Читать книгу Космология вьетнамцев (VUS HAAR) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Космология вьетнамцев
Космология вьетнамцев
Оценить:

4

Полная версия:

Космология вьетнамцев

Âu Cơ, принадлежащая горе, принадлежит и этой оси. Её потомство, оставшееся с ней, становится горным народом, но не в этническом смысле, а в космологическом. Горные народы Вьетнама, чьи культуры сохранили архаические пласты, утраченные в равнинной традиции, не случайно считаются потомками Âu Cơ. Они живут ближе к небу, их ритуалы обращены к вершинам, их мифы помнят то, что равнина забыла. Мыонгский эпос «Đẻ đất đẻ nước», исполняемый на похоронах, чтобы напомнить душе умершего о её происхождении, сохранил версии творения, в которых действуют птицы и яйца, а не антропоморфные первопредки. Это голос той половины народа, которая осталась с матерью на высоте.

Сравнительное исследование корейских и мыонгских космогоний выявляет ключевое различие: вьетнамская традиция строит мир на кровной связи между божественным и человеческим и подчёркивает важность парных отношений — «небо–земля», «вода–дракон», «земля–человек». Âu Cơ и Лак Лонг Куан образуют именно такую пару, но их разделение не является иерархическим. Гора не главнее моря, небо не главнее земли. Они выполняют разные функции, и полнота мира достигается только через признание этой разности. Âu Cơ не подчиняется Лак Лонг Куану и не господствует над ним. Она уходит с теми, кто принадлежит ей по природе, и в этом уходе нет ни обиды, ни поражения.

Космологический смысл горы раскрывается и в представлениях о загробном пути. Вьетнамские предания помещают вход в иной мир в пещерах на горных склонах, и душа умершего, прежде чем достичь места упокоения, должна подняться по склону, повторяя путь, который прошли первые люди, спустившиеся с гор в долины. Гора, таким образом, является не только осью пространства, но и осью времени. Она помнит начало и она же принимает конец. Âu Cơ, ушедшая в горы, не исчезла. Она осталась там, где начинается вертикаль, и её присутствие ощущается в каждом подъёме, в каждом переходе с равнины на высоту.

Вьетнамская традиция не строит пирамид и не воздвигает зиккуратов. Её вертикальная ось не рукотворна. Она природна, дана в ландшафте, и человек может лишь признать её и выстроить свою жизнь в соответствии с ней. Гора не нуждается в том, чтобы её прославляли. Она просто стоит, и этого достаточно. Âu Cơ, ушедшая в горы, стала частью этой стоящей вертикали, и её потомство, оставшееся на высоте, хранит память о том, что мир держится не только на воде, которая течёт, но и на камне, который стоит.

Глава 12. Первый календарь: как считали время до китайского влияния

Вопрос о том, как вьетнамцы считали время до того, как китайский лунно-солнечный календарь утвердился на их земле, упирается в нехватку прямых свидетельств. Письменные источники, которые могли бы рассказать об этом, либо утрачены, либо созданы уже после того, как китайская календарная система стала официальной. И всё же кое-что сохранилось — не в текстах, а в дереве. Бамбуковые бирки мыонгов, народа, чья культура удержала архаические пласты, исчезнувшие в равнинной вьетской традиции, дают редкую возможность заглянуть в ту эпоху, когда счёт времени ещё не был подчинён государственной необходимости.

Мыонгский календарь, известный как «Đoi» или «Roi», представляет собой связку из двенадцати бамбуковых пластин, на каждой из которых вырезаны отметки дней, месяцев и символов природных явлений. Эти пластины не были универсальными. Каждая местность вносила свои обозначения, и потому календарь одной общины мог отличаться от календаря соседней. Такая разрозненность не была недостатком в глазах тех, кто пользовался этими бирками. Она отражала тот факт, что время в традиционном обществе измерялось не абстрактными единицами, а событиями, имеющими значение для конкретной общины: когда идти на рыбалку, когда охотиться, когда строить дом, когда играть свадьбу.

