Башни Роук

Сокольский вернул телефон.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я сам.

Он отошёл к стене и стал звонить. Елена слышала обрывки: «…непосредственно у закрытого маршрута…», «…нет, я не жалуюсь, я уточняю…», «…какого отдела?..», «…я подожду». Он ждал. Его переключали. Он снова объяснял.

Лучик смотрела на него с интересом. Когда он в очередной раз отключился и сказал телефону «Прекрасно», она спросила:

— Плекласно?

Сокольский опустил телефон. Посмотрел на девочку на полу, на медведя у неё на коленях, на носок, висящий на ниточке.

— Нет, — сказал он. — Не очень.

И, помедлив, наклонился и натянул носок обратно Топтуну на лапу. Пальцами, аккуратно, как поправляют галстук. Потом выпрямился и набрал следующий номер.

Давид пришёл к секции в девять сорок со стулом.

Стул был тот самый, деревянный, с гнутой спинкой, его собственный. Вчера он оставил его в переговорной на третьем, в торце, у окна. Сегодня в девять он поднялся посмотреть. Стул стоял в коридоре, у двери переговорной, рядом с мусорным контейнером, и на сиденье лежала пустая бутылка из-под воды. Восемь стульев в комнате стояли ровно, по четыре.

Давид убрал бутылку в контейнер, взял стул и понёс вниз. Он собирался нести его домой. Дорога домой шла мимо восточного входа.

У секции он остановился.

На полу у стены сидела Лучик. Рядом сидела Елена, прямо на плитке, подложив под себя пакет. Вокруг стояли люди — человек десять, — и все смотрели на замок так, как будто замок сейчас что-нибудь скажет.

Давид поставил стул на пол.

— Давно сидите?

Елена посмотрела на часы.

— С половины девятого.

— На полу?

— На полу.

Давид посмотрел на Лучика. Лучик посмотрела на стул.

— Зачем? — спросила Елена.

— Сидеть.

— Давид, не надо.

— Надо.

Он придвинул стул к стене, туда, где сидела Лучик. Лучик встала, обошла стул вокруг, потрогала гнутую спинку.

— Мой?

Давид подумал.

— Пока ничей.

— Мой.

— Хорошо.

Лучик залезла на стул. Это заняло время: сначала коленом, потом животом, потом развернуться. Давид не помогал. Елена тоже. Наконец Лучик села, ноги не доставали до пола, и посадила рядом Топтуна. Топтун сполз. Она посадила его ещё раз, прижав к себе бедром.

— Двоим тесно, — сказал Давид.

Лучик подвинулась на два сантиметра.

— Неть.

Давид кивнул.

— Значит, нормально.

Он постоял, посмотрел на секцию, на замок, на болты в полу. Наклонился и потрогал один болт пальцем. Болт сидел крепко. Давид выпрямился, вытер палец о штанину и ничего не сказал.

Галя пришла к секции без десяти десять.

Она не собиралась. Она стояла за стойкой и варила кофе — бразильский, людям, которые не знали, что бывает другой, — и каждые несколько минут смотрела на доску с надписью «Восток, девять». В девять сорок пять она сняла фартук, сказала Михаилу: «Посмотри за машиной», — и пошла.

Михаил крикнул ей вслед:

— За какой?

Галя не обернулась.

Сначала она увидела людей. Потом стул. Потом на стуле Лучика, а рядом Елену на полу. Потом Топтуна.

Она подошла и встала у стула.

— Ты чего здесь?

Лучик посмотрела на неё сверху, со стула. Стул давал ей превосходство, и она им пользовалась.

— Жду.

— Кого?

Лучик подняла руку и помахала в сторону поворота, за которым было Стекло.

Галя посмотрела на Елену.

— Давно?

— С половины девятого.

Галя посмотрела на часы. На секцию.

— Понятно.

Она села на пол рядом с Еленой, прямо в своей рабочей юбке. Подвинула пакет Елены, чтобы не мешал.

— А ты зачем? — спросила Елена.

— Машина.

— Какая машина?

— С кофе. Стоит там.

Галя кивнула на секцию так, будто машина стояла прямо за ней, а не в нескольких сотнях метров, за двумя складами и одной Башней.

— Совсем нет кофе? — спросила Елена.

— Есть.

— Тогда что?

Галя не ответила. Лучик смотрела на неё со стула.

— Кофе нет?

— Есть, — сказала Галя.

— Машина одна?

Галя посмотрела на неё.

— Какая машина?

— Твоя. Кофейная.

Галя подумала. Кофемашина стояла на Рынке, за стойкой, включённая, горячая, и рядом с ней лежала половина лаваша.

