Золотце

– Могу, – сказал я.

И снова на меня нахлынуло это странное чувство – будто я в разладе с самим собой.

– Она не встанет между нами?

– Нет.

Это слово я произнес с усилием. Будто какая-то часть меня, таящаяся в подсознании, не давала его вымолвить.

– Питер!

Синтия подняла ко мне лицо, озаренное нежной улыбкой, я заключил ее в объятия. С тихим смешком она тут же выскользнула из кольца моих рук. В ней произошла разительная перемена. Это была уже не та девушка, которая минуту назад так серьезно и пытливо смотрела мне в глаза.

– Милый, ты чуть меня не раздавил! Вот это мускулы! Уверена, на футбольном поле ты был великолепен. Затмил бы самого мистера Бростера.

Я ответил не сразу. Я не умею отключать искрение эмоции, как только в них пропадает нужда. А тут от меня требовалось перестроиться на ходу и вести беседу совсем в ином ключе.

– Что еще за мистер Бростер? – наконец спросил я.

– Учитель. Точнее, был учителем… вот у этого. – И она повернула меня лицом к картине, стоявшей на стуле.

Я заметил ее, когда входил в комнату, но не стал разглядывать. Теперь пришлось присмотреться повнимательней.

Это был посредственно намалеванный портрет ребенка лет десяти-одиннадцати, весьма отталкивающего на вид.

– Ах вот как. Что ж, не позавидуешь мистеру Бростеру. Но каждому из нас уготованы свои испытания, не так ли? Кто этот малолетний преступник? Надеюсь, он не входит в число твоих близких друзей?

– Это Огден, сын миссис Форд. Знаешь, тут целая трагедия…

– Ну, может, портрет просто неудачный. Он действительно такой косоглазый, или это фантазия живописца?

– Брось смеяться. Неста потеряла своего мальчика, и это разбило ей сердце.

Меня точно ледяной водой окатили.

– Мальчик умер? Мне страшно жаль. Я ни за что на свете не стал бы…

– Да нет, он жив-здоров. Но для нее он все равно что умер. Его отец отсудил полную опеку.

– Отсудил?

– Неста была замужем за Элмером Фордом, американским миллионером. Год назад они развелись.

– А, теперь ясно.

Синтия мрачно разглядывала портрет.

– Этот мальчишка – в своем роде знаменитость. В Америке его прозвали «Золотце».

– А почему?

– Такую кличку дали ему охотники за выкупом. Они много раз пытались его похитить. – И она умолкла, как-то странно на меня посматривая. – Я сегодня тоже сделала такую попытку, Питер. Приехала в деревню, где он живет, и умыкнула его.

– Синтия! Что ты такое говоришь?

– Ты что, не понимаешь? Я сделала это ради Несты. Сил уже не было смотреть, как она изнывает от разлуки с ее дорогим мальчиком. Так что я отправилась туда, выкрала его и привезла в этот отель.

Не знаю, в полной ли мере отразилось на моем лице изумление, которое я испытал, услышав это признание. Надеюсь, что нет, потому что у меня просто мозги вскипели. Абсолютное спокойствие, с которым Синтия рассказывала о своей немыслимой выходке, только усиливало мое замешательство.

– Ты, должно быть, шутишь?

– Отнюдь. Я действительно его похитила.

– Господи! Но ведь это уголовное преступление! Ты осознаешь, что нарушила закон?

– Ну, значит, нарушила. Такому человеку, как Элмер Форд, нельзя доверять воспитание ребенка. Ты с ним не знаком, но поверь – это бездушный, беспринципный стяжатель, которому наплевать на все, кроме звонкой монеты. Только подумай, в какую порочную атмосферу угодил бедный ребенок – да еще в таком впечатлительном возрасте. Это погубит зачатки всего доброго и благородного, что еще сохранялись в его душе.

Мой разум продолжал слабые попытки сопротивления, цепляясь за юридический аспект дела:

– Но, Синтия, пойми – преступление есть преступление! Закон не примет во внимание благородство твоих мотивов. Если тебя арестуют…

Она оборвала мое бессвязное бормотание.

– А ты побоялся бы это сделать, Питер?

– Ну… – Такая постановка вопроса сбила меня с толку.

– Уверена, ты бы не испугался. Если бы я попросила сделать это …

– Но, Синтия, послушай, похищение ребенка – это чертовски подлая штука!

