Башни Роук

Из окна был виден Переход — длинная крыша между Башнями, парк с платаном посередине, светлая полоса Стекла. Тропов смотрел на него каждое утро, пока ел.

Лев Молотов стоял у окна с планшетом.

— Возникло недовольство.

Тропов поддел угол упаковки ногтем.

— У кого?

— У жителей Перехода.

— Каких именно?

Молотов посмотрел в планшет.

— Разных.

— Это не ответ.

— Пока точнее нет.

Угол упаковки оторвался. Масло осталось закрытым.

— Недовольные есть, — сказал Тропов. — А довольные?

Молотов подумал.

— Вероятно.

— Вот с ними и работайте.

— С довольными?

— Чтобы не стали недовольными. А с недовольными пусть работают те, кто сделал их недовольными.

— Кто?

Тропов снова взялся за масло.

— Вы у меня спрашиваете?

— Формально управление Переходом последние семь лет осуществляла Башня Б.

— Вот.

— Но распоряжение об унификации…

— Лев.

— Да?

— Масло.

Молотов взял упаковку, потянул за какой-то невидимый угол, открыл и вернул.

— Как? — спросил Тропов.

— Потянул.

— Я тоже тянул.

— Видимо, не туда.

Тропов намазал масло на хлеб, ровно, до самых краёв, и откусил.

— Башня Б, — продолжал Молотов, — утверждает, что семь лет осуществляла полное административное управление Переходом. И считает наши изменения односторонними.

— Считает.

— Жители считают…

— А жители что считают?

— По-разному.

— Удобно.

— Для кого?

— Для жителей.

Тропов отложил хлеб.

— Семь лет назад мы передали управление. Не собственность.

— Да.

— Где проблема?

— Башня Б полагает, что фактическое управление создаёт особые права.

— Какие?

— Они уточняют.

Тропов усмехнулся, не разжимая губ.

— Краснов предлагает встречу, — сказал Молотов.

— Пусть приходит.

— Не к нам. В Переходе.

Тропов перестал жевать.

— Почему там?

— Нейтральная территория.

— С каких пор?

Молотов не ответил. Тропов взял со стола карандаш, повертел и положил обратно, острием к себе.

— Вот, — сказал он. — Уже проблема.

— Согласовывать?

— Согласовывайте. Состав минимальный. Прессы нет.

— Представители жителей?

Тропов поднял на него глаза.

— Каких жителей?

Молотов ничего не ответил. Тропов отпил чай.

— Вот и я не знаю.

Когда Молотов ушёл, Тропов ещё некоторое время сидел перед пустой тарелкой. Потом открыл папку, которую Молотов оставил на краю стола. Утренний отчёт. На полях одной страницы стояла маленькая точка карандашом. На другой — ещё одна. Тропов посмотрел на них, взял свой карандаш и ничего не поставил рядом. Закрыл папку.

Рынок встретил Елену с Лучиком запахом кофе. Галя стояла у кофемашины с чашкой в обеих руках и с закрытыми глазами. Михаил выглядывал из дверей магазина.

— Это уже вторая, — сказал он.

Галя глаз не открыла.

— Считай свои яблоки.

— Я считаю.

— Плохо считаешь. У тебя вчера одно пропало.

— Какое?

Галя открыла глаза.

— Вот видишь.

Михаил задумался всерьёз.

— Доброе утро, — сказала Елена.

— Доброе.

Галя подняла чашку.

— Утро.

Лучик подошла к ней и молча подняла Топтуна. Галя наклонилась.

— Вижу.

— Носки.

— Хорошие.

— Мама сказала: всем можно.

Галя перевела взгляд на Елену.

— Что всем можно?

— Красные носки.

— А, — сказала Галя. — Правильно сказала.

— Колню, — добавила Лучик.

Михаил в дверях магазина повысил голос:

— Что мне можно?

— Красные носки, — сказала Галя.

— Зачем?

— Тебе пойдут.

— С чего ты взяла?

— По лицу.

— Что у меня с лицом?

Галя сделала глоток.

— Всё.

Михаил вышел из магазина целиком, чтобы удобнее было возмущаться.

— Почему ты с утра обязательно должна кого-нибудь оскорбить?

— Чтобы день начался.

— А без этого?

— Не начнётся.

Лучик потянула Елену за руку и показала наверх. На перекладине у входа в Сад сидел Василий и смотрел на Рынок сверху, как смотрят из ложи.