— Одна, — сказала Галя.

Лучик кивнула с пониманием.

— Боится.

Галя открыла рот. Закрыла.

— Правильно делает, — сказала она. — Там Корень рядом.

Лучик засмеялась. Засмеялась Елена. Парень в синей форме, не поднимая головы от телефона, тоже улыбнулся.

Лучик смеялась долго, раскачиваясь на стуле взад и вперёд, и Топтун у неё под боком раскачивался тоже. Давид держал спинку одной рукой, чтобы стул не уехал. Под его ладонью стул ходил, и задняя ножка на каждом качке чуть постукивала о плитку.

Человек пришёл к окну в десять часов три минуты.

Сегодня на той стороне было пусто.

Он посмотрел на часы. Постоял. Подошёл к Стеклу ближе, туда, откуда видно скамейки. Скамейки были пустые. Проход за ними, который вёл к Переходу, тоже был пустой.

Он сел на подоконник. Подождал пять минут. Встал, снова подошёл. Никого.

Он поднял руку. Не помахал. Просто подержал её поднятой, ладонью к Стеклу. Потом опустил и приложил ладонь к стеклу. Стекло было холодным.

В десять восемнадцать он ушёл.

Пять минут прошли быстро. Потом ещё пять. Потом Лучик сказала «ещё», и ещё, и ещё.

После девяти Лучик сказала:

— Одни.

— Что?

— Ещё одни.

— Ещё одни пять минут?

— Да.

Потом были ещё одни. И ещё одни. Елена перестала спорить. Она сидела на полу и считала: каша, молоко, порошок, бюро после обеда. Потом перестала считать и просто сидела.

В десять восемь она встала, отряхнула брюки и подошла к стулу.

— Всё.

— Неть.

— Лучик. Мы сидим почти два часа.

— Ещё одни.

— Мы уже много раз ждали ещё одни.

Лучик посмотрела на секцию. На замок. На поворот.

— Он ждёт.

— Он не знает, что ты здесь.

Лучик прижала Топтуна к себе.

— Знает.

— Откуда?

— Я махала.

Елена ничего не сказала. Наклонилась и взяла её на руки вместе с медведем. Лучик сопротивлялась, но не сильно, как сопротивляются, когда уже понятно, чем кончится.

— Неть.

— Домой.

— Завтла?

— Завтра.

— Стекло?

— Да.

Лучик подняла голову с её плеча и посмотрела ей в лицо, очень близко.

— Обещаешь?

Елена прижала её крепче.

— Обещаю.

Галя поднялась с пола и взяла пакет. Давид стоял у стены. Парень в синей форме смотрел в телефон так, будто там было что-то очень важное.

Через несколько шагов Лучик снова подняла голову.

— Мама.

— Что?

— Стул.

Елена остановилась.

— Что стул?

— Мой.

Давид подошёл к стулу и положил руку на спинку.

— Оставим, — сказал он. — Здесь.

Лучик посмотрела на него через мамино плечо.

— До завтла?

— До завтра.

Она успокоилась и положила голову обратно. Они пошли. Галя несла пакет. Топтун висел у Лучика в руке головой вниз, одна нога в красном носке, другая голая.

Давид постоял у пустого стула и ушёл к Рынку последним.

Под стулом, у задней ножки, лежал красный носок.

В десять сорок Иван Петрович Белозёров открыл окно во второй раз.

В первый раз он открыл его в восемь сорок пять. Он сам ещё позавчера переписал время в тетради, но в восемь сорок пять рука взялась за ручку окна сама. Тогда у Стекла было пусто, и он записал под вчерашним «10:40. Пришла. Дядя пришёл позже»: «8:45. Нет. (Рано.)» Скобки поставил аккуратно, сначала одну, потом другую.

Теперь было десять сорок.

Пусто.

Он долго водил биноклем по светлой полосе, по скамейкам, по проходу, который уходил от Стекла за поворот, к Переходу. В проходе было тоже пусто. Он перевёл бинокль на окна напротив. В одном окне, на том самом месте, где вчера стоял человек и махал девочке, никого не было. Только отражение облака.

Иван Петрович опустил бинокль и постоял у окна.

— Пришла? — спросила соседка из-за стены.

— Нет.

— Может, заболела.

— Может.

Он не закрывал окно. Из окна тянуло холодом, и тетрадь на столе шевелила страницей. Иван Петрович прижал страницу ладонью и написал: «10:40. Нет». Подумал и ниже, в столбце «Прим.», написал: «Никого. С обеих сторон».

Окно он закрыл только в одиннадцать.