– И все же я совершила эту подлость. Теперь ты меня презираешь?

Я покрылся испариной, не зная, что сказать.

– Питер, – снова заговорила Синтия, – я вижу, что тебя мучает совесть. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но разве ты не видишь, что это не обычное похищение, не то преступное деяние, которое внушает тебе такую неприязнь? Мальчика просто изымают из окружения, которое может причинить ему вред, и возвращают любящей матери. В этом нет ничего плохого. Это благородный поступок! – Она помолчала. А потом спросила: – Питер, ты сделаешь это ради меня?

– Я не понимаю… Ты же сказала, что уже выкрала его.

– Они выследили нас и забрали Огдена. И теперь я хочу, чтобы в игру вступил ты. – Она приблизилась ко мне вплотную. – Питер, если ты согласишься попробовать… пойми, это будет очень много значить для меня. Я всего лишь человек, и ничего не могу с собой поделать. В глубине души я все еще немного ревную к этой Одри Блейк. Нет, ничего не говори. Слова меня не излечат, но если ты сделаешь для меня это, я буду довольна. Я буду знать наверняка.

Она стояла совсем рядом. Держала меня за руку, смотрела мне в лицо. Ощущение иной, фантастической реальности, которое преследовало меня с того самого момента на балу, нахлынуло на меня с новой силой. Жизнь перестала быть упорядоченным и довольно тусклым расписанием, в котором день сменялся новым днем без тревог и происшествий. Ее ровный поток разбился на пороги, и меня захлестнуло течением.

– Ты сделаешь это, Питер? Обещай мне.

Голос – предположительно мой – ответил:

– Да.

– Ах, ты мой милый старый ворчун!

Она толкнула меня в кресло, села на подлокотник, положила свою руку на мою и внезапно стала на диво деловитой.

– Давай-ка я расскажу тебе, что я придумала.

И пока она излагала свой план, до меня дошло: хотя мое согласие было его краеугольным камнем, Синтия, строя расчеты, словно бы с самого начала была уверена, что сумеет заручиться моей поддержкой. У женщин поразительно развита интуиция.

III

Оглядываясь назад, я могу точно определить момент, когда безумная авантюра, в которую меня втянули, перестала казаться дурным сном (даже от самого страшного ночного кошмара надеешься рано ли поздно очнуться) и обрела черты ближайшего и неотвратимого будущего. Момент этот наступил, когда я, согласно предварительной договоренности, встретился с мистером Арнольдом Эбни в его клубе.

До сих пор наша затея выглядела довольно иллюзорно. От Синтии я узнал, что юного Огдена вскоре отправят в подготовительную школу, куда я должен проникнуть и, улучив удобный момент, выкрасть мальчика. Препятствия, которые мешали воплощению этой сравнительно разумной схемы, казались непреодолимыми. Во-первых, как узнать, на какой из сонма английских подготовительных школ остановят свой выбор мистер Форд или мистер Мэнник? Во-вторых, даже если мы добудем данную информацию, идея Синтии с почетом внедрить меня в преподавательский состав этой школы, представлялась мне верхом нелепости. По ее задумке, я должен был выдать себя за молодого человека с круглым капитальцем, который намерен вложить его в собственную частную школу и желает основательно изучить это дело. Мои возражения сводились к одному: поскольку никогда в жизни у меня не было подобных амбиций, то и на такую роль я не гожусь – и речь не та, и манеры.

– Меня разоблачат в два счета, – заверил я Синтию. – Человек, который хочет основать свою школу, должен быть башковитым парнем. А я в науках ни бельмеса не смыслю.

– Ты же закончил университет.

– Моему диплому грош цена. Если я что-то и знал когда-то, то давно позабыл.

– Это не важно. Главное – у тебя есть деньги. А с деньгами кто угодно может открыть школу, даже если он полный невежа. И все воспримут это как должное.

Сперва ее рассуждения показались мне чудовищным поклепом на нашу систему образования, но, поразмыслив, я понял, что в них есть рациональное зерно. Владелец подготовительной школы вовсе не обязан быть первоклассным преподавателем, так же, как импресарио не должен самолично писать пьесы.

– Ладно, вернемся к этому позже, – сказал я. – Есть проблема посерьезнее. Как ты собираешься выяснить, в какую именно школу мистер Форд поместит сына?