— Вася.

— Сначала магазин.

— Вася.

— Он подождёт.

Лучик подняла голову к птице.

— Подождёшь?

Василий не ответил.

— Видишь? — сказала Елена. — Согласен.

У новой таблички возле магазина Корня стояло больше людей, чем вчера.

Елена заметила это не сразу. Сначала она выбирала молоко, потом йогурт, потом обнаружила, что Лучик пытается положить в корзину четыре яблока одно за другим.

— Одно.

— Два.

— Одно.

— Топтуну.

— Он вчера ел.

— Неть.

— Я видела.

— Не ел.

— А кто ел?

Лучик подумала.

— Вася.

— Василий вчера украл у тебя булку. Яблоко он не трогал.

Лучик подумала ещё и повернулась к прилавку.

— Колень.

Михаил поднял голову.

— Что я?

— Ты съел яблоко. Топтуна.

— У меня их сорок килограммов, — сказал Михаил.

— Вот именно, — сказала Елена.

Михаил поджал губы.

Снаружи кто-то сказал громче остальных — не закричал, а именно сказал, но так, что на Рынке на секунду стало тихо:

— Семь лет назад всё было подписано!

Елена обернулась. У таблички стояло человек пятнадцать: мужчины, женщины, несколько стариков, один совсем молодой парень с велосипедным шлемом в руке.

— Что там? — спросила она.

— Да ничего, — сказал Михаил. — Вчера тоже стояли.

— Сегодня больше.

— Значит, вчера не договорили.

Снаружи ответил другой голос:

— Люди здесь живут дольше семи лет!

— А при чём здесь это?

— При том!

— При чём «при том»?

— При всём!

Лучик потянула Елену за рукав.

— Мама. Вася улетит.

Елена ещё секунду смотрела на спорящих. Тот, что кричал про семь лет, был в хорошем пальто, со сложенной газетой в руке. Тот, что отвечал ему, был в фартуке из пекарни, весь в муке. Они стояли в полуметре друг от друга и не смотрели друг на друга, а смотрели на табличку, как будто спорили с ней.

— Пойдём, — сказала Елена.

Она расплатилась. Михаил протянул Лучику яблоко.

— Только одно.

Лучик взяла и сразу повернула его к Топтуну.

— Тебе.

— Нет, — сказал Михаил. — Он задолжал за вчерашнее.

— Он маленький.

— Закон един для всех.

Лучик прижала медведя к себе и посмотрела на Михаила долгим, тяжёлым, совершенно взрослым взглядом.

— Жадный.

Михаил открыл рот. Елена засмеялась. Из кофейни засмеялась Галя.

— Я всё слышу! — крикнул Михаил.

— Поэтому и смешно! — ответила кофейня.

Они пошли к Саду. За спиной всё ещё спорили, но уже тише, и до Елены долетали только отдельные слова: «семь лет», «документы», «люди», «а Переход?». Лучик не слушала. Василий перелетел на другую перекладину, и это было сейчас важнее всего.

В Башне Б Чук Краснов ходил по кабинету.

Артём Вязоватый сидел за столом. Перед ним лежали ручка, папка, стакан воды и телефон, и он, слушая, передвигал их: ручку чуть левее, стакан чуть ближе, папку параллельно краю стола. Виктория Уланская сидела в кресле у окна с блокнотом на коленях и ничего не записывала.

— Мы семь лет обслуживали Переход, — говорил Краснов.

— Да.

— Ремонтировали. Убирали. Обеспечивали безопасность.

— Да.

— И теперь нам говорят, что мы здесь временные?

Вязоватый поставил стакан на прежнее место.

— Формально не говорят.

Краснов остановился.

— А что говорят?

— Что истёк срок соглашения.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Артём, ты меня слушаешь?

— Да.

— И?

Вязоватый передвинул ручку.

— Вы хотите услышать ответ или подтверждение?

Краснов посмотрел на него.

— Иногда я тебя ненавижу.

— Значит, подтверждение.

Краснов снова пошёл по кабинету.

— Заезд со стороны Далет удобнее.

— Да.

— Логистика дешевле. Роботы заходят с нашей стороны. Стекломойщики с нашей стороны. Ремонтные платформы. Электроснабжение части уровней.

— Частично.

Краснов остановился у тёмного экрана на стене. Экран был выключен, и в нём отражался кабинет: стол, Вязоватый, Уланская у окна, сам Краснов в полный рост. Краснов постоял перед своим отражением несколько секунд. Поправил манжету.

