Башни Роук

— Историческое название.

— Чьё?

— Наше.

Мужчина прочитал вслух, медленно, по слогам, как читают на чужом языке:

— О-ран-же-ре-я.

— Да.

— Я здесь сорок лет живу. Первый раз слышу.

Охранник слез с табуретки.

— Значит, вам не рассказали.

Мужчина перевёл взгляд на собаку. Собака смотрела на дверь к Стеклу и виляла хвостом: она каждый день ходила туда гулять.

— Пойдём, — сказал мужчина собаке. — В оранжерею.

Он сказал это с той интонацией, с какой говорят «в собес» или «в санаторий», и пошёл. Охранник сфотографировал наклейку, отправил фото и только потом заметил, что сфотографировал её вместе с пузырём. Переснимать не стал.

* * *

Стекло встретило их светом. У скамейки Лучик выпустила руку Елены и побежала к своему месту.

Сегодня у Стекла было две новых вещи, и Елена увидела обе сразу.

Слева, у прохода в Башню А, на стене висела серая табличка, ровная, крепкая, явно надолго: «Уровень 5. Сектор С-1». Справа, у входа в Башню Б, на дверной раме была наклеена свежая белая наклейка: «Оранжерея». И ниже, мелко: «историческое название».

Лучик добежала до своего места и остановилась. Ладонь она прижимать не стала. Она смотрела на стекло чуть выше своей головы, туда, где осталось что-то, чего Елена отсюда не видела.

Елена подошла.

На стекле, чуть выше Лучиковой макушки, был след маленькой ладони. Вчерашний. Пять пальцев размером с фасолину. Вокруг стекло было протёрто — широко, тщательно, полосами, как протирают, когда стараются, — а след остался.

Лучик переложила Топтуна в другую руку, привстала на носки и положила ладонь в свой вчерашний след. Ладонь легла точно.

Елена посмотрела в сторону Рынка, туда, где за несколькими поворотами была кофейня. Потом опять на дочь.

— Мама. Что написано?

Елена прочитала вслух — сначала левую, потом правую:

— Тут — «эс-один». Тут — «оранжерея».

— Что такое оланжелея?

— Место, где зимой растут апельсины.

Лучик огляделась вокруг — внимательно, по-хозяйски, как проверяют, всё ли на месте.

— Нету.

— Нету, — согласилась Елена.

— А эс-один?

— Это номер.

— Чей?

Елена подумала.

— Ничей.

Лучик снова повернулась к стеклу, не отнимая ладони от следа, и подняла глаза наверх, туда, где на разных уровнях обеих Башен двигались люди.

— Стекло, — сказала она. И помахала.

Елена достала телефон. Почта. От заказчика ничего. Она открыла черновики, нашла вчерашнее письмо — «Добрый вечер! Хотела уточнить, получили ли вы…» — заменила «вечер» на «день» и нажала «Отправить» раньше, чем успела передумать.

* * *

В Башне А Иван Петрович Белозёров открыл окно в восемь сорок пять. Второй день подряд.

Стекло было пустым. Он взял бинокль и посмотрел внимательно, слева направо, как смотрят на облако, которое собирается стать грозой. Никого. Две скамейки, автомат, большой контейнер с растением. Ребёнка не было.

Сверху две ноты прозвучали одна за другой — сначала одна, потом, когда она растаяла, вторая. Ноты были на месте. Девочки не было.

Иван Петрович закрыл окно, сел к тетради и в столбце «Прим.» написал: «8:45. Девочки нет».

— Кто нет? — спросила из-за стены соседка, у которой всё было слышно, даже как пишут.

— Никто, — сказал Иван Петрович. — Записываю.

До половины одиннадцатого он дважды протёр бинокль, хотя тот был чистый.

В десять сорок три он открыл окно в третий раз.

У Стекла стояли женщина и ребёнок. Ребёнок держал одну руку на стекле, а другой махал.

Иван Петрович смотрел в бинокль, пока ребёнок не перестал махать. Потом закрыл окно и под строкой «8:45. Девочки нет» написал: «10:43. Пришла».

Подумал и ничего не добавил.

В Башне Б, на одиннадцатом этаже, в это же время была большая перемена, и Мария Климовен проверяла тетради, не поднимая головы.

— Мария Валерьевна, — сказал мальчик у окна. — Пришла.

Утром, в половине девятого, он стоял у окна до самого звонка и потом весь первый урок поворачивал голову к подоконнику, как подсолнух. Мария это видела и ничего не сказала: девочка утром не пришла, и мальчику было не до «Каштанки».

