Читать книгу Космология вьетнамцев (VUS HAAR) онлайн бесплатно на Bookz
Космология вьетнамцев
Космология вьетнамцев
Оценить:

4

Полная версия:

Космология вьетнамцев

VUS HAAR

Космология вьетнамцев

Пролог

Книга о космологии начинается не с неба. Она начинается с земли — с той почвы, которая кормила, с той воды, которая поила, с того воздуха, который был влажен и тяжёл, как дыхание рисового поля перед грозой. Прежде чем вьетнамец поднял глаза к звёздам, он опустил их долу, к илистому дну, к корням бамбука, к следам тигра на влажной глине. И только потом, связав одно с другим, он выстроил свой космос — не как умозрительную схему, а как продолжение повседневного опыта, где небо и земля не противостоят друг другу, но вступают в брак, где река имеет душу, а гора — характер.

В европейской традиции космология почти всегда начинается с акта творения: есть Творец, есть слово, есть отделение света от тьмы. Во вьетнамском видении мира всё иначе. Мир не был создан кем-то извне. Он разделился, как клетка, как побег бамбука, выходящий из корневища. Исследователь традиционных вьетнамских представлений о Вселенной отмечал: для вьетнамца мир и жизнь имеют своим истоком не акт творения, приходящий извне, а разделение, расщепление, дифференциацию тотального единства; этот акт порождения — сама природа, он универсален, и, как мир не имеет начала и конца, так и жизнь не имеет ни начала, ни конца, всё есть лишь состояние постоянное и одновременно изменчивое, и вечна только эта вечная изменчивость. В этой фразе — ключ ко всей книге. Не сотворение, а разделение. Не Творец, а процесс. Не догма, а дыхание.

Вьетнамское слово «Trời» — Небо — означает не просто физическую протяжённость над головой. Это активная божественная сила, высшая в иерархии, но не единственная. Западная мысль привыкла искать за явлениями первопричину, личностное существо, некий первичный двигатель. Вьетнамская мысль остановилась раньше — на констатации силы, на признании мощи, не требующей объяснения через личность. Небо действует, Небо проявляет волю, Небо карает и милует, но оно не есть Личность в том смысле, в каком Личностью является Яхве или Аллах. Это скорее порядок, чем правитель; скорее закон, чем законодатель. И рядом с Небом стоит Земля — «Đất» — не как пассивная материя, но как воспринимающее начало, как лоно, как то, что принимает семя и рождает. Брак Неба и Земли — не метафора, а космологическая необходимость: без соединения этих двух начал ничто не может умножиться, ничто не может жить.

Эта структура — Небо, Земля, Человек — не просто триада, знакомая любому читателю китайской классики. Вьетнамский вариант имеет свою особенность: человек здесь не просто «третья сила», соединяющая небо и землю. Человек — потомок дракона и феи, существо двойной природы, несущее в себе и водную глубину, и горную высоту. Лак Лонг Куан, повелитель драконов, и Âu Cơ, горная фея, породили сто сыновей. Пятьдесят ушли с отцом в море, пятьдесят остались с матерью на земле. Это разделение не трагедия, не грехопадение, не изгнание из рая. Это космологический акт: мир структурируется через разделение, через распределение функций, через признание того, что полнота достигается не в единстве, а в правильном соотношении частей. Вьетнамская космология не стремится к слиянию. Она стремится к гармонии — а гармония предполагает различие.

Исследователи мифов мыонгов, родственного вьетам народа, чья эпическая традиция сохранила пласты, утраченные в равнинной культуре, отмечают характерную черту: вьетнамские космогонические тексты строятся на парных отношениях — «небо–земля», «вода–дракон», «земля–человек», «животное–человек» — и подчёркивают не результат, а процесс, не итог, а становление. Это принципиально. Космология вьетнамцев — не ответ на вопрос «как всё устроено в конечном счёте», а описание того, как всё продолжает устраиваться, как продолжается разделение и соединение, как вода и земля до сих пор находят друг друга, как небо до сих пор оплодотворяет почву дождём.