— Они согласились?

— Да.

— Где?

— В Переходе, — сказала Уланская. — Нейтральная территория. Людям спокойнее, когда разговор идёт там, где они живут. Это видно.

Вязоватый поднял на неё глаза.

— С каких пор он нейтральный?

Уланская закрыла блокнот.

— С сегодняшнего дня, — сказала она мягко.

Вязоватый ничего не ответил. Он передвинул телефон на два сантиметра вправо и посмотрел на него, как будто телефон мог что-нибудь добавить.

— Кто пойдёт? — спросил Краснов.

— Я, — сказала Уланская.

— Хорошо, — сказал Краснов, не отрываясь от своего отражения. — Иди.

Лучик стояла у Стекла и махала. Никого.

Елена сидела на скамейке. Топтун лежал рядом с ней, в одном красном носке.

— Пойдём?

— Неть.

— Мы уже десять минут стоим.

— Пять.

— Пять прошли.

Лучик продолжала махать. Окна Башен напротив были пустыми, отражали небо и друг друга.

— Может, дяди сегодня нет?

— Есть.

— Откуда ты знаешь?

— Там.

— Где?

Лучик показала пальцем на Башню.

— Очень конкретно, — сказала Елена и посмотрела на часы. — Ещё две минуты.

— Пять.

— Две.

— Тли.

— Хорошо. Три.

Прошла минута, потом ещё одна. Никого. Лучик перестала махать и опустила руку, потом посмотрела на Топтуна, как смотрят на того, кто понимает.

— Нету.

Елена встала.

— Пойдём.

Лучик не двигалась.

На соседней скамейке, через проход, сидел Порфирий. Елена не заметила, когда он пришёл. Он сидел, сложив руки на коленях, и тоже смотрел на Башни, только не туда, куда смотрела Лучик, а ниже и левее, на нижние этажи, где за стеклом тянулись длинные коридоры.

— Подождите, — сказал он.

— Чего?

— Он идёт.

Елена посмотрела туда, куда смотрел Порфирий. В одном из нижних коридоров Башни, далеко, двигалась маленькая фигура — быстро, почти бегом, мимо одного окна, мимо другого, вверх по лестнице, снова мимо окон.

— Это он?

— Он, — сказал Порфирий. — Он не опоздал. Он обходил.

— Что обходил?

Порфирий показал подбородком на нижний этаж, где фигура свернула, остановилась, потом пошла в другую сторону.

— Там у них со вчерашнего дня закрыто. Он второй день ходит в обход.

Фигура исчезла. Через полминуты наверху, на своём обычном месте, у окна, появился человек, остановился и поднял руку.

Лучик замерла. Потом подняла руку. Помахала. Человек за стеклом помахал в ответ.

Лучик засмеялась и замахала двумя руками, подняв Топтуна над головой, чтобы дядя видел красный носок.

— Мама!

— Вижу.

— Дядя!

— Вижу.

Человек за стеклом помахал ещё раз и ушёл.

Елена обернулась к соседней скамейке. Порфирий уже уходил по галерее, не оглядываясь, в своём пальто. Лучик всё ещё махала пустому окну.

В Башне А Иван Петрович Белозёров в восемь двадцать пять окно открывать не стал.

Он открыл его в десять сорок. Накануне вечером он перенёс эту строку в тетради: зачеркнул «8:45» и над ней аккуратно написал «10:40», как переносят расписание поезда, который стал ходить по-другому.

В десять сорок девочка была у Стекла. Он увидел её в бинокль сразу: маленькая, с медведем, и у медведя на ноге было что-то красное. Девочка махала. Иван Петрович перевёл бинокль туда, куда она махала, на окна напротив, и долго водил им по этажам. Пусто.

Девочка махала долго. Потом опустила руку.

Иван Петрович отнял бинокль от глаз. Постоял у окна. Потом медленно поднял правую руку на уровень плеча и помахал — коротко, два раза, в сторону маленького светлого прямоугольника далеко внизу. Он опустил руку, оглянулся на комнату и закрыл окно.

Через несколько минут, когда он открыл окно снова, девочка опять махала, обеими руками, подняв медведя над головой. Иван Петрович нашёл в бинокль окно, на которое она смотрела. Там стоял человек и махал ей в ответ.

