Башни Роук

Молотов помолчал секунду.

— На встречу пришёл житель. Со своим стулом.

— Какой житель?

— Обычный. Так он сказал.

— И что он хотел?

— Спрашивал, чей Переход.

Тропов перестал точить.

— Ему ответили?

— Ему сказали, что вопрос не является предметом встречи.

— Правильно, — сказал Тропов. — Стул он забрал?

— Нет. Оставил.

Тропов повертел карандаш, посмотрел на острие и положил его к остальным, в ряд.

— Хорошо, — сказал он ещё раз и положил трубку.

К вечеру весь Переход знал: договорились.

У таблички кто-то сказал соседу:

— Ты вчера кричал.

— Я не кричал. Я громко говорил.

Михаил спросил Артура, когда тот проходил мимо с планшетом:

— Завтра хлеб будет?

Артур сверился с планшетом.

— Должен.

— Что значит «должен»?

— Значит, документы обещали.

— Кто обещал?

Артур повернул к нему планшет. Михаил прочитал: «Поставка хлебобулочных изделий — ожидается».

— Кем ожидается?

Артур забрал планшет и ушёл, на ходу набирая чей-то номер.

Галя пила последний за день кофе.

— Я говорила, что договорятся.

— Ты ничего не говорила.

— Значит, думала.

— Откуда я знаю, что ты думала?

— По лицу.

Михаил замолчал. Галя улыбнулась.

Перед самым закрытием в кофейню зашла Елена, одна: Лучик осталась дома с соседкой на полчаса. Елена ничего не заказала. Она села на высокий табурет у стойки и положила телефон рядом, экраном вниз.

Галя ни о чём не спросила. Она достала с верхней полки, с самого края, из глубины, синюю пачку, отмерила, смолола, и через минуту перед Еленой стояла маленькая чашка.

Елена понюхала и подняла глаза.

— Это же…

— Пей, — сказала Галя.

— Ты говорила, его мало.

— Мало, — согласилась Галя и стала протирать соседнюю чашку, хотя та была сухая.

Елена пила медленно, маленькими глотками, держа чашку обеими руками, как держала по утрам Галя. Телефон лежал рядом экраном вниз и молчал. Когда она допила, Галя забрала чашку.

— Запиши, — сказала Елена.

— Уже, — сказала Галя и ничего не записала.

Домой Елена шла медленно и ни разу не достала телефон из кармана.

Давид вернулся в мастерскую без стула. По дороге, у мусорного контейнера за Рынком, он увидел торчащий из картонной коробки синий угол — старую табличку «Выход к Галерее», которую вчера сняли у Корня. Он вытащил её, отряхнул и отнёс к себе. В мастерской поставил рядом с первой, у стены.

Около семи в мастерскую зашёл молодой человек в костюме для одного раза, уже без галстука, и положил на верстак часы.

— Вы сказали — приносить.

Давид кивнул, открыл заднюю крышку, поменял батарейку и закрыл. Секундная стрелка дёрнулась и пошла.

— Сколько я должен?

— Ничего. Стекло потом.

Молодой человек надел часы, но не уходил. Он оглядел стены, циферблаты, две старые таблички у стены — синюю и с домиком.

— Стул вы зря оставили, — сказал он наконец.

— Почему?

— Завтра его уберут. Скажут — лишний. Там же восемь мест.

Давид закрыл ящик с батарейками.

— Посмотрим, — сказал он.

Дома Лиза сказала, не отрываясь от тарелки:

— Двадцать одна.

— Что?

— Обратно. Двадцать одна минута. Утром было двадцать.

Артур положил вилку.

— Почему обратно дольше?

— У лифтов стояли и спорили. Пришлось обходить.

Артур кивнул, достал планшет и что-то в него записал. Лиза вытянула шею.

— Что ты пишешь?

— Двадцать одна.

— Зачем?

Артур повернул к ней экран. В таблице, где были маршруты сервисных роботов, номера, время и проценты загрузки, в самом низу появилась новая строка: «Лиза. Пешком. 21».

Лиза посмотрела на строку, потом на отца. Потом взяла из своей тарелки огурец, который не ела, и переложила ему.

— А Фрося? — спросила Лиза.

Артур прокрутил таблицу вверх. Против МП-17 стояло: «3180 м». В строке за позавчера — «3247 м».

— Это что?

— Маршрут. Был длиннее.

— А теперь?

— Теперь короче. Ей восточный убрали.