– А я уже это выяснила – ну, если точнее, это сделала Неста. Она наняла частного сыщика, и он моментально все разузнал. Огдена пошлют к мистеру Эбни в Санстед-Хаус. Это где-то в Хэмпшире. Школа небольшая, но под завязку набита маленькими графами, герцогами и прочими вельможными отпрысками. Там учится младший брат лорда Маунтри, Огастес Бекфорд.

Когда-то давно я был довольно близко знаком с семейством Маунтри и даже смутно припомнил Огастеса.

– Маунтри? Ты его знаешь? Мы с ним вместе учились в Оксфорде.

Синтия вроде бы очень заинтересовалась.

– А что он из себя представляет?

– Славный парень. Хотя порядочный обалдуй. Я уже много лет его не видел.

– Это друг Несты. Сама я встречалась с ним лишь однажды. Он и выступит твоим рекомендателем.

– Кем-кем?

– Тебе понадобятся рекомендации. По крайней мере, мне так кажется. Да и в любом случае, если сошлешься на знакомство с лордом Маунтри, это поможет растопить лед в разговоре с директором школы, где учится младший сын семейства.

– А сам-то Маунтри в курсе дела? Ты рассказала ему, почему мне приспичило попасть в эту школу?

– Не я, Неста. Он решил, что ты поступаешь очень благородно. И подтвердит все, что мы сочтем нужным наплести мистеру Эбни. Кстати, Питер, тебе, наверное, придется заплатить этому Эбни определенную сумму. Но Неста, разумеется, возместит тебе все издержки.

Тут я решил проявить принципиальность – впервые за день мне выпала возможность настоять на своем.

– Ну уж нет! Она, конечно, весьма любезна, но раз я сам в это ввязался, то сам и расплачиваться буду. Я делаю это для своей невесты, значит, и расходы тоже на мне. Боже правый! Да кем надо быть, чтобы брать деньги за участие в подобном деле!

Синтия посмотрела на меня с довольно странным выражением.

– Что ж, Питер, это очень мило с твоей стороны, – сказала она после небольшой паузы. – А теперь приступим к работе.

И мы вместе сочинили письмо, повлекшее за собой судьбоносную встречу в клубе, на которой присутствовали ваш покорный слуга и мистер Арнольд Эбни, магистр гуманитарных наук из Санстед-Хауса, графство Хэмпшир.

Мистер Эбни оказался рослым, благодушным и весьма обходительным господином с оксфордскими манерами, высоким лбом, изящными белыми руками и вкрадчивыми интонациями. Весь его вид свидетельствовал о том, что он постоянно вращается в кругу знатных персон. Было в его повадках что-то от замкового капеллана или семейного адвоката, которому доверяют свои тайны разные титулованные особы.

В первые же минуты знакомства мистер Эбни предоставил мне ключ к пониманию своего характера. Мы только что уселись за стол в курительной комнате. Мимо прошествовал пожилой джентльмен, небрежно кивнув на ходу. Мой собеседник судорожно вскочил, поклонился в ответ и медленно опустился обратно в кресло.

– Герцог Девайсский, – сообщил он конфиденциальным полушепотом. – Выдающийся человек, выдающийся. Его племянник, лорд Рональд Стоукшей, был моим учеником. Весьма достойный юноша.

Я понял, что старый феодальный дух еще не угас, по крайней мере, в сердце мистера Эбни. Затем мы перешли к делу.

– Итак, мистер Бёрнс, вы решили примкнуть к нашей братии и заняться преподаванием? – Я, как мог, постарался его в этом убедить. – Что ж, в определенных обстоятельствах, в коих… э… можно сказать, пребываю и я сам, нет более приятного занятия. Работа, знаете ли, захватывающая. Необычайно увлекательно день за днем прослеживать развитие этих юных личностей и способствовать их совершенствованию! И к тому же, какая головокружительная перспектива – иметь возможность формировать умы молодых людей, которые со временем займут место среди потомственных британских законодателей – этой небольшой, но сплоченной идеалами группы патрициев, которые, не взирая на вульгарные нападки крикливых демагогов, по-прежнему, и даже с еще большей энергией, вносят свой вклад в благосостояние нашей отчизны. М-да.

Он перевел дух, а я поспешно вставил, что совершенно с ним согласен.