Письменная фиксация этой традиции — отдельная история, полная лакун и утрат. Тысячелетнее китайское господство, начавшееся во II веке до нашей эры, сделало своё дело: многие архаические пласты вьетнамской культуры были вытеснены или растворены в конфуцианской учёности. То, что сохранилось, сохранилось часто не в официальных хрониках, а в устной передаче, в обрядах, в поэтических формах, которые не поддавались прямому переписыванию. Мыонгский эпос «Рождение земли и воды» — «Đẻ đất đẻ nước» — дошёл до нас в семи или восьми версиях, от восьми тысяч до шестнадцати тысяч стихотворных строк, и до сих пор исполняется шаманами на похоронах, чтобы напомнить умершему о его происхождении прежде, чем он окончательно перейдёт в иной мир. Это не книга, которую читают. Это книга, которую поют над телом, чтобы смерть не стала разрывом, но осталась частью того же процесса разделения и воссоединения, который начался с первого разделения неба и земли.

В этой книге речь пойдёт о том, как вьетнамцы видели звёзды и планеты, как объясняли затмения и фазы Луны, откуда, по их представлениям, взялись ветер, дождь, гром и молния, почему море солёное, а реки пресные, что происходит с человеком после смерти и что будет, когда мир закончится. Но всё это будет не перечислением мифологических сюжетов, а попыткой понять внутреннюю логику той космологии, которая не нуждается в Творце, потому что мир сам есть непрерывное творчество; которая не боится конца, потому что конец есть лишь фаза цикла; которая не отделяет человека от природы, потому что человек — плоть от плоти воды и земли, дракона и феи, моря и горы.

Западный читатель, привыкший к Библии, к «В начале сотворил Бог небо и землю», может почувствовать в этой книге непривычную свободу. Здесь нет начала, потому что не было ничего до начала. Здесь нет грехопадения, потому что не было состояния совершенной невинности, из которого можно было бы пасть. Здесь есть мир, который дышит, разделяется, соединяется и продолжается — в рисовом зёрнышке, в полёте дракона над водами, в дыме благовоний, поднимающемся к Небу, которое не есть личность, но которое слышит.

Глава 1. Земля красного демона: ареал расселения и природная среда древних вьетов

Прежде чем говорить о небе, следует сказать о той земле, с которой это небо созерцали. Вьетнамская космология выросла не в пустыне, где горизонт чист и взгляд беспрепятственно уходит в бесконечность, и не в степи, где небо опрокинуто над плоским кругом. Она выросла в стране, где горизонт закрыт горами, где воздух влажен настолько, что дышать — значит пить воду, где реки меняют русло каждый сезон, а море иногда приходит на рисовые поля и остаётся там надолго. Ландшафт здесь не фон для мифологии, а её активный участник. Гора и вода — не два пейзажных элемента, а две силы, находящиеся в состоянии непрекращающегося переговоров, и результат этих переговоров определяет, будет ли у людей урожай, будет ли у царей мандат, будет ли у мира порядок.

Древняя территория расселения вьетов — предков современного вьетнамского народа — охватывала не только дельту Красной реки, но и обширные предгорья, примыкающие к ней с запада и севера, и полосу прибрежных низин, тянущуюся вдоль моря к югу. Это была зона контактов, а не изоляции. С севера на протяжении веков приходило влияние китайской цивилизации — сначала как культурный импульс, затем как военная и административная сила. С запада и юго-запада жили народы, говорившие на родственных австроазиатских языках, чьи обычаи и верования сохранили пласты, утраченные в равнинной вьетской культуре. Именно это соседство оказалось бесценным для понимания вьетнамской космологии: то, что в официальной традиции было сглажено конфуцианской учёностью или вовсе вытеснено, сохранилось в ритуальной практике горных народов, в частности мыонгов, чей эпос «Рождение Земли и Воды» донёс до наших дней архаические представления о происхождении мира, восходящие к эпохе вьетско-мыонгского единства.

