Золотце

В разгар этой поры я и обручился с Одри. Теперь, когда я лучше понимаю ее и могу беспристрастно оценить Питера Бёрнса тех прежних дней, я в состоянии осознать невыносимую наглость своего поведения. Я по-настоящему любил ее – на свой лад. И каким, должно быть, оскорблением, была для нее эта снисходительно-самоуверенная любовь. Я корчил из себя короля Кофетуа из баллады, и разве что не говорил напрямую: «Корону нищенке я дам и возведу на трон». Впрочем, это и так проявлялось в тысяче мелочей. Одри была дочерью беспутного, взбалмошного художника, с которым я познакомился в одном богемном кабачке. Он перебивался случайными заработками – порой писал картины на заказ, порой иллюстрировал журнальные статьи, но в основном кормился за счет рекламы. Производитель патентованной детской смеси, не удовольствовавшись голословным заявлением «Малютка от нее в восторге!» – счел нужным донести сей факт до публики посредством изобразительного искусства, и мистер Блейк получил подряд на серию рисунков на эту тему. С тех пор шедевры, вышедшие из-под его кисти, регулярно украшали последние страницы популярных журналов.

Конечно, на жизнь можно зарабатывать и таким способом, но тогда поневоле вопьешься как клещ в богатого жениха своей дочери. И мистер Блейк впился в меня. Это стало едва ли не последним действием в его бренной жизни. Заставив (как я теперь подозреваю) Одри принять мое предложение, спустя неделю он умер от пневмонии. Его кончина имела ряд последствий. Во-первых, пришлось отложить свадьбу. Во-вторых, потеря единственного кормильца в семье Одри окончательно укрепила меня на позициях короля Кофетуа. И, наконец, сама Одри впервые в жизни обрела свободу, в том числе и в вопросе выбора мужа. Последний аспект я как-то не удосужился принять во внимание, но его очень быстро довели до моего сведения. Как-то вечером, когда я попивал кофе в клубе, размышляя о том, как прекрасна жизнь в этом лучшем из миров, мне подали письмо.

Оно было написано кратко и по существу, и уведомляло, что сегодня утром Одри вышла замуж.

Слова, что этот момент стал поворотным в моей жизни, даже близко не передают чувства, которые я испытывал тогда. Он попросту взорвал мою жизнь. В каком-то смысле он меня убил. Человек, которым я был, умер той же ночью, и, полагаю, мало кто оплакивал этого субъекта. Не знаю, что можно сказать обо мне теперешнем, но с тем благодушным прожигателем жизни я, слава богу, уже не имею ничего общего.

А тогда я сидел, скомкав письмо в кулаке и бессмысленно уставившись в пространство. Мой уютный свинский хлев был разрушен и я остался лицом к лицу с непреложным фактом: даже в лучшем из миров не все можно купить за деньги. Я помню, как ко мне подсел прославленный клубный зануда, от которого я не раз спасался бегством. Росточком он был невелик, но обладал на редкость пронзительным голосом – не хочешь, да услышишь. Он говорил, говорил и говорил. Как же я его ненавидел, сидя напротив и пытаясь вычленить хоть одну осмысленную фразу из бесконечного потока слов. Теперь-то я понимаю: он поневоле спас меня от того, что я мог сотворить с собой. Я был ранен и истекал кровью. Я изо всех сил пытался постичь непостижимое. Ровную привязанность Одри я неизменно принимал как должное. Она была естественным дополнением в моей системе житейского благополучия. Я хотел ее, я ее выбрал и был вполне ею доволен, всё шло хорошо. А теперь мне нужно было смириться с невероятным фактом, что я ее потерял.

Письмо Одри стало зеркалом, в котором я увидел самого себя. Оно было немногословным, но я все понял. Мое самодовольство разбилось вдребезги – и обнажилось чувство куда более глубокое. Внезапно я понял, что люблю Одри так сильно, что до сих пор не осмеливался признаться в этом даже себе самому.

А мой клубный знакомец все нудел и нудел. Сейчас я склоняюсь к мысли, что монотонная, безостановочная болтовня соседа по столику для человека, переживающего горькие минуты, куда целебнее, нежели молчаливое сочувствие. До определенного момента пустословие раздражает, почти что сводит с ума, но перейдя некий рубеж, начинает оказывать успокаивающее воздействие. По крайне мере, так случилось со мной. Мало-помалу я начал ощущать, что уже не так остро ненавижу своего визави. Вскоре я стал прислушиваться, а затем и отвечать. Я покинул клуб лишь когда схлынул первый приступ безумного отчаяния, в котором я был способен на что угодно. Домой я отправился, чувствуя себя на редкость слабым и беспомощным, но достаточно спокойным, чтобы начать новую жизнь.