Теперь он стоял у окна и махал. Двое других подошли и тоже замахали. Девочка с первой парты, та, что всё знала, сказала:

— Нас всё равно не видно.

— Перемена, — сказала Мария, не поднимая головы. — На перемене можно.

Девочка с первой парты подумала, подошла к окну и встала рядом с остальными. Махать не стала. Просто стояла и смотрела вниз, на маленькую светлую полосу Стекла, пока не прозвенел звонок.

* * *

Обратно они шли мимо кофейни. Галя стояла за стойкой и протирала чашку, которая давно была сухой.

Елена остановилась в дверях. Лучик сразу ушла к витрине, где под стеклом лежали булочки, и стала выбирать — не для себя, а для Топтуна, вслух и по пальцам.

— Галя.

— Чего?

Елена хотела сказать про стекло. Про полосы вокруг.

— Спасибо, — сказала она. — За круассан.

Галя подняла бровь.

— Какой круассан? Вчерашний. Я его выкинуть собиралась.

— Всё равно.

— Иди уже, — сказала Галя и поставила сухую чашку на полку. — Ребёнок у тебя булку выбирает медведю. Медведю булку не продаю.

— Почему?

— Он не заплатил, — сказала Галя. — Корень говорит.

Она вышла из-за стойки, взяла с витрины самую маленькую булку, завернула в салфетку и отдала Лучику. Потом достала из-под кассы растрёпанную тетрадь, в которую записывала долги постоянным клиентам, и написала на новой строчке, крупно, чтобы было видно: «Топтун — 1 булка».

Лучик прочитать не могла, но поняла.

— Запиши, — сказала она Гале, чуть опоздав.

— Уже, — сказала Галя.

* * *

Домой можно было пойти сразу. Елена постояла у кофейни, посмотрела на часы над площадью, и повела Лучика обратно ко второму подъёму, наверх, в Сад.

Сад начинался с воздуха. Сначала в нём появлялся запах земли, мокрой и тёплой, как в теплице, где только что полили. Потом становилось светлее. Потом вдоль стен начинались большие пластиковые контейнеры с деревьями, и у некоторых корни давно продавили бока и вылезли наружу, серые и узловатые, как пальцы старика, который держится за край стола. Каждый год администрация обещала заменить контейнеры. Каждый год приходили люди, фотографировали корни, что-то записывали и уходили.

В Саду было пусто: будний день, середина утра. Где-то капала вода. На верхней перекладине у входа сидела птица.

— Вася! — сказала Лучик.

Птица повернула к ней один глаз.

Елена села на скамейку под самым большим деревом. Лучик осталась стоять посреди дорожки с булкой в одной руке и Топтуном в другой и разговаривала с Василием.

— Это Топтуна, — объясняла она, показывая булку. — Не тебе. Ему. Галя записала.

Василий слушал.

Елена вытянула ноги. Телефон лежал в кармане куртки, и она чувствовала его бедром — плоский, тяжёлый, молчащий. Доставать не стала. Сверху, сквозь прозрачные секции потолка, падал свет, и в этом свете медленно плавала пыль, никуда не торопясь. Лист с дерева упал ей на колено. Елена его не стряхнула.

Последний раз она сидела здесь просто так ещё до Лучика. Тогда она приходила с книгой и делала вид, что читает, а на самом деле слушала, как капает вода. Потом стало некогда. Потом Сад стал местом, через которое проходят к Стеклу.

— Мама.

— М?

— Он хочет.

— Кто?

— Вася.

— Ему нельзя булку.

— Почему?

— Он птица. Ему потом плохо.

Лучик посмотрела на Василия с сочувствием. Василий посмотрел на булку.

Всё случилось очень быстро и очень тихо. Птица слетела с перекладины, как падает с вешалки забытый шарф, мягко, без звука. Лучик даже не успела поднять руку. Через секунду Василий снова сидел наверху, а булка была у него, целиком, и он держал её так, будто она всегда принадлежала ему.

Лучик стояла посреди дорожки с пустой салфеткой.

Елена приподнялась со скамейки. Она знала, что сейчас будет: сначала тишина, потом нижняя губа, потом на весь Сад. Она уже искала, что сказать.

Лучик посмотрела на салфетку. Потом наверх, на Василия. Потом аккуратно сложила салфетку вдвое, ещё раз вдвое, и убрала в карман.

— Ты не заплатил, — сказала она птице.

Василий отщипнул от булки кусок.