Природная среда, в которой формировались эти представления, определялась муссонным ритмом. Год делился не на четыре сезона в европейском смысле, а на два больших периода — сухой и влажный, и граница между ними была не календарной датой, а поведением неба. Приход муссона означал не просто дожди, а начало сельскохозяйственного года, начало жизни. Отсутствие муссона означало голод. Эта зависимость от небесной влаги породила космологию, в которой вода — не одна из стихий наравне с другими, а первооснова, источник и условие существования. В мыонгском эпосе «рождение Воды» — не менее важный акт, чем «рождение Земли», и само понятие страны передаётся сочетанием слов «земля» и «вода». Страна — это не территория, ограниченная границей, а соединение двух начал, без которых она не существует.

Дельта Красной реки, колыбель вьетской государственности, представляла собой в древности не сплошную равнину, а мозаику приподнятых участков, болот, стариц и проток. Река меняла русло, оставляла наносы, создавала новые острова и размывала старые. Человек здесь не мог позволить себе рассматривать землю как нечто стабильное и неизменное. Земля была процессом. Это ощущение текучести, зыбкости границ между сушей и водой пронизывает вьетнамские космогонические тексты: разделение земли и воды не было однократным актом, оно продолжается, и результата этого процесса никто не может гарантировать навсегда. Вода всегда готова вернуться.

Горы, окаймляющие дельту с запада и севера, играли в этой картине мира роль противоположного полюса. Если вода — это текучее, женское, принимающее начало, то гора — начало устойчивое, оформленное, удерживающее. Не случайно вьетнамский этногенетический миф называет матерью народа горную фею, а отцом — повелителя драконов, обитателя вод. Âu Cơ принадлежит горе, Лак Лонг Куан — морю, и их потомки распределяются между этими двумя областями не по выбору, а по природной необходимости. Пятьдесят сыновей уходят с отцом вниз, к воде, пятьдесят остаются с матерью в горах. Это не разделение народа на «лучшую» и «худшую» половину, а признание того, что мир держится на равновесии двух начал, и каждое из них должно иметь своих людей, своих духов, своих правителей.

Исследователи мифов народов Индокитая отмечали, что космология горных народов Вьетнама строится вокруг идеи утраченного единства неба и земли. Жак Дурн, изучавший этносы Центрального нагорья, описывал их картину мира как семиуровневую структуру: три неба, три подземных мира и земля людей посередине, а творение мира неразрывно связано с появлением риса, зёрен, принесённых из глубин земли муравьями. Эта деталь существенна. Для земледельца рис — не просто продукт, а материальная основа космоса. Мир, в котором нет риса, не может считаться сотворённым до конца. И разрыв между небом и землёй, о котором говорят эти мифы, — не метафизическая катастрофа, а нарушение того порядка, при котором божественное и человеческое могли сообщаться напрямую. Причина разрыва обычно связана с человеческой ошибкой или нарушением запрета, и это придаёт космологии динамический характер: мир не просто устроен определённым образом, он находится в состоянии последствий давнего нарушения, и это состояние ощущается как ностальгия по утраченной полноте.

Для вьетской традиции, однако, более характерен не мотив утраты, а мотив продолжающегося разделения. Мир не распался однажды и навсегда, он продолжает разделяться и воссоединяться в новых формах. Река разливается и отступает, гора остаётся, но подмывается водой, море наступает на сушу и отступает. Космология вьетнамцев — это не учение о статичной структуре, а описание ритма, в котором земля и вода попеременно берут верх, но никогда не побеждают окончательно. Именно этот ритм, а не сотворение из ничего, лежит в основе их представлений о времени, о богах и о судьбе человека.

Письменные источники, из которых можно почерпнуть сведения об этих древнейших пластах, немногочисленны и фрагментарны. Китайские хроники, фиксировавшие историю южных земель, передают вьетнамские предания в искажённом или упрощённом виде. Первые собственно вьетнамские тексты, такие как «Линь Нам тить куай», составленные в XIV–XV веках, опираются на устную традицию, но перерабатывают её в духе конфуцианской моралистики. Тем ценнее свидетельства живой ритуальной практики, сохранившиеся у мыонгов — народа, который говорил на языке, родственном вьетнамскому, но оставался бесписьменным вплоть до XX века, и потому его эпическая традиция не подверглась той литературной обработке, которая постигла вьетские мифы. Мыонгский эпос «Đẻ đất đẻ nước» — «Рождение Земли и Воды» — исполняется шаманами на похоронах, и его назначение — напомнить душе умершего о её происхождении прежде, чем она окончательно уйдёт в иной мир. Это космология, которая не рассказывается для развлечения и не изучается в школе. Она произносится над телом, чтобы смерть не стала окончательным разрывом, но осталась частью того же процесса разделения и соединения, который начался с первого разделения неба и земли. Исследователи насчитывают от семи до восьми версий эпоса, самая короткая из которых содержит восемь тысяч стихотворных строк, а самая длинная — шестнадцать тысяч, причём каждая местность хранит собственный вариант, отличающийся деталями, но сохраняющий общий строй.