Лиза посмотрела на «3180». Потом на свою строку, в самом низу: «Лиза. Пешком. 21».

— У неё короче, — сказала она. — А у меня дольше.

Артур выключил планшет.

— Ешь, — сказал он.

Лиза ела. Артур держал выключенный планшет на коленях, экраном вверх. В тёмном стекле отражалась лампа над столом и половина его лица.

В Башне А в восемь вечера в дверь Ивана Петровича позвонил консьерж. В руках у него была пачка листов.

— Опрос, Иван Петрович. По итогам сегодняшней встречи. Изучение мнения жителей.

— Каких жителей?

— Наших. Башни А.

— А встреча была про что?

— Про Переход.

Иван Петрович взял лист. «Удобна ли вам новая навигация в Переходе? □ Да □ Нет □ Затрудняюсь ответить».

— Я в Переходе не бываю, — сказал он.

— Это неважно. Мнение нужно от всех.

Иван Петрович сел за стол, надел очки и долго смотрел на три квадратика. Потом ни один не отметил, а на поле сбоку написал мелким ровным почерком: «В холле у нас была буква П с короткой ножкой. Мне было удобно».

Консьерж прочитал, когда забирал лист.

— Это не ответ.

— Это мнение, — сказал Иван Петрович. — Вы просили мнение.

Консьерж положил лист в пачку, сверху, и ушёл. Иван Петрович открыл тетрадь и в столбце «Прим.» записал: «Опрос. Мнение».

В двадцать два семнадцать Лев Молотов получил итоговый документ встречи.

Прочитал. «Временная приостановка». «Совместная комиссия». «Консультации». «Заинтересованные группы населения». Закрыл. Открыл другой документ, из другой папки. Прочитал медленно. Вернулся к началу. Набрал номер.

— Да, — сказали в трубке.

Молотов слушал.

— Нет, — сказал он негромко. — Переговоры прошли успешно.

Он положил трубку.

В двадцать два сорок три Артём Вязоватый получил сообщение.

Он прочитал его. Передвинул ручку. Стакан. Папку. Телефон. Снова ручку. Потом стакан. Ни один предмет не встал туда, где должен был стоять. Вязоватый оставил их как есть и позвонил.

Краснов ответил сразу.

— Что?

— У нас проблема.

— Какая?

Вязоватый смотрел на сообщение.

— Они закрывают восточный вход.

Пауза.

— На сколько?

— Временно.

Краснов что-то сказал — коротко, одно слово, — и отключился. Вязоватый положил телефон на стол. Потом, медленно, по одному, стал возвращать предметы на места: ручку — параллельно краю, стакан — в правый верхний угол, папку — под ручку, телефон — слева. На это ушло почти две минуты. Когда всё легло так, как должно было лежать, он посидел, глядя на стол, и выключил лампу.

В двадцать два пятьдесят у Ивана Лемминга зазвонил служебный телефон.

— Иван Сергеевич, диспетчерская. Заявка. Переход, восточный вход. Монтаж ограждения.

— Это не ремонт.

— Это по временной схеме. Вас поставили.

Лемминг помолчал. Жена в соседней комнате выключила телевизор, и стало слышно, как гудит холодильник.

— Хорошо, — сказал он.

Он надел куртку и взял ящик. Жена вышла в коридор в халате.

— Опять ворота?

— Нет.

— А что?

Лемминг поискал слово.

— Вход, — сказал он и закрыл за собой дверь тихо, как закрывал, когда она спала.

Около полуночи он и молодой монтажник из Башни А закончили ставить у восточного входа ограждение — не ленту, а железную секцию на болтах — и навесили замок. Монтажник собрал инструменты. Лемминг положил ладонь на холодную секцию, потом взялся за замок.

— Ну давай, — сказал он замку. — Не подведи.

Подёргал. Замок держал.

— Надолго? — спросил монтажник.

— Сказали, временно.

— Это сколько?

Лемминг пожал плечами.

— Наверное, пока не договорятся.

Они ушли. Свет над входом погас, потом зажёгся дежурный.

В 00:15 Фрося покинула зарядную станцию. Маршрут — три тысячи сто восемьдесят метров: Низ, грузовой лифт, Рынок, Галерея, восточный вход, Стекло, обратно.

В 00:49 у восточного входа она обнаружила препятствие. Железная секция. Замок.

Фрося подождала. Препятствие не исчезло. Она начала строить обход. Через Сад — лестница. Через второй подъём — эскалаторы. Лестницы и эскалаторы для МП-17 не предусмотрены.