— Топтун тебе не даст, — сказала Лучик. — Он обиделся.

Топтун висел у неё в руке головой вниз и выглядел так, как выглядят медведи, у которых только что украли булку.

Елена засмеялась. Громко, неожиданно для себя, так, что откуда-то из-за контейнеров ей ответило эхо. Лучик обернулась с подозрением: она не видела в случившемся ничего смешного. Елена смеялась и не могла остановиться, и лист упал у неё с колена, и она его не подняла.

— Что? — спросила Лучик.

— Ничего. Иди сюда.

Лучик подошла и села рядом, посадив Топтуна между ними. Посидели. Василий наверху доедал чужой долг. Где-то капала вода.

— Галя скажет, — сказала Лучик.

— Что скажет?

— Что Вася не заплатил.

— Галя запишет, — сказала Елена.

Лучик подумала и кивнула. Это её устроило.

Они сидели ещё минут десять. Телефон в кармане за это время ни разу не зазвонил, и Елена ни разу его не достала.

* * *

Первую табличку в старой Галерее сняли без двадцати двенадцать.

Давид шёл туда с часами под мышкой — с настенными, круглыми, которые утром починил для бухгалтерии на втором этаже Галереи. Книгу в тёмной обложке он оставил в мастерской: две вещи под одной мышкой не помещались, и он выбрал ту, которую обещал вернуть сегодня. Он услышал дрель за поворотом и пошёл на звук.

Двое рабочих в синей форме снимали со стены указатель — тот, на котором было «Башня А — 420 м» и «Башня Б — 380 м». Один держал, второй выкручивал. Рядом на полу лежала новая табличка, серая, в плёнке.

Давид подошёл.

— Зачем?

Рабочий, который держал, обернулся.

— Что?

— Снимаете зачем?

— Новую вешаем.

— Эта сломалась? — Давид кивнул на старый указатель.

— Нет.

— Украли?

— Нет.

— Потерялась?

Рабочий проверил табличку в руках, будто она могла потеряться прямо сейчас.

— Нет.

— Тогда зачем новая?

— Распоряжение.

— А, — сказал Давид. — Старую куда?

— Выбросим.

— Отдайте мне.

— Зачем?

— Пригодится.

— Для чего?

— Пока не знаю, — честно сказал Давид.

— Тогда зачем берёте?

— Посмотрим, — сказал Давид.

Напарник пожал плечами и выкрутил последний шуруп.

— Забирайте.

Давид отдал часы рабочему подержать и взял указатель. Тот оказался тяжелее, чем выглядел. Две стрелки — к Башне А, к Башне Б. Между ними маленький дом с трубой и три завитка дыма, один меньше другого. Давид провёл пальцем по рисунку.

— Это тоже менять будете?

— Что?

— Дом.

— Какой дом?

Давид показал.

— Это кто-то нарисовал, — сказал рабочий.

— Я вижу.

— Значит, не относится.

— К чему?

Рабочий уже снимал плёнку с новой таблички.

— К информационному пространству.

— А, — сказал Давид.

Он отнёс часы в бухгалтерию, а когда вернулся, новая табличка уже висела. Серая, ровная. «Башня А — 420 м». «Башня Б — 380 м». Внизу мелко: «Сектор Г-1». Между стрелками было пусто и чисто.

Давид остановился напротив.

— Криво.

— Ровно, — сказал рабочий.

— Криво.

Рабочий вздохнул, достал из сумки уровень и приложил. Пузырёк встал посередине.

— Ровно.

— Значит, стена кривая, — сказал Давид.

Он поднял старый указатель и понёс его через всю Галерею, через Рынок, мимо кофейни, к себе. Указатель был тяжёлый, и нести его можно было только перед собой, обеими руками. Люди оборачивались. Галя вышла на порог с полотенцем в руках и смотрела, пока он не скрылся в мастерской.

* * *

К двум часам заменили ещё пять табличек. К трём — двенадцать. К четырём люди начали замечать.

У новой таблички на месте синей «Выхода к Галерее», рядом с магазином Корня, постояла пожилая женщина в берете. Прочитала. Подошёл мужчина.

— Что там?

— Ничего.

— А чего стоите?

— Читаю.

— И?

— Прочитала.

Она ушла. Мужчина остался, прочитал сам и тоже ушёл. Через несколько минут у таблички стояли трое, потом четверо, потом подошёл ещё один. Никто не собирался устраивать собрание. Так получилось.

— Я просто не понимаю, — сказал мужчина в зелёной куртке. — Почему только так?