Структура мыонгского календаря выдаёт его происхождение из наблюдений за природой. Сутки делятся на шестнадцать отрезков, каждый из которых соответствует примерно полутора современным часам. Отсчёт начинается не в полночь, а с крика петуха, того момента, который в сельской местности действительно обозначает начало нового дня. Внутри месяца дни распределены по трём декадам, которые мыонги уподобляли частям растения: первые десять дней — корень, вторые — ствол, последние — верхушка с листьями и цветами. Это сравнение не просто поэтическое украшение. Оно указывает на то, что время мыслилось не линейной протяжённостью, а циклом роста, в котором каждая фаза имеет своё качество и своё назначение.

Ключевым ориентиром для мыонгского календаря служила не только Луна, но и звёздное скопление, известное как Sao Roi — Плеяды. Именно по его положению на небе определялось наступление месяцев и сезонов. Это отличает мыонгскую систему от чисто лунной или чисто солнечной. Она была звёздно-лунной, гибридом, в котором наблюдения за ночным небом сочетались с фазами Луны для создания практического инструмента земледельца. Сама формула, сохранившаяся в мыонгской пословице, звучит загадочно для непосвящённого: «дни отступают, месяцы наступают». Смысл её в том, что счёт дней и счёт месяцев ведётся в разных направлениях, и эта асимметрия была не ошибкой, а сознательным принципом, позволявшим согласовывать лунный и звёздный циклы.

Вьетнамская традиция, развивавшаяся на равнине, не сохранила подобных бамбуковых календарей в живом употреблении. Но следы архаической системы счёта времени просматриваются в том, как вьетнамцы относились к официальному календарю. Китайские хроники и вьетнамские географические тексты XIX века фиксируют примечательное явление: местное население некоторых уездов начинало Новый год с одиннадцатой луны, а началом каждой луны считало второй день, тогда как казённый календарь использовался только для общения с чиновниками и назывался «внешним днём». Это значит, что параллельно с официальной системой существовала другая, укоренённая в земледельческом цикле и не совпадавшая с государственной. Китайский календарь был необходим для уплаты налогов и исполнения повинностей. Свой календарь был нужен для того, чтобы знать, когда сеять рис.

Отличие вьетнамского календаря от китайского проявлялось и в выборе животных для двенадцатилетнего цикла. Там, где в китайской традиции стоит Кролик, у вьетнамцев появляется Кот. Причина этой замены, вероятно, лежит в фонетической близости древнекитайских названий этих животных, но результат оказался значимым: Кот — существо, полезное в борьбе с грызунами на залитых водой рисовых полях, тогда как Кролик для вьетнамского крестьянина оставался животным далёким и малознакомым. Календарь, таким образом, приспосабливался к реальности той земли, на которой он применялся. Он не был простой копией чужой системы, но переработкой, в которой абстрактная схема наполнялась местным содержанием.

Политическое измерение календаря нельзя сбрасывать со счетов. В традиционных обществах Восточной Азии право объявлять календарь было прерогативой суверена, знаком его власти над временем и, следовательно, над подданными. Вьетнамские правители, даже находясь в зависимости от Китая, стремились сохранить контроль над собственным календарём, поскольку это было одним из немногих доступных способов утвердить самостоятельность. Различия в датах, которые современному наблюдателю кажутся мелкими техническими деталями, в своё время были актами государственной важности. Они показывали, что вьетнамский двор не просто получает указания извне, но сам определяет порядок дней и месяцев на своей территории.

Сопоставление мыонгского бамбукового календаря и вьетнамской календарной традиции выявляет общую основу, которая старше китайского влияния. Обе системы ориентированы на рис, обе связаны с наблюдением за Луной и звёздами, обе делят время на отрезки, соответствующие сельскохозяйственным задачам, а не астрономическим абстракциям. Различие в том, что вьетнамская традиция прошла через фильтр китайской учёности и государственной необходимости, а мыонгская сохранила более непосредственную связь с практикой общины. Но под этим фильтром угадывается тот же слой: время как инструмент выживания, а не как предмет умозрения.

