имеет следствие, которое может показаться неожиданным для современного читателя. Если земля конечна и имеет границы, то и человеческая история конечна в пространственном смысле. Она не может расширяться бесконечно, потому что расширяться некуда. Вьетнамская традиция не знает идеи бесконечного прогресса или бесконечного роста. Она знает идею правильного использования того, что есть в пределах скорлупы. Это не консерватизм и не отсутствие воображения. Это признание того, что мир устроен определённым образом, и задача человека — жить в этом устройстве, а не перестраивать его по собственному усмотрению.
Космологический смысл земли раскрывается в полной мере в её отношении к воде. Земля и вода не просто соседствуют. Они определяют друг друга. Земля имеет форму только потому, что вода омывает её границы. Вода имеет русло только потому, что земля его образует. Вместе они создают пространство, в котором возможна жизнь. Без земли вода была бы бесформенным океаном. Без воды земля была бы бесплодной пустыней. Вьетнамская традиция не выбирает между ними. Она признаёт их взаимную необходимость и строит космологию на этом признании.
Глава 20. Вода первичная и вода текущая: реки, моря и подземные потоки
Вода во вьетнамской космологии не имеет единственного образа. Она является сразу несколькими сущностями, которые не смешиваются, но и не существуют порознь. Первичная вода — та, что была до разделения неба и земли, та, из которой поднялась суша и в которую она в конце концов вернётся. Текущая вода — реки, ручьи, муссонные дожди — та, что поддерживает жизнь здесь и сейчас. Подземные воды — течения, скрытые под землёй, которые питают колодцы и родники и которые в традиционном сознании связывались с дыханием самой земли. Между этими тремя водами нет иерархии. Есть последовательность: первичная вода породила всё, текущая вода поддерживает всё, подземная вода связывает верхнее и нижнее, не давая миру распасться на части.
Мыонгский эпос «Đẻ đất đẻ nước» начинает повествование с состояния, которое можно назвать только водным хаосом. В версии, зафиксированной исследователями, говорится: «В давние времена, в прежней жизни, под землёй ещё не было земли, на небе ещё не было неба, на небе ещё не было красных звёзд, под землёй ещё не было зелёной травы». Мир ещё не разделился, и то, что предшествует разделению, есть не пустота и не тьма, а неразличённая полнота, в которой вода является и первым, и последним элементом. Потоп, о котором повествует эпос, — не катастрофа, а состояние, из которого постепенно выступает суша. Вода уходит, но не исчезает. Она становится реками, морями, источниками, и в этом смысле первичная вода не уступает место текущей, а превращается в неё.
Разделение воды на пресную и солёную в этой системе не является изначальным. Оно возникает позже, когда море отделяется от суши и приобретает собственную природу. Вьетнамская народная традиция объясняет солёность моря по-разному: слёзами духов, памятью о первом океане, солью, поднятой со дна драконом. Общим во всех версиях является одно: солёная вода принадлежит иному миру, тому, который старше земли и который не подчиняется её законам. Пресная вода — вода земли, вода риса, вода человека. Граница между ними проходит там, где река встречается с морем, и эта граница видима: полоса мутной пресной воды среди солёной зелени. Рыба, живущая в пресной воде, не уходит в море. Морская рыба не поднимается в реку. Каждая вода имеет своих обитателей, и это разделение поддерживается тем же принципом, который разделил сто сыновей на две половины.
Подземные воды в традиционных представлениях не отделены от наземных непроницаемой границей. Они сообщаются, и это сообщение ощущается в колодцах, которые не пересыхают даже в сухой сезон, в родниках, бьющих из склонов, в реках, которые не иссякают, хотя дожди прекратились. Вьетнамская традиция не знает гидрологии в современном смысле, но она знает, что вода движется не только по поверхности. Она движется и внутри земли, и это внутреннее движение связывает горы с морем, верховья с низовьями, прошлое с настоящим. Река, текущая с гор, не просто стекает вниз. Она возвращается к тому истоку, из которого когда-то вышла земля.
Связь воды с землёй в этой системе не является отношением противоположностей. Вода и земля — не враги, а супруги, и их брак порождает всё, что существует. Земля без воды бесплодна. Вода без земли бесформенна. Вместе они создают пространство, в котором возможна жизнь. Это не философская абстракция, а повседневный опыт крестьянина дельты Красной реки, который знает, что его поле существует только потому, что река приносит ил, а ил держится только потому, что дамбы не дают воде унести его обратно в море. Равновесие между водой и землёй не установлено раз и навсегда. Оно поддерживается трудом, ритуалом и вниманием, и каждый год оно может быть нарушено.