– Вы, мистер Бёрнс, если мне не изменяет память, выпускник Оксфорда? Ах да, вот же при мне ваше письмо. Именно так. Вы учились в… ну, как же! Превосходный колледж. Декан – мой старинный друг. Возможно, вы знали моего бывшего питомца, лорда Ролло? Ах, нет – он проходил курс уже после вас. Прекраснейший юноша. Просто замечательный. И вы получили степень? Да-да. А также выступали в университетских сборных по крикету и регби. Отлично, просто отлично. Mens sana in… м-м-м… corpore, так сказать, sano[3] … именно так!

Он аккуратно сложил письмо и вернул его в карман.

– Насколько я понял, мистер Бёрнс, ваша главная цель состоит в том, чтобы изучить… э…. азы избранной профессии? У вас не имеется никакого… э…. преподавательского опыта?

– Ни малейшего.

– Тогда вам, несомненно, следовало бы… э…. первое время поработать рядовым учителем. Таким образом вы… э… освоите все тонкости, так сказать… э… ремесла, что, несомненно, весьма пригодится вам, когда вы решитесь открыть… э… собственную школу. Преподавание – это наука, которую невозможно постичь без надлежащей практики. И лишь тот, кто… э…. в поте лица возделывает ниву, пожнет урожай. Да, я определенно рекомендовал бы вам начать с нижней ступеньки лестницы и таким образом изучить, знаете ли, всю кухню.

– Вы абсолютно правы, – закивал я. – Так я и сделаю.

Моя сговорчивость очень его порадовала. Он вздохнул с явным облегчением. Очевидно, приступая к этой беседе, он опасался, что мне не слишком-то улыбается практиковаться в педагогике без сна и роздыху.

– Так уж вышло, – продолжал мистер Эбни, – что в конце прошлого семестра нас покинул преподаватель классических языков. Я намеревался подыскать ему замену через агентство. И тут пришло ваше письмо. Возможно, вы…

Здесь было над чем поразмыслить. В конце концов, мистер Эбни не сделал мне ничего плохого, и хотелось бы в порядке ответной любезности причинить ему как можно меньший ущерб. Я ведь намеревался лишить его питомца. Даром, что никакое формирование этого растущего ума не поможет сотворить из него потомственного британского законодателя, но все же он, как-никак, представляет собой немаленькую часть годовой прибыли своего директора. Стоит ли усугублять свою вину, обременив мистера Эбни никудышным сотрудником? Но потом я рассудил, что хоть я и не Джоуитт[4], моих познаний в греческом и латыни хватит, чтобы внедрить зачатки этих языков в головы малышей. На этом я и помирился со своей совестью.

– Рад быть полезным, – сказал я.

– Превосходно. Тогда… э… будем считать, что это дело решенное, – изрек мистер Эбни.

Последовала пауза. Мой собеседник начал застенчиво двигать пепельницу туда-сюда по столешнице. Я задумался, с чего бы это он занервничал, и тут меня осенило. Мы вплотную подошли к теме презренного металла. Предстояло обсудить условия. И, осознав это, я тут же понял, как подсунуть еще одну взятку своей беспокойной совести. В конце концов, все сводится к денежным потерям. Похитив Огдена, я ударю по карману мистера Эбни. Заплатив взнос за свою стажировку, я компенсирую ему финансовые убытки. Я пустился в расчеты. Огдену сейчас тринадцать или около того. Подготовительную школу покидают лет в четырнадцать, не позже. Таким образом, под кровлей Санстед-Хауса он прожил бы не больше года. Доход мистера Эбни от пансиона и обучения мальчишки пришлось прикинуть на глазок. На всякий случай я округлил предполагаемую сумму, и озвучил ее как предложение своей лепты. Мои способности к вычислениям в уме оказались на высоте. Мистер Эбни благосклонно улыбнулся. Чай с кексами прямо-таки сдружил нас. Всего за полчаса я услышал больше теорий из области педагогики, чем был в состоянии переварить.

Мы попрощались у клубного подъезда.

– До свидания, мистер Бёрнс, до скорого свидания, – лучился благожелательностью с верхней ступеньки крыльца мистер Эбни. – Встретимся мы… э… встретимся при Филиппах![5]

Добравшись до дома, я вызвал звонком Смита.

– Смит, вам с утра пораньше придется раздобыть для меня несколько книг. Лучше запишите названия.

Смит послюнил химический карандаш.

– Латинская грамматика.

– Да, сэр.