Прошло три года, прежде чем я встретил Синтию. Эти годы я провел, скитаясь по разным странам. Наконец, как это обычно и бывает, я вернулся и осел в Лондоне, ведя жизнь, внешне очень похожую на ту, что вел до знакомства с Одри. Мой прежний круг был весьма широк, и я без труда подхватил концы оборванных нитей и восстановил утраченные связи. Завел я и новых друзей, среди них была Синтия Драссилис.

Синтия мне нравилась, и я глубоко ей сострадал. Кажется, в то время, когда мы познакомились, я сопереживал буквально всем и каждому. Так уж повлиял на меня шок от потери Одри. Подобно тому, как самый беспутный негр громче всех стенает и кается на молитвенном собрании, я принимал на себя все грехи этого мира. Я никогда не был способен делать что-то наполовину, или хотя бы соблюдать благопристойную умеренность. Как себялюбец я был последователен и крепок верой в собственное совершенство; теперь же, когда судьба пинками выбила из меня этот порок, я обнаружил, что обладаю почти болезненной эмпатией в отношении чужих невзгод.

Синтию мне было в особенности жаль еще и потому, что я хорошо знал ее мать. Вот к ней я никак не мог проникнуться сочувствием. Миссис Драссилис принадлежала к тому типу людей, к которым я испытываю инстинктивную неприязнь. Вдова, вынужденная жить на средства, которые считает недостаточными, она бросала вызов этому миру, облачившись в броню из сплава жадности и претенциозности. Слоун-сквер и Южный Кенсингтон кишат подобными дамами. Их положение исчерпывающе описано в жалобе Старого Морехода: «Кругом вода, но не испить ни капли, ни глотка». Иными словами, миссис Драссилис со всех сторон была окружена деньгами, но добыть их могла чрезвычайно редко и в ничтожном количестве. Среди ее родни по мужу нашелся бы десяток людей, любой из которых мог бы при желании утроить ее годовой доход без особого ущерба для собственного кошелька. Но они этого не желали. Они не одобряли миссис Драссилис. В их глазах брак достопочтенного Хьюго Драссилиса был мезальянсом – не до такой степени, чтобы превратиться в семейный позор, но достаточно, чтобы знатные родичи Хьюго с холодной вежливостью отнеслись к его жене, а позже с ледяным равнодушием – к его вдове. Старший брат Хьюго, граф Уэстборн, невзлюбил бесспорно красивую, но столь же очевидно второсортную дочь провинциального адвоката, которую Хьюго внезапно представил семье одним летним днем в качестве своей невесты. Удвоив дивиденды от страховки покойного брата и приглашая Синтию в родовое поместье раз в год, пока она была маленькой, граф наивно полагал, что сделал все, что от него можно было ожидать. Однако миссис Драссилис ожидала от него куда большего, и крушение этих надежд испортило ее характер, внешность, а заодно и нарушило покой всех, кому выпало несчастье хоть как-то соприкоснуться с этой особой.

Меня раздражает, когда я слышу, как люди порой называют Синтию черствой. Хотя, видит бог, у нее было вполне достаточно оснований для того, чтобы очерстветь, сам я никогда ее такой не считал. Для меня она всегда была отзывчивым и верным другом. Никакое чувственное влечение к нашей дружбе не примешивалось. Наши умы так идеально дополняли друг друга, что у меня не было ни малейшего желания влюбляться. Я слишком хорошо ее знал, и к этому знанию нечего было прибавить. Ее прямая, бесхитростная натура была как на ладони. Ничего нового в ней уже не могло мне открыться. Отсутствовало то дразнящее любопытство, то желание большего, которое и порождает любовь. Мы достигли границы сердечного согласия, которую никто из нас не хотел переступать.

И все же на балу Флетчеров я попросил Синтию выйти за меня замуж. А она возьми, да и согласись.

* * *

Теперь, задним числом, я понимаю, что хотя катализатором послужил мистер Танкервиль Гиффорд, вся полнота ответственности лежит на Одри. Это она пробудила во мне человечность и жертвенность, и тем вечером моими устами говорило, прежде всего, искреннее сочувствие.

Тем не менее, непосредственным виновником, безусловно, был мистер Гиффорд.