В десять пятьдесят Молотов зашёл к Тропову с утренней сводкой.

Тропов сидел за столом и точил карандаш складным ножом. Стружка падала на подложенный лист бумаги.

— У восточного входа люди, — сказал Молотов.

— Сколько?

— С утра было шесть. Сейчас двадцать.

— Что делают?

Молотов посмотрел в планшет.

— Стоят.

— И всё?

— Сидят. Один звонит по инстанциям. — Молотов пролистал вниз. — И стул.

Тропов перестал точить.

— Какой стул?

— Деревянный. Принёс житель. На стуле сидел ребёнок.

— Тот житель?

— Тот.

Тропов повертел карандаш. Острие было хорошее, но он снова поднёс нож и снял ещё одну стружку, тонкую, почти прозрачную.

— Стул уберите, — сказал он.

Молотов кивнул и записал.

— Нет, — сказал Тропов. — Не трогайте. Посчитайте вечером, сколько людей.

— А стул?

Тропов положил карандаш к остальным, в ряд, острием к себе, и ничего не ответил.

В Башне Б Виктория Уланская писала заявление.

Перед ней лежал проект, который прислали из аппарата Краснова в одиннадцать. Проект был на полстраницы. В нём было слово «изоляция», дважды, и слово «провокация», трижды, и в конце призыв, который Уланская прочитала два раза и отодвинула.

Перед разговором она, как всегда, достала чистую карточку. Ручку держала над ней недолго. Написала: «Спокойно».

Потом взяла проект и начала вычёркивать.

«Изоляцию» она заменила на «одностороннее ограничение доступа жителей Перехода». «Провокацию» вычеркнула совсем, все три. Вместо призыва написала: «Башня Б выражает обеспокоенность и призывает жителей Перехода сохранять спокойствие. Башня Б остаётся рядом с вами». Последнее предложение она перечитала и оставила как есть.

Краснов пришёл сам. Он прочитал её вариант стоя, держа лист на вытянутой руке.

— «Обеспокоенность».

— Да.

— Виктория. Они закрыли вход железом. Мне нужно слово, от которого люди встанут.

Уланская посмотрела на него снизу, из кресла.

— Они и так стоят. Тридцать человек. С утра.

— Тем более.

— Если им сейчас сказать «изоляция», они начнут ломать.

— Пусть знают, кто закрыл.

Уланская ничего не ответила. Она взяла со стола карточку, на которой было написано «Спокойно», и положила её поверх проекта, текстом вверх, так, чтобы Краснов видел.

Краснов посмотрел на карточку. Потом на неё.

— Ты это всегда пишешь?

— Не всегда.

Он постоял. Положил лист обратно.

— Ладно. Твоё.

Заявление Башни Б вышло в тринадцать пятьдесят.

К двум часам у секции стояло сорок человек.

Люди подходили, читали табличку, спрашивали парня в синей форме, получали «не знаю» и решали каждый своё. Кто-то уходил к западному обходу, кто-то назад, кто-то оставался. Те, кто оставались, стояли у стены и разговаривали друг с другом, сначала о секции, потом о другом: о ценах, о детях, о том, что вчера не привезли хлеб.

Около двух пришёл Михаил с ящиком яблок. Поставил ящик у стены, снял крышку, положил крышку рядом.

— Яблоки, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Люди посмотрели на ящик. Потом на Михаила.

— Почём? — спросила женщина с коляской.

Михаил назвал. Женщина посмотрела на него. Михаил посмотрел на ящик и назвал другую цену, поменьше. Женщина взяла два.

Парню в синей форме Михаил положил яблоко на табурет, рядом с кружкой. Молча. Парень поднял голову.

— Мне?

— Тебе.

— Сколько?

— Нисколько. Ты здесь сидишь.

Парень взял яблоко и долго держал в руке, не откусывая.

Роман Глебушков оказался здесь случайно. Он шёл на Рынок за хлебом, которого не было, и увидел людей. Остановился с краю. Сначала просто смотрел.

Потом кто-то поставил две большие сумки поперёк прохода, прямо у секции, и сел на одну из них.

— Уберите, — сказал Глебушков.

Мужчина на сумке поднял голову.

— Что?

— Сумки. Люди ходят.

— Куда ходят? Закрыто.

Глебушков показал назад. Там женщина пыталась развернуть детскую коляску между стеной и чьими-то ногами.

— А, — сказал мужчина и убрал сумки.

Чуть позже двое у таблички начали спорить. Сначала о том, кто закрыл. Потом о том, кто виноват. Потом о том, кто из них двоих дурак. Глебушков подошёл.