— Как?

— Так.

— А раньше почему было иначе?

— Потому что раньше было раньше.

— Это всё ихние, — сказала женщина с сумкой на колёсиках. — Наверху.

— Чьи ихние? — спросил мужчина в зелёной куртке. — Там две башни.

Женщина посмотрела на него с подозрением.

— А какая разница, — сказала она. — Все одинаковые.

Перед кофейней Галя мыла пол — свой, у входа, тот кусок, который Фрося никогда не домывала, потому что объезжала столик. Кто-то из стоявших повернулся к ней.

— Галь, а ты что думаешь?

— О чём?

— О табличках.

Галя выжала тряпку и посмотрела на новую табличку через весь проход.

— Ноги подняли, — сказала Галя и опустила тряпку на пол.

— Что?

— Пол мою.

Люди разошлись. Последней ушла женщина в берете. Перед уходом она ещё раз прочитала табличку, шевеля губами, как читают незнакомую фамилию в списке.

* * *

Вечером Елена открыла почту ещё раз. Письмо ушло. Ответа не было. Под отправленным висела серая строчка: «Доставлено». Елена смотрела на неё дольше, чем на ней было написано.

Лучик сидела на полу и учила Топтуна держать яблоко. Яблоко было то самое, Корнево, загорелое с двух боков. Топтун держал плохо, яблоко скатывалось, Лучик возвращала его под лапу и говорила медведю что-то строгое и неразборчивое.

— Он не умеет, — пожаловалась Лучик.

— Тогда ешь сама.

— Это его.

— Он не заплатил.

Лучик подумала и укусила яблоко один раз, чуть-чуть, с краю, а остальное снова сунула Топтуну под лапу.

— Налог, — сказала Елена.

* * *

Фотографию наклейки Виктория Уланская получила в десять сорок две. На фотографии под нижним краем наклейки был виден пузырь воздуха. Виктория написала охраннику: «Принято. Спасибо».

Вечером, перед уходом, она подошла к окну. С семнадцатого этажа дверь к Стеклу не была видна, но было видно само Стекло, и по нему, как всегда в это время, шли люди: из Башни Б в Переход, из Перехода в Башню Б, кто-то с собакой, кто-то с пакетами, кто-то с ребёнком на плечах. Никто не останавливался.

Виктория вернулась к столу и дописала в служебную записку последний абзац: «Реакция населения на первое восстановленное наименование — нейтральная. Возражений не поступило».

Слово «нейтральная» она перечитала дважды и оставила.

* * *

В Башне А, на девятнадцатом этаже, Иван Лемминг дописывал отчёт по заявке. Жена смотрела телевизор в соседней комнате, телевизор говорил что-то бодрое.

«Ворота № 3, уровень Низ. Неисправностей не выявлено. Мотор, привод, датчики, концевики — в норме. Причина отказа открытия — административное ограничение. Снято по звонку».

Лемминг перечитал последнюю строку. «По звонку». Чьему, он так и не узнал. Ответили водителю.

Он отправил отчёт. Потом снял трубку служебного телефона и набрал диспетчерскую.

— Диспетчерская, — сказали в трубке.

Лемминг помолчал секунду.

— Ничего, — сказал он. — Проверка связи.

— Связь есть.

— Спасибо.

Из комнаты, не отрываясь от телевизора, спросила жена:

— Кому звонишь на ночь глядя?

— Диспетчеру.

— Что-то сломалось?

— Нет, — сказал Лемминг.

Он положил трубку и некоторое время сидел, глядя на неё, потом пошёл на кухню и на всякий случай нажал на кофеварке кнопку дважды, хотя кофе ему было не нужно. Кофеварка зашумела. Лемминг выключил её и сказал:

— Молодец.

* * *

В Башне Б Сергей Геново просматривал ночные сообщения системы. Их было много, они были скучные, и он любил их за это.

Одно из них пришло прошлой ночью, в час тринадцать, и до сих пор висело непрочитанным: «МП-17. Маршрут выполнен частично. Препятствие: участок В-4 (восточный проход). Альтернативный маршрут не найден».

Геново прочитал его. Потом открыл вчерашний сохранённый лог задержек — тот, помеченный тремя буквами, — и посмотрел на дрожащую линию. Потом снова на сообщение.

Он открыл карточку МП-17. В графе «Действия» курсор мигал на пустом месте.

Можно было написать «Проверить препятствие». Геново подумал и написал: «Рекомендация: исключить участок В-4 из маршрута. Пересчитать маршрут».