Я прибыл на Марлоу-сквер, где проживали Синтия и ее мать, чтобы отвезти обеих дам на бал. Но, как выяснилось, немного опоздал. В гостиной я обнаружил миссис Драссилис – слишком нарядную и чрезмерно румяную – в обществе прилизанного бесцветного молодого человека. Звался он Танкервиль Гиффорд, а близкие друзья, к числу которых я не принадлежал, и борзописцы раздела сплетен в глянцевых еженедельниках, знали его под кличкой «Танки».

Я частенько встречал его в ресторанах. Однажды в «Эмпайре» кто-то даже попытался нас познакомить. Но, поскольку в тот момент мистер Гиффорд был, мягко говоря, нетрезв, боюсь, общение со мной не доставило ему ни малейшего удовольствия. Как и любой, кто вращается в лондонских кругах, я знал всю подноготную этого субъекта. Говоря вкратце, это был самый отвратительный и ничтожный светский прыщ, и я бы изумился, увидев его в приличной гостиной, если бы эта гостиная не принадлежала миссис Драссилис.

Миссис Драссилис представила нас друг другу.

– Кажется, мы уже встречались, – сказал я.

Гиффорд уставился на меня как баран.

– Что-то не припоминаю.

Я не удивился.

И тут вошла Синтия. От меня не укрылось смутное раздражение, скользнувшее по лицу Танки, когда он увидел, до чего она мне рада. Еще никогда не выглядела она так блистательно – высокая, стройная, с манерами герцогини.

Изысканная простота покроя вечернего платья Синтии выгодно контрастировала с вульгарной пышностью туалета ее матушки. А черный цвет чудесным образом подчеркивал ослепительную белизну ее кожи и сияние золотых волос.

– Ты задержался, Питер, – мягко упрекнула она, глядя на часы.

– Знаю. Извини.

– Ну, так будем выдвигаться, что ли? – заерзал Танки.

– Мое такси ждет у подъезда, – сказал я.

– Вас не затруднит позвонить, мистер Гиффорд? – подала голос миссис Драссилис. – Я велю Паркеру поймать еще одно.

В моем ухе раздался шепот: «Я хочу поехать с тобой». Я посмотрел на Синтию. Ее лицо хранило привычное безмятежное выражение. Затем я более пристально вгляделся в Танки Гиффорда и мигом смекнул. Эту мину, точь-в-точь как у рыбьего чучела, я уже видел – в момент нашего знакомства в «Эмпайре».

– Поезжайте с мистером Гиффордом в моем такси, – предложил я миссис Драссилис, – а мы отправимся следом.

Миссис Драссилис была решительно против. Возможно, Танки не расслышал гневные нотки в ее голосе, но для меня они прозвучали как набат.

– Я не спешу, – сказала она. – Мистер Гиффорд, возьмете на себя заботу о Синтии? Я поеду с мистером Бёрнсом. Встретите Паркера на лестнице – прикажите ему остановить для нас другую машину.

Когда дверь за ними закрылась, она метнулась ко мне, как пестрая ядовитая змея.

– Как вы можете быть до такой степени бестактным, Питер? – вскричала она. – Что за выходки? Вы что, слепой, или просто дурак?

– Мне очень жаль, – сказал я.

– … Он так ею увлечен!

– Ужасно, ужасно жаль.

– Что вы имеете в виду?

– Что мне очень жалко Синтию.

Она напряглась как пружина. Глаза ее угрожающе сверкнули. У меня пересохло во рту. Сердце бешено заколотилось. Мы оба разозлились до предела и оба сознавали: вот он – момент, который назревал годами. И что касается меня, я был рад, что он наконец настал. Когда приходится сражаться за то, что тебе по-настоящему небезразлично, так приятно иногда высказаться начистоту.

– О! – выдохнула она. Ее голос дрожал, будто она изо всех сил старалась вернуть самообладание – но тщетно. – Вот как! А позвольте осведомиться, мистер Бёрнс, какое дело вам до моей дочери?

– Мы с ней хорошие друзья.

– И, очевидно, вы считаете, что это дружеский поступок – лишить ее шанса на счастье?

– Если этот шанс – мистер Гиффорд, то безусловно, да.

– На что это вы намекаете? – вскипела она. – А-а, понимаю. Но я намерена раз и навсегда положить этому конец. Слышите? Я давно уже кое-что замечаю. Только потому, что я позволила вам запросто являться в мой дом, приходить и уходить, когда вздумается, будто приблудному коту, вы возомнили, будто…

– И что же именно я, по-вашему возомнил?