Территория, на которой формировалась эта традиция, была не только географическим, но и климатическим пространством. Влажность, жара, обилие воды и постоянная угроза наводнений создали особый телесный опыт восприятия мира. Погода здесь не обсуждается как тема для светской беседы, она ощущается как давление на тело, как сила, определяющая поведение, как то, что формирует представление о месте и о его границах. Вьетнамская элита XIX века, как показывают исследования, мыслила космос в форме яйца: твёрдая скорлупа неба снаружи, земля как желток в центре, и это представление было не отвлечённой схемой, а способом определить своё положение относительно Китая и утвердить собственную легитимность. Но за этой учёной моделью стоял гораздо более древний и телесный опыт: небо, которое давит, когда жарко, и разверзается, когда приходит муссон; земля, которая держит, но может уйти из-под ног; вода, которая приходит и уходит по своим законам, не спрашивая человека.

Земля красного демона — это не поэтическая метафора. Красная река несёт ил красноватого оттенка, и дельта, которую она создала, обязана своим плодородием именно этому илу. Но тот же ил забивает каналы, поднимает дно, заставляет реку менять русло и искать новый путь к морю. Человек, живущий на этой земле, вынужден постоянно договариваться с рекой: строить дамбы, рыть каналы, отступать, возвращаться. В этой борьбе нет окончательной победы, и космология, выросшая из такого опыта, не могла быть космологией окончательного порядка. Она должна была быть космологией процесса, равновесия, ритма и повторения. И она стала именно такой.

Глава 2. От Дракона и Феи: этногенез вьетнамцев в зеркале мифа и археологии

Миф об Âu Cơ и Лак Лонг Куане знаком каждому вьетнамцу с детства, но его привычное изложение — сто яиц, сто сыновей, пятьдесят в горы, пятьдесят в море — скрывает от глаз ту роль, которую этот сюжет играет в космологической системе. Речь идёт не просто о происхождении народа. Речь идёт о происхождении самой структуры мира, в которой вода и суша, низина и высота, дракон и птица оказываются не врагами, а супругами, чей союз порождает всё, что существует. Если относиться к этому мифу как к этногенетической легенде, он теряет половину своего смысла. Если видеть в нём космогонию в действии, становится понятно, почему вьетнамская традиция настаивает на двойной природе человека и почему разделение потомства не воспринимается как утрата.

Лак Лонг Куан принадлежит морю. Его имя содержит слово «дракон», и вьетнамский дракон — не абстрактный символ императорской власти, каким он стал позднее при династиях Ли и Чан, а живая сила, связанная с облаками, дождём, громом и молнией. Для земледельца дельты Красной реки дракон был не геральдическим зверем, а тем, кто приносит или не приносит воду. Его тело, изгибающееся в форме буквы S, повторяло изгибы рек и очертания созвездия, которое вьетнамские наблюдатели неба называли Драконом и в котором самая яркая звезда носила имя «Сердце» или «Дух». Море, из которого пришёл Лак Лонг Куан, — не просто географическая родина. Это нижний мир, обитель водных духов, место, где заканчиваются реки и начинается бесконечность. Власть над этим миром означает власть над самой возможностью жизни, потому что вода первична, а суша вторична.