Система выдала: «Пункт назначения „Стекло“ недоступен».

Фрося повторила запрос. «Пункт назначения „Стекло“ недоступен».

Она постояла, развернулась и поехала обратно.

Без десяти час Елена проснулась и сразу поняла, что больше не уснёт.

Она полежала, глядя в потолок, по которому от ночника из детской тянулась узкая жёлтая полоса. В доме было тихо. Где-то далеко внизу проехало что-то колёсное, остановилось и поехало обратно.

Елена встала и пошла в прихожую, к куртке. Телефон лежал в правом кармане, там же, где весь вечер. Она сунула руку в карман и нащупала под телефоном что-то мягкое.

Красный носок.

Елена постояла в темноте прихожей с носком в руке. Телефон остался в кармане.

В детской Лучик спала на боку, поджав колени, лицом к стене. Топтун лежал у неё под рукой: одна нога красная, другая нет. Елена села на край кровати, осторожно, чтобы не скрипнуть, взяла медведя за голую лапу и стала натягивать носок.

Носок не лез. Лапа была толстая и упрямая. Елена подворачивала резинку, тянула, начинала снова. Носок свалился. Она надела снова, он снова свалился. На третий раз Елена поднесла медведя к самому лицу.

— Не балуйся, — сказала она шёпотом.

Носок сел.

— Мама.

Елена замерла.

— Что?

Лучик не повернулась и не открыла глаз.

— Завтла Стекло?

— Конечно.

— Дядя?

— Конечно.

Лучик, не открывая глаз, подняла руку и помахала — кому-то в темноте, кого Елене не было видно. Потом рука опустилась на одеяло, и Лучик уснула.

Елена вернула Топтуна ей под руку. Посидела ещё немного. Потом вышла и оставила дверь приоткрытой.

Глава 4

Ещё одни

Топтун проснулся в обоих носках.

Лучик заметила это раньше, чем открыла глаза полностью. Она лежала на боку, лицом к стене, и смотрела на медвежьи ноги, которые торчали из-под одеяла. Одна красная. Другая тоже красная.

Она села. Взяла медведя за одну лапу, потом за другую. Подняла его к лицу и долго рассматривала второй носок, тот, которого вечером не было.

Елена стояла в дверях детской с чашкой.

— Доброе утро.

Лучик повернула к ней медведя ногами.

— Он сам?

Елена отпила из чашки.

— Сам.

Лучик ещё раз посмотрела на носок. Потом на мать. Потом снова на носок. Поправила его, хотя он сидел ровно, и слезла с кровати.

— Стекло.

— Сначала завтрак.

— Потом Стекло.

— Потом зубы.

— Потом?

— Потом Стекло.

Лучик кивнула, как кивают, когда договор подписан и обжалованию не подлежит, и пошла на кухню, держа Топтуна за лапу. Носки на нём сидели. Оба.

Завтракали долго. Лучик съела половину каши и объявила, что вторая половина для Топтуна. Топтун есть отказался. Елена сказала, что тогда вторая половина для Лучика. Лучик подумала и согласилась на треть. Елена согласилась на треть.

Пока Лучик ела свою треть, Елена мыла чашку и смотрела на телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Она не стала его переворачивать. Вытерла чашку, поставила в шкаф, вытерла руки.

Потом всё-таки перевернула.

Новых писем не было. Было одно, автоматическое, вчерашнее: «Ваше письмо получено. Мы свяжемся с вами в ближайшее время». Елена положила телефон обратно, экраном вниз, и пошла искать Лучику колготки.

Колготки нашлись на Топтуне. Вернее, на Топтуне нашлась одна колготина, натянутая ему на голову до самых глаз, как шапка. Вторая свисала по спине до пола.

— Это что?

Лучик посмотрела на медведя.

— Холодно.

— Голове?

— Да.

Елена сняла колготки с медведя, вывернула и надела на дочь. Топтун остался в носках и без шапки. Лучик посмотрела на него с сочувствием, погладила по голове, там, где была шапка, и ничего не сказала.

Галя пересчитала пачки ещё до того, как включила свет.

Вчера утром их было четыре, и одну она тогда же открыла. Вечером из открытой отмерила, смолола и поставила маленькую чашку перед Еленой. Сегодня на верхней полке стояли три целых, а то, что осталось в открытой, Галя пересыпала в банку с крышкой. Банку она поставила рядом с пачками и долго выравнивала, чтобы всё стояло в одну линию.