– Вы намеренно встаете у Синтии на пути. Ловко манипулируя нашими дружескими чувствами, вы претендуете на исключительное внимание с ее стороны. И лишаете бедную девочку всяких перспектив. Вы…

Тут, к счастью, явился бесценный Паркер и сообщил, что такси уже у крыльца.

Весь путь до особняка Флетчеров мы проделали в полном молчании. Ни один из нас не смог воскресить в себе упоительную, первобытную ярость, овладевшую нами в начале схватки. А продолжать в том же духе на менее эмоциональном уровне уже не имело смысла. Так что мы, словно боксеры между раундами, восстанавливали силы каждый в своем углу.

Когда я добрался до бального зала, звучали заключительные такты вальса. Танки Гиффорд кружил в объятиях Синтию, скованную, будто статуя в черном. Когда танцоры поравнялись со мной, музыка как раз затихла. Заметив меня через плечо партнера, Синтия решительно высвободилась и шагнула ко мне.

– Забери меня отсюда, – выдохнула она. – Куда угодно. Скорее.

Сейчас уже было не до нарушений бального этикета, хотя Танки, сраженный тем, как внезапно он оказался в одиночестве, судя по выражению лица, изо всех сил пытался размышлять о своих попранных правах. Пара, направлявшаяся к дверям, отрезала нас от незадачливого кавалера Синтии, и мы незаметно выскользнули из зала.

В молчании мы добрались до маленькой комнаты, где я имел обыкновение медитировать, пока другие танцевали. Синтия опустилась в кресло. Она была бледна и выглядела бесконечно утомленной.

– Боже мой… – только и смогла произнести она.

Но я и так уже понял все. Я во всех подробностях представил себе эту жуткую поездку в такси, эти кошмарные танцы и тягостные перерывы между ними.

Все произошло как-то вдруг. Я взял ее за руку. Она повернулась ко мне с вымученной улыбкой. Глаза ее были полны слез. Я услышал собственный голос. Она все еще смотрела на меня, но теперь ее глаза сияли. Казалось, ее усталость и апатия развеялись как дым. Я пристально вгляделся в ее лицо. Что-то не так. Чего-то не хватает. Я почувствовал это, едва задал главный вопрос. Он прозвучал как-то неубедительно, будто я сам не верил в то, что говорю. А потом я сообразил, в чем дело. Не было никакой романтики, ни малейшего намека на тайну. Мы слишком хорошо друг друга знали. Дружба убивает страсть.

Синтия облекла мою мысль в слова.

– Мы ведь всегда были точно брат и сестра, – сказала она с сомнением в голосе.

– Да, до сегодняшнего вечера.

– И что же изменилось нынче вечером? Скажи, я действительно тебе нужна?

Так ли это? Я попытался быть честным хотя бы в мыслях. Да, в каком-то плане я и впрямь стал иным. Я стал больше ценить изящество и красоту моей подруги, обострилось то смешанное чувство восхищения и жалости, которое я всегда к ней испытывал. Всем сердцем я желал ей помочь, избавить от ее ужасного окружения, сделать ее счастливой. Но нужна ли она мне в том смысле, который сама Синтия вкладывала в это слово? Хотел ли я ее так же, как хотел Одри Блейк? Я мысленно содрогнулся от этого сравнения. Одри давно в прошлом, но мне все еще больно вспоминать о ней. Неужели былой огонь, пылавший во мне, угас навеки лишь потому, что я стал на пять лет старше?

Я отогнал прочь сомнения.

– Сегодня вечером изменился я. – И я наклонился и поцеловал ее. Мне казалось, я бросаю вызов кому-то. И внезапно я понял, что этот кто-то – я сам.

* * *

Я налил горячего кофе из термоса, который мой камердинер Смит заблаговременно приготовил. Это вдохнуло в меня жизнь. Уныние начало рассеиваться. И всё же в глубине души оставалось какое-то беспокойство, своего рода дурное предчувствие. Я сделал шаг в темноте, и теперь боялся за Синтию. Я взял на себя обязательство подарить ей счастье. Но смогу ли? Рыцарственный задор покинул меня, зашевелился червячок сомнения. Одри безвозвратно отняла у меня кое-что – мечту, поэзию, иначе и не скажешь. Женившись на Синтии, я всегда буду прочно стоять на земле обеими ногами. До конца наших дней мы обречены быть добрыми друзьями и не более того. И я еще сильнее пожалел Синтию. Я словно воочию видел ее будущее, череду лет невыносимой скуки. Она слишком хороша, чтобы оказаться привязанной на всю жизнь к такому сломленному существу, как я.