— Пришёл, — сказал Иван Петрович.

— Кто? — спросила соседка из-за стены.

— Дядя, — сказал Иван Петрович.

Спорщиков у таблички к этому времени осталось двое: человек в хорошем пальто и пекарь в муке. Остальные разошлись по делам.

— Подписано было, — говорил человек в пальто. — Я сам читал. В газете.

— А я сам здесь живу, — говорил пекарь. — Мне газета не нужна.

— Вот поэтому у вас всё так и есть.

— Как?

— Так.

Пекарь сунул руку в карман фартука, достал оттуда что-то завёрнутое в бумагу и протянул.

— Держи.

— Что это?

— Слойка. С утра. Ещё тёплая.

Человек в пальто помедлил и взял. Откусил. Они постояли рядом, жуя и глядя на табличку.

— Всё равно подписано было, — сказал человек в пальто с набитым ртом.

— Да подписано, подписано, — сказал пекарь.

Когда слойка кончилась, человек в пальто стряхнул крошки с рукава и посмотрел на часы.

— Завтра здесь? — спросил пекарь.

— Здесь, — сказал человек в пальто.

— Тогда я две возьму.

В кофейне в это время Галя подавала кофе мужчине, которого видела в первый раз. Мужчина был в хорошей куртке, с портфелем, явно откуда-то сверху, из какой-то Башни, по делам. Он отпил, поморщился и отпил ещё.

— А у вас разве не шведский был? — спросил он. — Мне говорили.

— Был, — сказала Галя.

— А сейчас?

— Кончился.

Мужчина кивнул. Галя вытерла руки о полотенце и долила ему бразильского, хотя он не просил.

Мужчина допил, оставил на стойке чуть больше, чем было нужно, и ушёл. Галя убрала чашку.

Перед встречей Виктория Уланская полчаса провела одна в своём кабинете.

Она не репетировала. Она достала из ящика чистую карточку, как доставала перед каждым трудным разговором последние двадцать лет, чтобы написать на ней одно слово.

Сегодня она долго держала ручку над карточкой. Потом написала: «Тепло».

Она убрала карточку в карман жакета.

Давид узнал о встрече от Гали, а Галя — от Артура, а откуда узнал Артур, не знал уже никто.

— Где? — спросил Давид.

— На третьем. В переговорной, где доводчики.

— Во сколько?

— В обед.

— Кто будет?

— Эти, — сказала Галя. — И те.

— А наши?

Галя пожала плечами и пошла варить кофе. Давид постоял на пороге её кофейни, потом вернулся к себе.

В мастерской у него было четыре стула. Один для него, один для клиентов, один под ящиками с часовыми механизмами и один в углу, сломанный, который он собирался починить уже третий год. Давид снял ящики с третьего стула, переставил их на пол и сел на стул сам. Стул качнулся. Давид встал, сел на стул для клиентов. Тот не качнулся, но скрипнул. Тогда Давид сел на свой. Свой не качался и не скрипел.

Он посидел на нём немного, положив руки на колени. Потом встал, поднял стул за спинку, проверил ножки — все четыре, по очереди, большим пальцем, как проверяют, плотно ли сидит колесо, — и понёс к выходу.

— Ты куда со стулом? — спросил Михаил из своего магазина.

— На встречу.

— Тебя пригласили?

— Нет, — сказал Давид. — Поэтому стул свой.

Переговорная была на третьем уровне, в конце коридора за Конторами. Небольшая комната: стол, окно во внутренний двор, кофейный автомат и восемь стульев, по четыре с каждой стороны. Когда-то здесь обсуждали вентиляцию. Потом ремонт лифтов. Потом стоимость уборки Стекла. Однажды три часа спорили о том, кто должен оплатить замену двух дверных доводчиков. В итоге один доводчик оплатила Башня А, второй — Башня Б. Оба сломались через месяц.

Сегодня на столе стояли бутылки с водой, стаканы, папки и ручки.

В начале первого пришли представители Башни А. Через четыре минуты — Башни Б. Ещё через три выяснилось, что в автомате кончился кофе. Кофе нашли. Делегации рассаживались долго и молча, как рассаживаются в лифте незнакомые люди, стараясь не задеть друг друга локтями.

Давид Розен появился в коридоре со стулом.

Стул был деревянный, с гнутой спинкой, из его мастерской. Давид нёс его перед собой, как носят ребёнка, который уснул и которого не хочется будить.