Поставка должна была прийти сегодня. Поставщик сказал: «С восточного склада, к девяти». Галя записала это мелом на доске за стойкой, там, где обычно писала цену дня. Мел лёг криво. Она стёрла и написала заново.

Михаил открыл роллету магазина. Роллета остановилась на полпути. Он нагнулся, прошёл под ней и включил свет.

— Доброе.

— Доброе.

Он посмотрел на доску.

— «Восток, девять». Это что?

— Кофе.

— С восточного?

— С восточного.

Михаил помолчал. Поставил ящик с яблоками на прилавок, снял с него крышку, положил крышку рядом.

— Восточный закрыли.

Галя не обернулась.

— Откроют.

— Ночью закрыли. Железом.

— Значит, днём откроют.

Михаил переложил верхнее яблоко из одного угла ящика в другой. Потом обратно.

— Ты слышала, что я сказал?

— Слышала. Железом.

Она сняла с полки целую пачку, понюхала через клапан и поставила на место. Ровно в линию.

— Будешь кофе? — спросила она.

Михаил поднял голову.

— Буду.

— Бразильский.

— А другой?

Галя посмотрела на него так, как смотрят на человека, который спросил, сколько стоит то, что не продаётся.

— Бразильский, — сказал Михаил.

В коридоре Жилого Алексей Мартынов сидел на стремянке под своей лампой. Лампа не мигала.

Елена остановилась.

— Починил?

— Да.

Лампа мигнула.

Алексей посмотрел вверх, потом вниз, на Елену.

— Почти.

Лучик подняла Топтуна над головой.

— Утло.

— Доброе утро, — сказал Алексей медведю. — Опять в носках?

— Он сам.

— Сам надел?

Лучик посмотрела на мать. Елена нажала кнопку лифта.

— Сам, — сказала Лучик.

— Молодец, — сказал Алексей. — Я вот сам не могу.

Лампа мигнула ещё раз. Лучик посмотрела на неё снизу, прищурившись.

— Боится.

— Кто?

— Она. Тебя.

Алексей поднял отвёртку и посмотрел на лампу с новым уважением.

— Правильно делает.

Двери лифта открылись. Когда они уже закрывались, Елена услышала, как Алексей сказал наверх, негромко, без злости:

— Я же по-хорошему.

Лучик увидела секцию первой.

Она шла впереди. Не бежала — Елена два раза напомнила, — но шла быстро, как ходят дети, которые знают дорогу и не понимают, зачем взрослые идут медленнее. Топтуна она держала за лапу. Один носок у него уже сполз до середины ступни, и Лучик его не замечала.

Елена несла пакет и составляла в голове список. Молоко. Йогурт. Порошок. Мусорные пакеты. Батарейки для ночника. Позвонить в бюро. Не звонить в бюро до обеда. Позвонить после обеда.

Лучик остановилась. Елена чуть не налетела на неё.

— Что?

Лучик показывала вперёд, всей рукой, как показывают на то, чего не может быть.

— Заклыто.

Вчера здесь был проход. Широкий, светлый, с плиткой, на которой Лучик обычно перескакивала через тёмные квадраты. Сегодня поперёк прохода стояла металлическая секция, серая, по пояс взрослому, на болтах, вкрученных прямо в пол. На секции висел замок. Обычный, навесной, тяжёлый, с тёмной дужкой. Рядом, на проволоке, табличка: «Временное ограничение маршрута».

За секцией проход продолжался. Плитка, тёмные квадраты, светлые. Метров через тридцать он поворачивал, и за поворотом было Стекло. Отсюда его не было видно. Был виден только свет, который от него шёл.

Лучик подошла к секции. Посмотрела на замок. Потом протянула Топтуна матери.

— На.

— Зачем?

— Я.

Елена взяла медведя. Лучик взялась за замок двумя руками и дёрнула. Замок качнулся на дужке и стукнул о железо. Лучик дёрнула ещё раз, сильнее, откинувшись назад всем весом. Замок стукнул снова.

— Не надо, — сказал кто-то. — Тяжёлый. На ногу упадёт.

У стены, на складном табурете, сидел парень в синей форме. Совсем молодой. Перед ним на полу стояла кружка, в руках был телефон. Елена его сначала не заметила.

Лучик отпустила замок и посмотрела на парня.

— Сломалось.

— Не сломалось, — сказал парень. — Закрыто.

— Почему? — спросила Елена.

— Восточный маршрут временно закрыт.

— Вчера был открыт.

— Вчера был.

— А сегодня?

Парень посмотрел на секцию.