Я отхлебнул еще кофе, и мое настроение изменилось. Даже серым и унылым зимним утром здоровый и полнокровный мужчина тридцати лет не может всерьез считать себя каким-то отребьем, в особенности если взбодрится чашкой-другой горячего кофе. Я быстро восстановил душевные силы и посмеялся над своей притворной чувствительностью.

Разумеется, я смогу сделать Синтию счастливой. Мне еще не встречались мужчина и женщина, которые подходили бы друг другу так идеально. Что до предыдущей любовной неудачи, из которой я умудрился раздуть целую трагедию – это просто первый детский опыт. Нелепый эпизод, который… – и я встал, с намерением осуществить это немедля, – я должен вычеркнуть из своей жизни. Быстро подойдя к столу, я открыл ящик, достал фотографию. И тут (несомненно, четыре утра – не лучшее время для того, чтобы человек проявлял решимость и целеустремленность) я заколебался. Я собирался порвать карточку на кусочки, даже не удостоив ее взглядом, и швырнуть обрывки в корзину для бумаг. Но я все же взглянул… и дрогнул. Девушка на фотографии была маленькой и хрупкой, она выглядела, словно волшебное большеглазое создание с картинки в книге сказок. Как хорошо я их помнил, эти синие ирландские глаза под смело очерченными, довольно густыми бровями. Как удачно фотограф запечатлел этот неподражаемый взгляд – дерзкий и грустный одновременно, и этот поворот головы – подбородок приподнят, губы изогнуты в полуулыбке. В один миг прежние сомнения нахлынули на меня с удвоенной силой. Было ли это всего лишь минутной слабостью, скорбной данью минувшей юности, или она действительно завладела моей душой и ревниво хранила ее, не давая другой ни малейшего шанса занять ее место? Не знаю, сойдет ли за ответ тот факт, что я убрал фотографию обратно в ящик. Сейчас я ничего решить не могу – все оказалось куда сложнее, чем я думал.

К тому времени, как я лег спать, уныние уже владело мною безраздельно. Изнемогая от бессонницы, я ворочался с боку на бок, и, казалось, это длится уже много часов. А когда я проснулся, в голове сразу всплыла последняя моя четкая мысль. Перед тем, как погрузиться в забытье, я дал непреложный обет: что бы ни случилось, я не предам Синтию. Я не отступлюсь от нее, даже если эти ирландские глаза будут преследовать меня до смертного часа.

II

Телефон зазвонил в тот момент, когда я уже выходил из дома, чтобы отправиться на Марлоу-сквер. Нужно же повидать миссис Драссилис и ввести ее в курс дела. Я надеялся, что Синтия уже сообщила ей главную новость – это сгладит кое-какие углы при нашей встрече, однако воспоминания о вчерашней схватке все же не позволяли предвкушать эту встречу.

В трубке раздался голос Синтии.

– Привет, Питер. Это ты? Немедленно приезжай ко мне.

– Я как раз собирался.

– Только не на Марлоу-сквер. Я сейчас не там, а в отеле «Гвельф». Спроси, где остановилась миссис Форд. Дело срочное. Приезжай поскорее, и я все тебе расскажу.

Наведаться в отель «Гвельф»? Ничего не может быть проще. Мой дом буквально в двух шагах от него.

Апартаменты-люкс миссис Форд располагались на третьем этаже. Я позвонил. Дверь открыла Синтия.

– Входи. Какой же ты милый, что примчался так быстро.

– Да ведь я живу по соседству.

Она впустила меня в номер. И мы посмотрели друг на друга – впервые после заключения помолвки.

Не то чтобы я нервничал, но в атмосфере определенно чувствовалось напряжение. Прошлая ночь казалась далекой и какой-то нереальной. Полагаю, у меня все на лице было написано, потому что Синтия внезапно нарушила молчание, издав мелодичный смешок.

– Питер! Да ты же стесняешься!

Горячо, но не слишком убедительно, я попытался опровергнуть это обвинение. Я и впрямь чувствовал себя неловко.

– Тебе и следует смущаться, что уж там! – продолжала Синтия. – Прошлой ночью, когда я так шикарно выглядела в своем лучшем платьице, ты сделал мне предложение. А сейчас ты прозрел и пытаешься сообразить, бедняжка, как же дать задний ход, не задев при этом моих чувств.