Система приняла. Через несколько секунд она показала новый маршрут МП-17: три тысячи сто восемьдесят метров вместо трёх тысяч двухсот сорока семи. Без восточного прохода. Без единого препятствия.

Геново откинулся на спинку кресла, допил остывший чай и закрыл карточку.

* * *

Давид закрывал мастерскую в девять вечера. Он выключил свет, постоял в темноте и включил его обратно.

Старый указатель стоял у стены, рядом с верстаком. Две стрелки. Башня А. Башня Б. Маленький дом между ними. На поверхности остались следы многих лет: царапина наискосок, выцветшее пятно, где когда-то висело объявление, номер телефона, написанный маркером и наполовину стёртый, половина какой-то наклейки и маленькая золотая звезда в нижнем углу. Кто её приклеил, Давид не знал.

Он провёл рукой по поверхности. На пальцах осталась пыль. Давид вытер пальцы о брюки, медленно, по одному.

— Пригодится, — сказал он.

Выключил свет, вышел и потянул рольставню вниз. Рольставня опустилась сразу, гладко, без всякого сопротивления. Давид постоял перед ней и подождал, не передумает ли она.

Глава 3

Чужой стул

Топтун не хотел надевать ботинок.

Елена узнала об этом из ванной. Она стояла перед зеркалом, одной рукой собирала волосы, другой искала заколку, которую точно положила сюда вечером, и вполуха слушала прихожую. Сначала в прихожей было тихо. Потом что-то упало. Потом Лучик сказала:

— Неть.

— Что «нет»?

— Неть.

— Очень содержательно.

Заколка нашлась там, где Елена её и оставила, — под полотенцем.

— Лучик?

— Он не хочет.

— Кто?

— Топтун.

Елена посмотрела на своё отражение и закрыла глаза. Ненадолго. Потом вышла.

Лучик сидела на полу в прихожей. На одной ноге у неё был ботинок, второй стоял рядом. Топтун лежал на спине, а Лучик пыталась натянуть ему на заднюю лапу свой носок.

Елена прислонилась к косяку.

— Что происходит?

— Не хочет. Ботинок.

— А его кто-нибудь спрашивал?

Лучик наклонилась к медведю.

— Хочешь?

Подождала.

— Неть.

— Понятно.

Елена села на корточки.

— А почему Топтун должен надевать твой ботинок?

— Гулять.

— Он и без ботинок гуляет.

Лучик взяла медведя за обе лапы и показала матери, как показывают врачу.

— Холодно.

Елена потрогала одну лапу, потом другую.

— Действительно.

— Холодные.

— Ужас.

Она взяла второй ботинок.

— Давай так. Ты надеваешь этот, а Топтуну мы найдём что-нибудь другое.

Лучик насторожилась.

— Что?

— Носки.

— Мои?

— Нет. Твои нужны тебе.

— Мамины.

— Мамины нужны маме.

Лучик подумала.

— Галины.

— Галя будет очень рада. Особенно если узнает, что мы взяли её носки без спроса.

— Да, — сказала Лучик с удовольствием.

— Нога.

Лучик подняла ногу. Не ту. Подняла другую. Елена надела ботинок и затянула липучку.

— Всё.

— А он?

— Ему не холодно. Он плюшевый.

Лучик потрогала медвежью лапу ещё раз, медленно, с лицом человека, который не хочет никого огорчать, но вынужден.

— Холодный.

Елена ушла в спальню, выдвинула нижний ящик комода и нашла там пару детских носков, из которых Лучик выросла ещё прошлой зимой. Носки были красные. Других не было.

— Держи.

— Маленькие.

— Ему как раз.

— Класные.

— Я вижу.

— Он мальчик.

Елена замерла с протянутой рукой.

— И?

Лучик перевела взгляд с носков на медведя.

— Неть.

Елена вдохнула.

— Сейчас я объясню тебе одну очень важную вещь. Красные носки можно носить всем.

— Всем?

— Всем.

— Дяде?

— Какому дяде?

Лучик подняла руку и помахала. Елена поняла.

— Дяде за Стеклом? Можно.

— Колню?

— Можно.

— Полфилию?

— Порфирию.

— Полфилию можно?

— Даже Порфирию.

Лучик подумала ещё.

— Флосе?

— У Фроси нет ног.

— Есть.

— Где?

Лучик показала куда-то вниз, под Фросю, которой здесь не было.

— Там.

— Ладно. Фросе тоже можно.