У двери стоял молодой человек в костюме, который сидел на нём так, как сидят костюмы, купленные для одного раза.

— Вы куда?

— Туда.

— Там встреча.

— Знаю.

— Вы приглашены?

— Нет.

— Тогда нельзя.

Давид поставил стул на пол.

— Почему?

— Потому что встреча закрытая.

— От кого?

— Что?

— Закрытая от кого?

— От посторонних.

Давид посмотрел на дверь.

— Я здесь живу.

— И?

— Значит, не посторонний.

Молодой человек вздохнул.

— Представители Башен обсуждают вопрос Перехода.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

— Переход не пригласили.

— Кого?

— Нас.

— Кого — «нас»?

Давид поднял стул.

— Тех, кто здесь живёт.

— Подождите.

— Жду.

Через несколько минут дверь приоткрылась. Выглянула женщина с мягким лицом и блокнотом в руке. Она посмотрела на Давида, потом на стул.

— Это что?

— Стул.

— Я вижу. Зачем?

— Сесть.

— Кому?

— Мне.

— А вы кто?

— Давид.

— Я не об этом.

— А я об этом.

Из глубины комнаты негромкий мужской голос спросил:

— Что там?

— Житель, — сказала женщина.

— Какой?

Давид ответил сам, чуть громче, чтобы было слышно в комнате:

— Обычный.

Пауза была короткой.

— Пусть войдёт, — сказал мужской голос.

Давид вошёл. Все восемь мест были заняты: четыре человека с одной стороны стола, четыре — с другой. Давид огляделся, поставил свой стул в торце, у окна, и сел. Стул скрипнул.

— Вы представляете жителей? — спросил кто-то со стороны Башни А.

Давид подумал.

— Нет.

— Тогда почему вы здесь?

— Живу.

— Но вы не можете говорить от имени всех.

— Не могу.

— Тогда чью позицию вы представляете?

— Свою.

Стало тихо. Давид поискал глазами автомат.

— Кофе есть?

Переговоры начались без девятнадцати час.

Сначала говорили о конструктивном подходе. Потом о взаимном уважении. Потом о необходимости учитывать сложившиеся обстоятельства. Потом о юридических основаниях. Потом снова о конструктивном подходе. Давид пил кофе. Кофе был плохой. Он взял второй.

Со стороны Башни А главным был человек в сером костюме, который ни разу не повысил голоса. Перед ним лежал блокнот и карандаш. Со стороны Башни Б говорила та женщина с мягким лицом. Она улыбалась, когда соглашалась, и улыбалась, когда не соглашалась, и Давид довольно скоро перестал отличать одно от другого.

— Семь лет назад было подписано соглашение, — сказал человек в сером.

— Которое предусматривало передачу управления, — ответила женщина.

— Временного.

— Эффективного.

— Это разные понятия.

— Мы не утверждаем обратного.

— Тогда в чём проблема?

Давид поднял руку. Все посмотрели на него, не сразу.

— Можно?

— Говорите.

— А Переход чей?

Стало тихо так, что слышно было, как в автомате остывает вода.

— Вопрос статуса, — сказал человек в сером, — не является предметом сегодняшней встречи.

— А что является?

— Информационное пространство.

— Оно где?

— Простите?

— Пространство. Где?

— В Переходе.

— А Переход чей?

Женщина с мягким лицом наклонилась вперёд, к нему, через угол стола.

— Мы здесь всегда жили, — сказала она тепло, как говорят ребёнку что-то очень простое.

— Я тоже, — сказал Давид.

Женщина улыбнулась ему. Человек в сером поставил на полях точку.

— Вопрос сложнее, чем кажется, — сказал кто-то со стороны Башни А.

— А, — сказал Давид. — Тогда понятно.

— Что понятно?

— Что сложно.

До перерыва он больше не говорил.

К половине второго стороны начали спорить. Через четверть часа перестали. Ещё через пять минут начали снова. В четверть третьего объявили перерыв. В половине третьего обнаружили, что Давид съел всё печенье.

— Вы могли оставить другим.

— Мог.

— Почему не оставили?

— Не знал, сколько вы будете говорить.

В перерыве Давид стоял у окна во внутренний двор с третьим стаканчиком плохого кофе. Внизу Фрося медленно ехала вдоль стены, останавливалась у каждой урны, думала и ехала дальше.

Женщина с мягким лицом подошла и встала рядом, тоже со стаканчиком.