Я ухмыльнулся, а потом понял, что Синтия вовсе не шутит, и улыбка сбежала с моего лица.

– Питер, – сказала она. – Ты уверен?

– Синтия, дорогая, что это на тебя нашло?

– Ты в самом деле уверен? – повторила она.

– Абсолютно уверен, на сто процентов.

Пара неправдоподобно больших глаз с запретной фотографии… Казалось, эти глаза заглянули мне в душу и тут же исчезли.

Я поцеловал Синтию.

– До чего же у тебя роскошные волосы, – заметил я. – Грех прятать такую красоту под шляпками. – Она оставила комплимент без ответа. – Ты и впрямь сегодня какая-то странная, Синтия. Что-то случилось?

– Просто я подумала…

– Выкладывай. Что не так? – Тут меня осенило. – А-а! Должно быть, твоя мать разозлилась из-за того, что мы…

– Мама как раз в полном восторге, Питер. Она всегда тебя обожала.

Я сдержал саркастическую усмешку.

– Тогда в чем же дело? Переутомилась на балу?

– Да нет, причина не так банальна.

– Ну давай, поделись со мной.

– Так трудно найти нужные слова…

– А ты попробуй.

Она отвернулась и принялась молча и бесцельно перекладывать газеты на столике.

– Мне как-то не по себе, Питер, – наконец вырвалось у нее. – Ты такой самоотверженный, такой рыцарь! Прямо Дон Кихот. Вот что не дает мне покоя. Ты женишься на мне только из великодушия? Погоди, не отвечай. Позволь мне закончить. Я должна одним духом выложить все, что накопилось. Мы дружим уже два года. Ты все обо мне знаешь. Знаешь, как я несчастна дома. Ты ведь обручился со мной не только потому, что жалеешь меня и хочешь вытащить из этого… болота?

– Малышка, да с чего ты вдруг…

– Ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

– Я ответил на него две минуты назад, когда ты спросила, уверен ли я.

– Значит, ты меня любишь?

– Да.

Все это время она старалась не смотреть на меня, но теперь повернулась и заглянула прямо в глаза, да так пронзительно, что я, признаюсь, даже оторопел. А последовавшие за этим взглядом слова поразили меня еще сильнее.

– Питер, ты любишь меня так же сильно, как любил Одри Блейк?

Несколько секунд, что пролегли между ее вопросом и моим ответом, в голове у меня бушевал целый ураган мыслей. Разве я упоминал когда-нибудь Одри? Нет, исключено! Я вообще ни с кем и никогда не заговаривал о ней.

Даже у самого здравомыслящего человека в глубине души сохраняется капля суеверия. Я отнюдь не претендую на здравомыслие, и суеверия во мне хоть отбавляй. Жуть какая – с того момента, как я сделал предложение Синтии, меня будто бы преследует призрак Одри.

– Господи, Синтия! Что тебе известно об Одри Блейк? – вырвалось у меня.

Она снова отвернулась.

– Видишь. Ты даже имени ее не можешь слышать спокойно, – уронила она.

Я уже овладел собой.

– Старые раны порой ноют, даже если давно зарубцевались. Это тебе любой бывалый солдат скажет.

– А эта твоя рана и впрямь зажила?

– Да. Если я гадаю, как мог быть настолько глупым, чтобы ее заполучить – стало быть, все забылось.

Она на это ничего не сказала.

– Откуда ты вообще об этом узнала? – спросил я.

– Мы тогда только-только познакомились с тобой. И какой-то наш общий приятель в случайном разговоре упомянул, что ты был помолвлен с девушкой по имени Одри Блейк. Он еще сказал, что должен был быть твоим шафером, но накануне свадьбы ты написал ему и сообщил, что все отменяется, а потом исчез, и целых три года о тебе не было ни слуху, ни духу.

– Да, – выговорил я. – Что-то в этом роде.

– Это дело нешуточное, Питер. Я хочу сказать… мужчине подобное не так-то легко забыть.

Я криво улыбнулся, понимая, что едва ли смогу обмануть ее. Каждое упоминание об Одри причиняло мне невероятную боль.

– Почти невозможно. Разве что у этого мужчины исключительно скверная память.

– Я не об этом. Ты понимаешь, что я имею в виду под словом «забыть»?

– Да, – сказал я. – Понимаю.

Она стремительно приблизилась, положила мне руки на плечи, требовательно посмотрела в лицо.

– Питер, ты можешь поклясться, что забыл ее – в том смысле, который я подразумеваю?