– Греческая грамматика.

– Да, сэр.

– «Переложения в прозе для начального курса обучения» Бродли Арнольда.

– Да, сэр.

– И еще «Записки о Галльской войне» Цезаря.

– Продиктуйте, пожалуйста, фамилию автора последнего произведения, сэр.

– Це-зарь.

– Благодарю, сэр. Будут еще какие-нибудь распоряжения, сэр?

– Нет, это всё.

– Очень хорошо, сэр.

И он выскользнул из комнаты. Слава богу, Смит уже давно считает меня законченным психом, так что никакие, даже самые нелепые просьбы не могут его удивить.

Глава 2

Школа Санстед-Хаус располагалась в солидном здании георгианской эпохи. Выстроенный в форме правильного квадрата, дом был окружен территорией примерно в девять акров. На протяжении большей части своей истории Санстед-Хаус являлся резиденцией семейства по фамилии Бун и когда-то считался весьма обширным имением. Но годы шли, неся неизбежные перемены. Финансовые потери вынудили владельцев мало-помалу распродать большую часть земельных участков. Строились новые дороги, еще более урезавшие их угодья. Новые возможности, открывшиеся в разных уголках мира, равно как и новые способы путешествий, увлекли молодых членов семьи подальше от родового гнезда. А от прежней патриархальной и размеренной деревенской жизни остались лишь воспоминания. И в конце концов последний из Бунов пришел к выводу, что содержать такой огромный дом слишком затратно и хлопотно.

То, что Санстед-Хаус превратился в частную школу, было естественным эволюционным процессом. Огромные размеры здания отпугивали обычных покупателей, а приусадебная территория чересчур сократилась, чтобы удовлетворить запросы богачей. Полковник Бун с радостью сдал поместье в аренду мистеру Эбни, и вскоре был запущен образовательный процесс.

Это было идеальное место для школы. Достаточно изолированное – от ворот усадьбы до деревни не менее двух миль. И в то же время, до моря – рукой подать. Здесь имелись лужайка для крикета и футбольное поле, а в доме было множество комнат разных размеров, пригодных и для учебных кабинетов, и для детских спален.

К моменту моего приезда, помимо самого мистера Эбни, еще одного преподавателя по фамилии Глоссоп и домоправительницы, в этой маленькой, отрезанной от внешнего мира колонии обитали двадцать четыре мальчика, дворецкий, кухарка, слуга-разнорабочий и две служанки – судомойка и горничная. За исключением мистера Эбни и Глоссопа – унылого типа, чересчур жеманного и нервного – единственным человеком, с которым мне удалось пообщаться в первый вечер пребывания в Санстед-Хаусе, был дворецкий Уайт.

Бывают люди, которые сразу же располагают к себе, и Уайт входил в их число. Даже для дворецкого он обладал безупречными манерами, лишенными, однако, той надменной отстраненности, которую я привык наблюдать у представителей его профессии. Уайт помог мне распаковать чемодан и, раскладывая вещи, мы немного поболтали. Это был человек среднего роста, коренастый, мускулистый и удивительно подвижный – что, в общем-то, тоже довольно необычно для дворецкого. Кое-какие его замечания дали мне понять, что ему пришлось поколесить по свету. Словом, он меня заинтересовал. У него было чувство юмора, а полчаса, которые я провел в обществе коллеги Глоссопа, заставили меня как никогда высоко оценить это качество. Выяснилось, что в Санстед-Хаусе он, как и я, новичок. Его предшественник внезапно уволился в разгар летних каникул, и Уайт поступил на место примерно в то же время, когда я сам устраивался сюда на работу.

На следующее утро, ровно в восемь, начались трудовые будни.

Первый же рабочий день кардинально изменил мои взгляды на положение младших преподавателей частной школы. До этого я воображал, что у них не жизнь, а малина. Это заблуждение основывалось на поверхностных и предвзятых наблюдениях, сделанных мною в той частной школе, где учился я сам. В детстве учителя представлялись привилегированным классом, и мы несказанно им завидовали. Они ложились спать, когда хотели, им не приходилось каждый день делать домашние задания, и их нельзя было выпороть. В те дни мне казалось, что эти три фактора – в особенности, последний – являются залогом безоблачного существования.