Вопрос был решён. Лучик надела Топтуну носки. Один сел хорошо. Второй сразу свалился. Она надела снова, он снова свалился. На третий раз Лучик поднесла медведя к самому лицу.

— Не балуйся.

Елена отвернулась к вешалке, чтобы дочь не увидела, как она смеётся.

Вышли они с опозданием, которого никто, кроме Елены, не заметил. Елена закрыла дверь, проверила ручку, сделала два шага, вернулась, проверила ещё раз.

— Мама.

— Иду.

В коридоре Жилого пахло яичницей и чьим-то утюгом. За одной из дверей кто-то ругался — негромко, с чувством, как ругаются на чайник.

Алексей Мартынов стоял под своей лампой с отвёрткой в руке.

— Нет, — сказала Елена.

— Что?

— Даже не начинай.

— Я ничего не начинал.

— Она опять мигает.

— Не мигает.

Лампа мигнула.

— Это другое, — сказал Алексей. — Это проверка контакта.

Лампа мигнула снова.

— Дважды?

— Контакт сложный.

Лучик подняла Топтуна и повернула к Алексею ногами.

— Носки?

— Да.

— Красивые, — сказал Алексей с уважением. — У меня таких нет.

— Можно, — сообщила ему Лучик. — Всем.

— Учту.

Двери лифта открылись. Уже в лифте, когда двери начали закрываться, лампа в коридоре мигнула в третий раз.

— Я видел! — крикнул Алексей неизвестно кому.

Двери закрылись. Лучик засмеялась и помахала закрытым дверям.

Галя пересчитала пачки ещё до того, как включила свет.

Löfbergs стоял в шкафу над раковиной, на верхней полке, куда никто, кроме неё, не лазил. Вчера вечером там было четыре пачки. Сегодня утром — тоже четыре, потому что ночью кофе никто не пьёт и не крадёт, но Галя всё равно пересчитала. Четыре пачки — это пятнадцать дней, если варить только себе и постоянным, и восемь, если всем.

Поставщик обещал новую партию «как только откроют маршрут». Галя спросила, какой маршрут. Поставщик сказал: «Ну, этот». Галя не стала уточнять.

Она сняла одну пачку, понюхала через клапан, поставила обратно. Сняла другую. Открыла её.

Потом подумала, достала с нижней полки большую жестяную банку с надписью «Бразилия», которую держала для туристов и для Михаила, и поставила её на стойку, ближе к кофемолке. Löfbergs она убрала обратно наверх, на самый край полки, и задвинула вглубь.

— Для своих, — сказала она шкафу.

Шкаф не спорил.

Утром Лиза Пак шла в школу пешком.

Это было долго. На сервисном роботе дорога от Рынка до школьного крыла занимала шесть минут, если робот не останавливался, и восемь, если останавливался. Пешком выходило двадцать. Лиза знала это, потому что вчера засекла. Сегодня засекала снова, надеясь, что вчера ошиблась.

Сервисный робот проехал мимо неё на повороте, пустой, медленный, и Лиза проводила его взглядом.

Отец вчера сказал: «Не садись». Она спросила почему. Он сказал: «Просто не садись». Лиза не любила слово «просто».

У лифтов она догнала Артура. Он стоял с телефоном у уха и ничего не говорил, а только слушал, и лицо у него было такое, какое бывает у людей в очереди к врачу.

— Пап.

Артур убрал телефон.

— Ты почему не в школе?

— Я в школу. Пешком. Двадцать минут.

— Ну и хорошо. Полезно.

— Почему нельзя на роботе?

Артур посмотрел на неё сверху вниз. Лиза смотрела снизу вверх и не моргала: этому она научилась у Гали.

— Потому что роботы сейчас ездят по другим маршрутам, — сказал Артур. — Их пересчитали. Ты сядешь, а он поедет не туда.

— Куда?

— Не туда.

Лиза подумала.

— Это правда или «просто»?

Артур помолчал.

— Правда, — сказал он. — Но не вся.

Лиза кивнула, поправила рюкзак и пошла дальше, к школьному крылу, двадцать минут.

Артур смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол.

В восемь тридцать Чук Тропов завтракал, как завтракал всегда, у себя наверху в Башне А, за столом у окна, на котором не было ничего лишнего. Два яйца. Каша. Чай. Хлеб. Маленькая порционная упаковка масла, которая не открывалась.

Справа от тарелки лежали три деревянных карандаша, заточенных утром складным ножом. Стружку Тропов собрал на лист бумаги и сложил вчетверо.