— Вы давно здесь живёте?

— Двадцать восемь лет.

— Значит, вы помните, как здесь было раньше.

— Помню.

— Тогда вы понимаете, — сказала она, — как важно сохранить память места.

Давид отпил кофе.

— Здесь раньше продавали мебель, — сказал он.

— Вот видите.

— Плохую, — добавил Давид. — У меня от них до сих пор табуретка шатается.

Женщина засмеялась, и Давид засмеялся тоже. Они постояли рядом, глядя на Фросю. Потом женщина вернулась к столу и что-то коротко записала в блокнот.

Молодой человек от двери тоже подошёл к окну, постоял рядом, потом, будто решившись, снял с руки часы и протянул Давиду.

— Вы ведь часы чините? Мне сказали.

— Чиню.

— Встали на прошлой неделе.

Давид взял часы, поднёс к уху, повернул, посмотрел на заднюю крышку.

— Батарейка, — сказал он. — И стекло поцарапано. Принесите в мастерскую.

— А где мастерская?

— На Рынке. Там, где часы.

Молодой человек кивнул и надел часы обратно, хотя они не шли.

Человек в сером в перерыве не пил ничего. Он стоял у двери и смотрел в телефон.

После перерыва разговор изменился. Стали появляться предложения. Приостановить замену табличек. Создать рабочую группу. Провести консультации. Изучить мнение жителей. Согласовать временный порядок.

Без двадцати четыре договорились. Временно приостановить дальнейшие изменения. Создать совместную комиссию. Через две недели провести новую встречу. Учитывать мнение жителей Перехода.

Последний пункт предложил Давид. Его записали, потом переписали. Получилось: «Рассмотреть возможность учёта мнений заинтересованных групп населения».

Давид прочитал.

— Это мы?

— В том числе.

— А почему нельзя написать «жители»?

— Формулировка должна быть нейтральной.

— А «жители» — не нейтральное слово?

Никто не ответил. Давид пожал плечами.

— Ладно.

Документ подписали. Пожали друг другу руки. Кто-то улыбнулся. Кто-то сказал: «Хорошее начало». Кто-то ответил: «Главное — диалог». Человек в сером закрыл блокнот и убрал карандаш во внутренний карман.

Давид встал и взял свой стул.

— Оставьте, — сказал кто-то.

Давид обернулся. Это был тот молодой человек, который не хотел его пускать.

— Что?

— Стул.

— Зачем?

Молодой человек покраснел и не нашёлся, как объяснить.

— Ну… пригодится.

Давид перевёл взгляд со стула на него. И улыбнулся.

— Правильно, — сказал он и поставил стул обратно, в торец, к окну.

После обеда, пока Лучик спала, Елена позвонила заказчику.

Она долго держала телефон в руке, прежде чем нажать. Писем не было третий день, и письмо, отправленное вчера, так и висело в почте с серой строчкой «Доставлено».

Она нажала.

Гудков не было. Сразу, без паузы, женский голос, ровный, как пол после уборки, сказал: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее».

Елена послушала до конца. Потом ещё раз, потому что голос повторил. Потом положила телефон на стол экраном вниз и посидела, глядя на стол.

Из открытого окна было слышно, как внизу, в проходе Жилого, двое обсуждали встречу. Один говорил, что всё уладят. Другой говорил, что уже уладили, только им не сказали как. Потом кто-то третий засмеялся, и они разошлись.

Елена открыла ноутбук и написала в два бюро, с которыми не работала несколько лет, коротко, без «извините»: «Добрый день. Свободна для новых проектов. Итальянский, испанский, французский». Через минуту из одного бюро пришёл автоматический ответ: «Ваше письмо получено. Мы свяжемся с вами в ближайшее время».

Она прочитала «в ближайшее время» и закрыла ноутбук.

В детской Лучик повернулась во сне и что-то сказала — одно слово, неразборчиво. Елена прислушалась. Слово не повторилось.

В четыре часа Молотов позвонил Тропову.

— Договорились, — сказал он. — Приостановка изменений. Совместная комиссия. Через две недели — следующая встреча.

— Хорошо.

— Ещё консультации с населением.

— С каким?

— Формулировка нейтральная.

— Хорошо, — сказал Тропов. Он сидел за столом и точил карандаш, зажав телефон плечом. Стружка падала на лист бумаги, который он для этого и положил. — Что-нибудь ещё?