Глава 13. Бамбуковые бирки и звезда Roi: астрономический календарь мыонгов

Бамбуковый календарь мыонгов, известный под несколькими местными названиями — «Đoi», «Roi», «Khắc Doi» или «Vách Bén», — представляет собой не просто набор практических указаний для крестьянина, а полноценную астрономическую систему, в которой наблюдения за Луной и звёздами соединены в единое целое с ритуальной жизнью общины. В 2022 году этот календарь был признан объектом нематериального культурного наследия Вьетнама, что само по себе указывает на его уникальность: речь идёт о живой традиции, сохранившейся не в музейных витринах, а в руках немногих оставшихся мастеров, которые продолжают вырезать новые бирки и передавать знание из поколения в поколение.

Устройство календаря внешне просто до обманчивости. Двенадцать бамбуковых пластин, каждая длиной около двадцати сантиметров и шириной в три, символизируют двенадцать месяцев года. На каждой пластине вырезаны тридцать насечек, соответствующих тридцати дням лунного месяца. Верхняя часть пластины отведена под обозначение месяца, боковая сторона несёт отметки дней, а на внутренней поверхности размещены символы природных явлений и хозяйственных указаний: дни дождя и ветра, дни бури, «пустые» дни, когда не следует начинать торговлю, и «рыбные» дни, благоприятные для ловли рыбы. Эти символы не универсальны: в каждой местности мыонгов существуют собственные условные обозначения, и потому календарь одной общины может отличаться от календаря соседней, сохраняя при этом общую структуру.

Ключевым ориентиром для всей системы служит звёздное скопление, которое мыонги называют Sao Roi, а европейская астрономия знает как Плеяды. Именно движение этой звезды относительно Луны определяет границы месяцев и наступление сезонов. Когда Sao Roi «переходит» через Луну, наступает момент, который мыонги называют «ngậm Đoi» — «звёздный рот, поглощающий Дой», и этот момент служит опорной точкой для отсчёта времени. Вьетнамское название Плеяд — Sao Tua Rua — сохранилось и в равнинной традиции, где с этим созвездием связано начало пересадки рисовой рассады, но именно у мыонгов оно стало основой целостной календарной системы, а не просто сезонным маркером.

Соотношение мыонгского календаря с лунным и солнечным годом описывается формулой, которая звучит как загадка для непосвящённого: «дни отступают, месяцы наступают». Мыонгская пословица, сохранившая эту формулу, поясняет: день месяца по календарю Đoi приходит на один день раньше, чем по восточному календарю, а месяц наступает на три месяца позже. Практическое следствие этого расхождения таково, что мыонги часто празднуют Новый год дважды: один раз вместе с остальными вьетнамцами по официальному лунному календарю, а второй раз — по своему собственному, который может отставать примерно на пятнадцать дней. Этот второй праздник, «Tết Đoi», не является простым дублированием. Он отмечает тот момент, когда звезда Roi и Луна вступают в то соотношение, которое сама община считает началом нового цикла.

Сутки в этой системе делятся не на двадцать четыре часа, а на шестнадцать отрезков, каждый из которых соответствует примерно полутора современным часам. Началом дня считается не полночь, а первый крик петуха, время между двумя и четырьмя часами утра. Внутри месяца дни распределены по трём декадам, которые мыонги уподобляют частям растущего дерева: первые десять дней — корень, вторые — ствол, последние — верхушка с листьями и цветами. Это сравнение не просто поэтическая метафора. Оно указывает на то, что время мыслится не как равномерная протяжённость, а как процесс роста, в котором каждая фаза обладает собственным качеством и собственным набором возможностей.

Календарь Đoi не является чисто лунным. Если бы он основывался только на фазах Луны, он не нуждался бы в звезде Roi. Если бы он был чисто солнечным, он не нуждался бы в Луне. Гибридная природа этой системы отражает её происхождение из практических нужд земледельца, которому нужно было согласовывать лунный месяц, определяющий ритуалы, с звёздным годом, определяющим сезоны дождей и урожая. В этом смысле мыонгский календарь ближе к архаическим формам счёта времени, чем к официальным лунно-солнечным календарям государств Восточной Азии, которые прошли через фильтр математической астрономии и придворной регламентации.