— Сегодня закрыт.

— Я вижу.

Он кивнул, вполне удовлетворённый тем, что она видит.

— На сколько?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Не знаю.

Лучик подошла к нему поближе и показала пять пальцев.

— Пать минут?

Парень посмотрел на её руку, потом на Елену.

— Что она говорит?

— Она спрашивает, откроют ли через пять минут.

Парень посмотрел на Лучика. На медведя в руках у Елены. На носок, который висел на одной ниточке.

— Не знаю, — сказал он Лучику, медленно и честно, как говорят взрослому.

Лучик кивнула. Ответ её, кажется, устроил. Она забрала у Елены Топтуна, отошла к стене напротив секции и села на пол.

— Ты что делаешь?

— Жду.

— Чего?

— Отклоют.

Елена присела перед ней.

— Лучик. Сегодня мы к Стеклу не пойдём.

— Пойдём.

— Не получится.

— Почему?

Елена открыла рот. Посмотрела на табличку. «Временное ограничение маршрута». Закрыла рот.

— Там закрыто.

— Отклой.

— Я не могу.

— Дядя может.

— Дядя с той стороны.

Лучик посмотрела на секцию, на поворот, на свет за поворотом.

— Там.

— Да. А мы здесь.

Лучик подумала. Посадила Топтуна себе на колени, лицом к секции, чтобы ему тоже было видно.

— Там люди.

Елена ничего не ответила. Она села рядом с дочерью, прямо на пол, поставила пакет у ноги и посмотрела на часы. Восемь двадцать семь.

— Пять минут, — сказала она.

— Пать, — согласилась Лучик.

Подошёл пожилой мужчина с тростью, остановился у таблички, прочитал её вслух, шевеля губами.

— А в обход как? Через Сад?

— Через Сад тоже закрыто. С утра.

— А как?

— Через западный, — сказал парень, не поднимая головы.

— Это сколько?

— Минут сорок.

— Мне сорок минут?

Парень поднял голову и посмотрел на трость.

— Вам, может, больше.

Мужчина постоял, подумал, сказал что-то, чего Елена не расслышала, и пошёл назад, к Рынку. Трость стучала по плитке ровно, как метроном.

Пять минут прошли.

— Всё? — спросила Елена.

Лучик посмотрела на секцию.

— Ещё.

Около девяти Лучик встала, подошла к секции и помахала в сторону поворота. Свет за поворотом был ровный и ничего не ответил. Лучик помахала ещё раз и вернулась к стене.

Елена смотрела на неё и не сразу заметила, что парень на табурете, не поднимая головы от телефона, тоже чуть приподнял ладонь над коленом. Совсем немного. Потом опустил.

Лучик заметила.

— Он тоже, — сказала она.

— Кто?

Лучик показала на парня. Парень смотрел в телефон.

В Башне Б Артём Вязоватый получил список в восемь сорок.

Список был на одном листе: машины, которые стояли у Далета с ночи и не могли пройти в Переход через восточный склад. Номер, водитель, груз, время прибытия. Четырнадцать строк. Вязоватый положил лист перед собой, параллельно краю стола, и стал читать сверху вниз.

Хлеб. Молочные продукты. Медикаменты, плановая поставка. Хлеб. Бытовая химия. Дизель для резервных генераторов Нижнего двора. Хлеб. Овощи. Почта. Смешанный груз.

На смешанном грузе зазвонил телефон.

— Вязоватый.

— Долохов. С Далета.

Голос был хриплый и спокойный, как у человека, который давно не спал, но к этому привык.

— Слушаю.

— Стою.

— Знаю.

— С четырёх утра стою. Мне стоять или ехать?

Вязоватый посмотрел на список. Смешанный груз. Долохов И.

— Что у вас?

— Хлеб, сорок лотков. Дизель, восемь канистр, это на Низ. И коробка для Рынка. Кофе какой-то. Шведский, что ли. Тяжёлая.

— Стоять.

— Сколько?

Вязоватый передвинул ручку на сантиметр влево.

— Пока не знаю.

— Хлеб к обеду станет вчерашним.

— Понимаю.

— А к вечеру — позавчерашним.

— Понимаю.

В трубке помолчали. Где-то за голосом Долохова работал двигатель, потом перестал.

— Я одну буханку взял, — сказал Долохов. — Себе. С ночи не ел. Запиши.

Вязоватый взял ручку и на полях, напротив строки «Долохов И.», написал: «–1 хлеб». Аккуратно, мелко, ровно.