Но Санстед-Хаус очень быстро развеял мои иллюзии. Любому школьнику следовало бы уяснить, что когда учитель стоит рядом и вроде бы наслаждается бездельем, на самом деле этот бедолага несет тяжкое бремя. Ведь ему постоянно приходится «исполнять долг наставника» – а это невероятно угнетает молодого человека, в особенности если он, подобно мне, доселе существовал в атмосфере комфорта и праздности, будучи защищен от мелких житейских неприятностей своим банковским счетом.

Санстед-Хаус научил меня уму-разуму. Я был ошеломлен. Я и не подозревал о том, сколько раз мне придется преодолевать собственное невежество, слабодушие и мягкотелость. Возможно, есть профессии, которые требуют больше усилий и энергии, но для изнеженного субъекта с независимым годовым доходом даже кратковременное пребывание на посту учителя подготовительной школы послужит бодрящей встряской. Мне она была необходима, и я получил свое с лихвой. Мистер Эбни, по-видимому, инстинктивно ощутил, каким душеспасительным средством станет для новенького преподавателя трудовая дисциплина, ибо этот добрый человек позволил мне исполнять не только мои, но и большую часть своих обязанностей. Пообщавшись позднее с другими учителями, я выяснил, что директора частных школ бывают двух разновидностей: трудяги и любители поездок в Лондон. Мистер Эбни был ярким представителем этой второй категории. Думаю, по этой части во всей Южной Англии не нашлось бы ему равных. Лондон притягивал его, как магнит.

Все шло по накатанной колее. После завтрака он отводит меня в сторонку.

– Э… мистер Бёрнс…

Я (с затравленным видом зверька, угодившего в капкан и завидевшего, как охотник выходит из-за деревьев):

– Аа… Д-да?

– Мне, к сожалению, необходимо срочно выехать в Лондон. Я получил очень важное послание от…

Далее называется фамилия родителя кого-то из наших учеников, или кандидата в родители – то есть, человека, который только намеревается отправить своего сына в Санстед-Хаус. У вас может быть хоть два десятка детей, но звания родителя вы удостоитесь лишь в том случае, если ваш отпрыск учится в школе мистера Эбни.

– Он желает… э… познакомиться.

Или, если родитель уже утвердился в своем гордом титуле: «Он хочет кое-что обсудить». Различие едва уловимое, но мистер Эбни отлично умел дать его прочувствовать.

И вот уже экипаж катит по подъездной дорожке прочь от Санстед-Хауса, а на мои плечи ложится груз вышеупомянутого «долга наставника».

Круглосуточное исполнение этого долга требует от наставника решения множества задач. Он обязан отвечать на бесчисленные вопросы и разнимать драки; не позволять старшим ученикам издеваться над младшими, а младшим – изводить самых маленьких; следить, чтобы дети не швырялись камнями и не ходили по мокрой траве; самоотверженно защищать от них кухарку и собаку; прекращать любой шум и склоки; пресекать лазание по деревьям, передвижение по водосточным трубам, скатывание по перилам, пожирание карандашного графита и питье чернил, а так же все заговоры и подначки, влекущие за собой эти и прочие самоубийственные поступки. День являл череду нескончаемых подвигов. Приходилось разрезать баранью ногу, делить на равные порции пудинг, играть в футбол, читать молитвы, сгонять опаздывающих в столовую, обходить спальни, проверяя, везде ли потушен свет – да всего и не перечесть!

Я искренне желал оказать Синтии услугу, но в первые дни своего пребывания в Санстед-Хаусе невольно задавался вопросом: как, черт возьми, выкроить хотя бы полчаса, чтобы совместить задачи похитителя детей с моими непосредственными обязанностями? Из всех профессий учительство менее всего подходит для злоумышленника – на разработку хитроумных планов и осуществление всяческих козней попросту не остается ни времени, ни сил.

Конечно, тут многое зависит от школы. Но в Санстед-Хаусе самозванцу под личиной преподавателя было особенно сложно воплотить свои преступные замыслы. Постоянные отлучки мистера Эбни значительно увеличивали нагрузку на его помощников, а его трепет перед родовой аристократией и вовсе не давал нам передышки. Заветной мечтой мистера Эбни было превратить Санстед-Хаус в учебное заведение, где даже самый рафинированный потомок аристократического рода, извлеченный из-под крылышка титулованной родительницы, не испытает горечи этой потери. Посему в стенах школы процветала благожелательная терпимость, которая возмутила бы даже ангелов небесных.