Сохранившиеся экземпляры календаря немногочисленны. В провинции Хоабинь, где традиция жива наиболее полно, насчитывается всего несколько комплектов, возраст которых исчисляется сотнями лет, и ещё несколько копий, сделанных в последние десятилетия. Мастера, способные вырезать и «читать» бирки, принадлежат к числу шаманов и старейшин, для которых календарь остаётся не историческим артефактом, а рабочим инструментом. По их словам, календарь символизирует связь человека со Вселенной и предками, служа компасом для жизни в согласии с небом и землёй. Это определение стоит запомнить: календарь здесь не средство измерения времени, а способ ориентации в космосе, в котором время является лишь одним из измерений порядка.

Для понимания вьетнамской космологии мыонгский календарь важен не как этнографическая диковинка, а как свидетельство того слоя, который в равнинной культуре оказался скрыт под китайской учёностью и государственной регламентацией. Когда вьетнамский крестьянин в дельте Красной реки определял время пересадки риса по Плеядам, он делал то же самое, что его мыонгский сосед, только без бамбуковых бирок и без ритуальной системы, привязанной к каждой насечке. Официальный календарь, который вьетнамский двор получал из Китая или составлял самостоятельно, регулировал уплату налогов и придворные церемонии. Календарь, вырезанный на бамбуке, регулировал жизнь, которая кормила страну.

Глава 14. Лунный цикл и его космологический смысл

Луна во вьетнамской традиции — не просто светило, отмечающее смену месяцев. Она — живое существо, имеющее свою волю, свой характер и свою историю, и эта история объясняет не только то, почему Луна меняет форму, но и то, почему человеческая жизнь подчинена ритму, который задаётся её фазами. В отличие от Солнца, чьё движение по небу предсказуемо и не оставляет простора для драматических поворотов, Луна ведёт себя как персонаж: она прибывает и убывает, она прячется и появляется вновь, она то ярче, то бледнее, и за этими переменами стоит не механический процесс, а событие, имеющее начало и, возможно, конец.

Вьетнамские предания сохранили несколько версий того, почему Луна меняет форму. В одной из них Луна была когда-то такой же горячей и постоянной, как Солнце, и лишь после вмешательства смертного по имени Куай, бросившего ей в лицо песок, она ослепла и стала светить слабее. С тех пор её лицо покрыто пятнами, а свет её неровен и изменчив. В другой версии Луна была женщиной, которая нарушила запрет и была изгнана на небо, где её тело постепенно тает от тоски по дому, и этот процесс таяния повторяется каждый месяц, но никогда не завершается окончательно. В третьей — Луна и Солнце были супругами, и их брак был разрушен ссорой, после которой Луна отказалась светить так же ярко, как прежде, и с тех пор она то появляется, то исчезает, не в силах забыть обиду.

Общим во всех этих версиях является одно: изменение формы Луны не является для вьетнамской традиции загадкой, требующей астрономического объяснения. Это факт, который имеет причину, но причина эта не механическая, а личностная. Луна меняется потому, что с ней что-то произошло, и это происшествие продолжает определять её поведение. Космология здесь не отделяет наблюдателя от наблюдаемого. Луна не просто объект, подчиняющийся закону. Она участник истории, и её история вплетена в историю людей.

Связь Луны с женским началом во вьетнамской традиции выражена отчётливее, чем в китайской. Лунный цикл соотносится с менструальным циклом, и это соответствие не является простой аналогией. Оба процесса мыслятся как проявления одной и той же силы, которая периодически нарастает и убывает, достигает полноты и истощается, чтобы затем начать новый круг. Женщина в традиционном вьетнамском обществе не просто следует лунному календарю. Она воплощает его в собственном теле, и потому её ритуальный статус меняется вместе с фазами Луны. В некоторые дни она считается ритуально нечистой, в другие — особенно сильной. Эти представления не являются уникальными для Вьетнама, но их связь с космологией здесь более эксплицитна: Луна не просто символ женского начала, она его источник и причина.