— Записал.

— Ну и хорошо, — сказал Долохов. — Тогда стою.

Вязоватый положил трубку. Посмотрел на список. Потом взял чистый лист и переписал все четырнадцать строк заново, в другом порядке. Медикаменты наверх. Дизель вторым. Хлеб, хлеб, хлеб. Почта. Смешанный груз Долохова — предпоследним. Последней строкой, отдельно, ниже черты, он написал: «Кофе — Рынок».

Старый лист он сложил вдвое и убрал в ящик. Новый положил на середину стола.

Артур появился на Рынке в восемь пятьдесят. Он шёл быстро, с телефоном у уха, и в другой руке нёс бумажный пакет, из которого пахло чесноком.

Галя увидела его от стойки.

— Артур.

Он поднял палец: минуту. Продолжал слушать телефон и идти.

— Артур.

Он поднял второй палец. Галя вышла из-за стойки и встала посреди прохода. Артур остановился, потому что иначе пришлось бы идти через неё.

— Я перезвоню, — сказал он в трубку и убрал телефон. — Доброе утро.

— Где моя машина?

Артур не стал спрашивать, какая. Он переложил пакет в другую руку, достал планшет, провёл пальцем, ещё раз провёл и повернул экран к Гале.

На экране была карта. Переход — длинная серая полоса. Башни — два прямоугольника по краям. За правым прямоугольником, у самого края карты, в месте с подписью «Далет, вост. склад», горели маленькие точки. Много, кучкой. Одна была обведена.

— Вот, — сказал Артур.

— Это она?

— Это она.

Галя смотрела на точку. Точка не двигалась.

— Она стоит.

— Стоит.

— Почему?

— Восточный закрыт.

— Я знаю, что закрыт. Почему она стоит?

Артур посмотрел на неё, потом на точку.

— Потому что закрыт.

Галя не отвела глаз от экрана. Артур не убирал планшет. Они стояли так посреди прохода, и мимо них, обходя, шли люди с сумками, и кто-то сказал «доброе утро», и никто из них не ответил.

Точка не двигалась.

— Долго? — спросила Галя.

— Не знаю.

— А кто знает?

Артур подумал, честно, с полминуты.

— Не знаю, кто знает.

Галя кивнула. Ещё немного посмотрела на точку. Потом Артур выключил экран и убрал планшет в сумку, и Галя осталась смотреть на то место, где он был.

— Ты завтракал? — спросила она.

— Второй раз.

— Почему второй?

— Первый не помог.

Он протянул ей пакет. Галя заглянула внутрь, достала половину лаваша, завёрнутую в бумагу, и отдала пакет обратно.

— Иди.

Артур пошёл. Через несколько шагов обернулся.

— Я посмотрю ещё в обед.

— Посмотри.

Галя вернулась за стойку и положила половину лаваша рядом с кофемолкой.

В девять двадцать у секции стояло шесть человек, и один из них был Евгений Сокольский.

Он подошёл, как подходят люди, которые привыкли, что двери открываются: на полшага быстрее, чем нужно. Остановился. Посмотрел на замок, на табличку. Снял очки, протёр их краем шарфа и надел.

— Доброе утро. Вы здесь дежурный?

Парень на табурете поднял голову.

— Да.

— Кто дал распоряжение на закрытие?

— Не знаю.

— Где документ?

— Какой документ?

— На основании которого ограничено перемещение жителей.

Парень показал на табличку.

— Вон.

Сокольский прочитал табличку ещё раз, внимательно, как будто там мог быть второй абзац.

— Табличка не документ.

Парень посмотрел на табличку, потом на Сокольского.

— А что это?

— Табличка.

— Ну да.

— Ваша фамилия?

Парень растерялся.

— Зачем?

— Для заявления.

— Какого заявления?

— Которое я сейчас напишу.

— На меня?

— На закрытие. Ваша фамилия, имя, должность.

Парень назвал. Сокольский переспросил фамилию, попросил продиктовать по буквам, записал в телефон и повторил вслух, не глядя на парня. Парень сидел на табурете и смотрел на свою кружку.

— Кто ваш старший?

— Сегодня никого.

— Как это — никого?

— Он на другом участке.

— Звоните ему.

— Куда?

Сокольский посмотрел на него поверх очков. Парень достал телефон, нашёл номер, позвонил, послушал гудки, протянул телефон Сокольскому. Сокольский взял. Гудки шли долго. Потом женский голос сообщил, что абонент сейчас не может ответить.