Âu Cơ принадлежит горам. Её имя связывают с птицей, и в этом нет ничего удивительного: в мифологиях Юго-Восточной Азии женское божество часто принимает облик птицы, спускающейся с небес, чтобы соединиться с земным мужчиной. Птица-фея, лишённая своих крыльев или одеяний, вынужденная остаться на земле, — этот сюжет встречается от Индии до Китая, и вьетнамский вариант вписывает его в собственную космологическую схему. Âu Cơ — не просто женщина, взятая в жёны. Она — представительница иного порядка, вертикального, горного, небесного. Её брак с Лак Лонг Куаном — это не романтическая история, а космологический акт, соединяющий две оси мира: горизонтальную, водную, текучую, и вертикальную, каменную, устойчивую.

Сюжет о ста яйцах, из которых вылупились сто сыновей, имеет параллели в мифологиях многих народов, но вьетнамская версия придаёт ему специфическое звучание. Яйцо — универсальный символ космоса, замкнутого в себе и содержащего в потенции всё множество форм. Сто яиц — это не просто биологическая гипербола. Это указание на полноту: мир должен быть заселён полностью, без остатка, и каждый из сыновей получает свою часть наследия. Разделение пятидесяти на пятьдесят — не трагедия разлуки, а необходимость структуры. Если бы все остались с матерью в горах, мир утратил бы водное начало. Если бы все ушли с отцом в море, он утратил бы горное. Только разделение обеспечивает равновесие, и именно поэтому вьетнамская космология настаивает на том, что единство достигается не слиянием, а правильным распределением.

Сравнительное изучение вьетнамских и мыонгских космогонических текстов выявляет примечательную закономерность. В то время как корейские мифы о творении выстраивают генеалогию от творца к человеку через этическую преемственность и подчёркивают результат, вьетнамские и мыонгские тексты строятся на кровной связи между божественным и человеческим и акцентируют процесс, а не итог. Более того, вьетнамская традиция, как она сохранилась в мыонгском эпосе, придаёт особое значение парным отношениям: «небо–земля», «вода–дракон», «земля–человек», «животное–человек». Эти пары не иерархичны. Они не предполагают господства одного начала над другим. Они предполагают сотрудничество, чередование, ритм.

Эта парность пронизывает и сам миф о первопредках. Лак Лонг Куан и Âu Cơ — не просто муж и жена. Это два полюса одной системы, и их потомство распределяется между этими полюсами не по старшинству и не по заслугам, а по природной принадлежности. В «Линь Нам тить куай» сохранён диалог, в котором Лак Лонг Куан объясняет необходимость разлуки: «Я — род Дракона, повелеваю водами. Ты — род Феи, живёшь на земле. Мы соединились, и родились дети, но не можем жить вместе, ибо огонь и вода несовместимы». Огонь и вода здесь — не метафора эмоциональной несовместимости. Это указание на космологический закон: начала, которые порождают мир, не могут смешиваться в нём. Они должны оставаться раздельными, чтобы продолжать порождать.

Археология не подтверждает и не опровергает этот миф напрямую. Бронзовые барабаны донгшонской культуры, самые известные из которых датируются серединой I тысячелетия до нашей эры, несут на своих поверхностях изображения, которые исследователи связывают с космологическими представлениями: концентрические круги, фигуры птиц, сцены ритуальных танцев, лодки с гребцами. На знаменитом барабане из Нгоклу изображены летящие птицы, чьи тела образуют спираль вокруг центральной звезды. Эта композиция читается как карта мира: центр, периферия, движение, повторяющееся в ритме года. Птицы на барабанах — не просто украшение. Они связаны с тем же образом небесной феи, который лежит в основе мифа об Âu Cơ, и их присутствие на ритуальных предметах указывает на то, что космология, зафиксированная позднее в текстах, существовала в материальной форме задолго до письменной фиксации.

Мыонгский эпос «Đẻ đất đẻ nước» сохранил версию творения, в которой действуют не Лак Лонг Куан и Âu Cơ в их классическом виде, а их архаические предшественники. В одной из версий людей создаёт птица, откладывающая яйца, из которых вылупляются предки горных и равнинных народов. В другой версии мир возникает из разделения неба и земли, а вода и огонь добываются животными, которые поднимаются на небо, чтобы получить их у небесных духов. Эти варианты не противоречат классическому мифу — они показывают его более ранний слой, в котором действующие лица ещё не приобрели человеческий облик и не были вписаны в генеалогию правящей династии.