Народные представления о том, что происходит на Луне, заслуживают отдельного внимания. Вьетнамский фольклор населяет лунную поверхность персонажами, чьи истории объясняют видимые тёмные пятна. Наиболее известна история о человеке по имени Чу Кы, который, напившись, ударил дерево банджиан, и дерево, медленно поднимаясь в небо, унесло его на Луну вместе с женой и буйволом. С тех пор Чу Кы сидит под деревом на Луне, и каждый, кто смотрит на неё, может увидеть его силуэт. Эта история не просто объясняет пятна. Она устанавливает связь между Луной и землёй через фигуру человека, который нарушил порядок и был за это перемещён в иное пространство. Луна в этой истории — не божество и не светило, а место ссылки, куда попадают те, кто вышел за пределы дозволенного.

Другая история связывает пятна на Луне с рисом. Крестьянин, работавший в поле в полнолуние, увидел, как Луна спустилась на землю, чтобы напиться из пруда. Он ударил её палкой, и Луна, испугавшись, взлетела обратно на небо, унеся с собой комок рисовой земли, прилипший к её телу. С тех пор на Луне видны пятна, и они напоминают о том, что Луна когда-то была близка к земле, но люди сами оттолкнули её. Эта версия перекликается с историей Куай, бросившего песок, и указывает на общий мотив: Луна удалилась от земли не по своей воле, а из-за человеческой агрессии. Отношения между людьми и Луной строятся на вине, которую люди не искупили, и на дистанции, которая является следствием этой вины.

Затмения в этой системе объясняются не астрономическими причинами, а действиями живых существ. Вьетнамское название солнечного затмения — «rồng nuốt mặt trời», дракон пожирает Солнце. Лунное затмение — «cóc nuốt mặt trăng», жаба пожирает Луну, или, в другой версии, медведь, который является мужем обеих сестёр-светил, навещает одну из них, и это посещение воспринимается как акт, нарушающий порядок. Во время затмения люди выходят на улицы с металлическими предметами — гонгами, тазами, подносами — и поднимают шум, чтобы испугать дракона или медведя и заставить их отпустить светило. Этот шум не является ритуалом в строгом смысле. Это практическое действие, основанное на вере в то, что затмение можно прекратить, если вести себя достаточно громко.

Фазность Луны и затмения связаны в этой системе через общую логику: светило может быть затемнено не только из-за отсутствия света, но и из-за того, что что-то или кто-то его закрывает. Тень на Луне — это не тень Земли, а тело существа, которое её поглощает. Серп Луны — не результат освещения Солнцем, а результат постепенного освобождения из пасти того, кто её проглотил. Эта логика может показаться наивной современному читателю, но она обладает внутренней последовательностью: если светила являются живыми существами или местами обитания живых существ, то их поведение должно объясняться через действия этих существ, а не через механические законы.

Приливы и отливы вьетнамская традиция связывала с дыханием моря, а не с притяжением Луны. Море дышит, и его дыхание то поднимает воду, то опускает её. Луна в этой схеме играет роль не причины, а партнёра: она тоже дышит, и её дыхание видно в смене фаз. Два дыхания — моря и Луны — согласованы между собой, но не потому, что одно вызывает другое, а потому, что оба подчинены одному ритму, который старше их обоих. Этот ритм не имеет источника, он просто есть, и задача человека — настроиться на него, а не искать его причину.

Глава 15. Почему Луна меняет форму: свет Солнца или тень неизвестного тела

Серп Луны, растущий от тонкой нити до полного диска и снова убывающий до почти невидимой полоски, — это явление, которое любой народ, обладающий зрением, не мог не заметить. Вопрос лишь в том, как его объяснить. Вьетнамская традиция, как и большинство архаических традиций, не знала понятия отражённого света в том смысле, в каком его знает современная оптика. Для неё Луна не была тёмным телом, освещаемым Солнцем. Она была телом, которое светит само, но светит неровно, потому что с ней что-то происходит. Причина изменения её формы мыслилась не механической, а событийной, и это принципиальное различие определяло всё отношение к ночному светилу.

Наиболее распространённое объяснение вьетнамской традиции связывает убывание Луны с воздействием извне. В мифе о Куайе, смертном, бросившем песок в лицо Луне, когда она спустилась слишком близко к земле, содержится зерно этой логики: Луна была повреждена, и её повреждение стало постоянным. Песок, приставший к её поверхности, не только сделал её свет слабее, но и нарушил равномерность её сияния. С тех пор Луна не может светить так же ярко, как прежде, и её форма меняется потому, что она пытается восстановиться, но не может — повреждение не заживает до конца. Серп — это не тень, падающая на Луну, а сама Луна, частично утратившая способность светить.

Другая линия объяснения связана с представлением о Луне как о живом существе, которое дышит или пульсирует. В народных верованиях, зафиксированных исследователями вьетнамской поэзии и фольклора, Луна связывается с медведем, который является мужем обеих сестёр-светил. Когда медведь навещает одну из них, происходит затмение — светило исчезает, потому что его закрывает тело медведя. Эта схема применима и к фазам: если медведь может закрыть Луну целиком, он может закрыть её и частично. Серп — это Луна, которую медведь ещё не проглотил полностью, но уже начал поглощать. Полнолуние — момент, когда Луна свободна. Новолуние — момент, когда она полностью во власти медведя.

Существует и третья версия, менее драматичная, но не менее показательная. Луна меняет форму потому, что она стареет и обновляется, как всё живое. В начале месяца она молода и тонка, как молодой побег бамбука. К середине она наливается силой и становится полной. К концу она истощается и умирает, чтобы через несколько дней родиться заново. Эта модель циклического старения и обновления глубоко созвучна вьетнамскому восприятию времени вообще: всё рождается, достигает зрелости, угасает и возвращается. Луна не исключение из этого правила, а его самое наглядное воплощение.

Показательно, что ни одна из этих версий не объясняет фазы Луны через положение Солнца. Солнце в вьетнамской космологии связано с Луной родственными или супружескими узами, но его свет не мыслится как причина лунного сияния. Солнце и Луна светят каждое само по себе, и их взаимодействие ограничивается чередованием на небе, а не оптическим влиянием друг на друга. Эта позиция отличается от той, которую заняла китайская астрономическая традиция, где уже в древности было известно, что Луна светит отражённым светом. Вьетнамская народная традиция, однако, сохранила более архаичный взгляд, в котором светила являются источниками света, а не зеркалами.

Вопрос о том, почему Луна не получает отражённый свет от Земли, в этой системе даже не возникает, потому что сама идея отражённого света отсутствует. Земля для вьетнамского крестьянина — не тёмное тело, способное отражать свет, а место, где он живёт, пашет, сеет и умирает. Она не рассматривается как небесное тело в том смысле, в каком небесными телами являются Солнце и Луна. Она — основание мира, а не его часть, движущаяся по небу. Поэтому вопрос об отражении света от Земли на Луну не имеет смысла в рамках этой системы: чтобы отражать свет, нужно быть поверхностью, а Земля в традиционном восприятии — это не поверхность, а почва под ногами, то, на чём стоят.

Затмения в этой логике являются предельным случаем того же процесса, который вызывает фазы. Если обычное убывание Луны — это частичное поглощение, то затмение — полное. Разница между фазой и затмением количественная, а не качественная. И в том, и в другом случае светило закрывается чем-то или кем-то, и в том, и в другом случае люди могут вмешаться, чтобы прекратить это. Во время затмения они бьют в металлические предметы, чтобы испугать поглотителя. Во время новолуния они просто ждут, потому что знают, что Луна вернётся. Но знание это не отменяет тревоги: каждый месяц Луна умирает, и каждый месяц нет гарантии, что она вернётся. Возвращение Луны — не механическая неизбежность, а событие, которое может не произойти, если поглотитель окажется сильнее.

Эта тревога, скрытая под привычностью лунного цикла, роднит вьетнамское отношение к Луне с отношением к жизни вообще. Ничто не гарантировано. Ни урожай, ни мир, ни возвращение светила. Каждый цикл — это заново достигнутое равновесие, а не автоматически поддерживаемое состояние. Луна меняет форму потому, что мир находится в состоянии постоянного напряжения между силами, которые его поддерживают, и силами, которые его поглощают. Серп — это видимый знак этого напряжения, его ежедневное напоминание.

bannerbanner