Показательно, что вьетнамские мифы о творении сохранились фрагментарно, в отличие от мыонгских. Исследователи объясняют это тысячелетним китайским господством, в ходе которого значительная часть автохтонной мифологической традиции была утрачена или вытеснена конфуцианской учёностью. То, что осталось, сохранилось либо в ритуальной практике, либо в поздних литературных обработках, либо в эпосе родственного народа, который не подвергся той же культурной ассимиляции. «Линь Нам тить куай», составленный в XV веке, — не запись древнего мифа, а его литературная реконструкция, предпринятая с определёнными идеологическими целями. Вьетнамские книжники, писавшие после обретения независимости от Китая, стремились утвердить автохтонность вьетнамской государственности и её отличие от северного соседа. Миф о Лак Лонг Куане и Âu Cơ служил этой цели: он давал народу происхождение, не заимствованное из китайских хроник, а укоренённое в собственной земле и собственных водах.

Космологический смысл этого мифа выходит за пределы этногенеза. Если мир держится на браке воды и земли, то человек, происходящий от этого брака, несёт в себе оба начала. Он не господин природы, а её дитя, и его задача — поддерживать равновесие, а не нарушать его. Вьетнамская традиция не знает заповеди «обладайте землёю». Она знает заповедь «когда поднимаетесь в горы или спускаетесь к воде, держитесь вместе». Это не моральное наставление, а космологическое требование: разделение необходимо, но разрыв губителен. Пятьдесят сыновей в горах и пятьдесят у моря должны помнить о своём общем происхождении, иначе мир распадётся на части, которые больше не смогут соединиться.

Птица и дракон, фея и повелитель вод, гора и море — эти пары не просто описывают вьетнамский космос. Они его конституируют. Без них нет ни земли, на которой можно жить, ни неба, на которое можно смотреть, ни человека, который стоит между ними и соединяет их в своём теле.

Глава 3. Сто яиц, сто сыновей: космологический смысл разделения народа

Число сто в мифе об Âu Cơ и Лак Лонг Куане редко привлекает внимание исследователей. Гораздо чаще обсуждается символизм яйца, дракона или птицы, а сама цифра воспринимается как гипербола плодовитости, поэтическое преувеличение, не требующее объяснения. Между тем сто — это не круглое число в обиходном смысле, не «очень много», а точная космологическая величина, указывающая на полноту и завершённость. Сто сыновей означают, что мир заселён целиком, без остатка, что каждая его часть получила своего обитателя и своего хранителя. Если бы сыновей было девяносто девять или сто один, структура распалась бы. Ровно сто — это знак того, что деление произошло правильно.

Мыонгский эпос «Đẻ đất đẻ nước» сохранил ту же числовую формулу, но с существенным отличием: в нём речь идёт не только о вьетнамцах, но и о предках всех народов, населяющих страну. Сто яиц, из которых вылупились сто детей, становятся родоначальниками разных этносов — мыонгов, вьетов, представителей горных племён. Это принципиальный момент. Миф не утверждает превосходство одного народа над другим. Он описывает происхождение многообразия из единого источника, причём источник этот не иерархичен. Все сто сыновей равноценны, все происходят от одного отца и одной матери, и различие между ними определяется не благородством крови, а местом обитания — горы или море, низина или высокогорье.

Разделение пятидесяти на пятьдесят, зафиксированное и во вьетнамской, и в мыонгской традициях, читается как космологический акт, а не как семейная драма. Лак Лонг Куан объясняет необходимость разлуки не гневом и не обидой, а природным законом: «Я — род Дракона, повелеваю водами. Ты — род Феи, живёшь на земле. Мы соединились, и родились дети, но не можем жить вместе, ибо огонь и вода несовместимы». Огонь и вода здесь — не метафора психологической несовместимости супругов. Это указание на фундаментальный принцип: начала, которые порождают мир, не могут смешиваться в нём, не уничтожив его. Они должны оставаться раздельными, сохраняя напряжение, которое и делает возможным существование.

123...6
bannerbanner