— Не здесь.

— А где?

— Где хотите. Не здесь.

— Ты кто такой?

Глебушков подумал.

— Никто.

— Тогда чего командуешь?

— Не командую. Прошу.

Они посмотрели на него, на его широкие плечи, на старую форменную куртку с отпоротой нашивкой — и пошли спорить к Рынку. Кто-то за спиной Глебушкова засмеялся.

— Проход-то и так закрыт.

Глебушков посмотрел на секцию.

— Тогда второй не закрывайте.

В двадцать минут третьего у секции читали заявление Башни Б. С телефонов, вслух, по кускам.

— «…выражает обеспокоенность…»

— Беспокоятся, — сказал кто-то.

— «…остаётся рядом с вами…»

Все невольно посмотрели в сторону Далета, туда, где за складами была Башня Б. Потом на секцию. Потом кто-то спросил:

— А Башня А что?

Башня А пока ничего не говорила.

Около половины третьего к секции подошёл молодой парень с велосипедным шлемом, пристёгнутым к рюкзаку. Он прочитал табличку. Подёргал замок. Потом взялся за секцию обеими руками и дёрнул — сначала проверяя, потом всерьёз. Секция загудела. Болты в полу не двинулись.

— Не надо, — сказал парень в синей форме.

— Почему?

— Сломаете.

— Её и надо сломать.

Глебушков подошёл и встал рядом. Не близко. Просто рядом.

— Хватит.

— А ты кто?

— Никто.

— Тогда отойди.

— Отойду. После тебя.

Парень со шлемом посмотрел на Глебушкова. Глебушков смотрел на него спокойно, без злости, как смотрят на погоду. Несколько секунд. Потом парень отпустил секцию и вытер ладони о джинсы.

— Бред, — сказал он.

— Может быть.

— И что, задерживать будешь?

— За что?

Парень не нашёлся что ответить. Он посмотрел на замок, долго, как будто запоминал, и ушёл к западному обходу. Глебушков вернулся к стене. Стул стоял на прежнем месте. На него никто не садился.

Около трёх мимо секции прошёл Лемминг.

Его вызвали на Низ, к третьим воротам, и короткая дорога к Низу шла здесь. Он шёл с ящиком в руке, в рабочей куртке, и думал о реле, которое опять не держало контакт. Людей у секции он увидел издалека и сбавил шаг.

Людей было много. Человек сорок. Они стояли у стены, сидели на корточках, разговаривали. В середине, прямо у секции, стоял деревянный стул с гнутой спинкой. Пустой.

Лемминг подошёл к секции. Поставил ящик. Взялся за замок и подёргал.

Замок держал.

— Вы из технических? — спросил кто-то рядом. Широкоплечий, в куртке с отпоротой нашивкой.

— Из технических.

— Откройте.

— Ключа нет.

— А у кого есть?

— Я сдал.

Он не сказал, кому. Его не спросили. Лемминг поднял ящик. Посмотрел на стул, на болты в полу и пошёл к Низу.

Шёл он быстрее, чем пришёл.

Днём Лучик не спала.

Елена уложила её в три, посидела рядом, вышла. Через десять минут из детской послышалось шуршание. Елена заглянула. Лучик сидела на полу у кровати, перед ней лежал лист бумаги, и она рисовала, высунув кончик языка.

Елена хотела сказать «спать». Не сказала. Села на край кровати и стала смотреть.

Лучик рисовала долго. Серым карандашом — прямоугольник, широкий и низкий, с палочками внизу. На прямоугольнике — кружок с дужкой. Справа от прямоугольника, далеко, у самого края листа, — человечка. Человечек поднимал руку. Слева, у другого края, ещё одного, поменьше, и рядом с ним что-то круглое и коричневое.

Потом Лучик взяла красный карандаш и нарисовала круглому коричневому одну ногу красной.

— Кто это? — спросила Елена.

Лучик показала на человечка справа.

— Дядя.

— А это?

— Замок.

— А это кто?

— Я.

— А это?

Лучик посмотрела на круглое коричневое с одной красной ногой.

— Топтун. Потелял.

Елена кивнула. Лучик подумала, взяла жёлтый карандаш и закрасила всё пространство между двумя человечками, весь лист, кроме серого прямоугольника. Жёлтое легло неровно, полосами, и серое посередине осталось серым.

— Это что? — спросила Елена.

— Свет.

Лучик отдала ей лист и забралась в кровать. Через пять минут она спала.

Елена отнесла рисунок на кухню, нашла в ящике магнит в виде лимона и прицепила лист к холодильнику. Отошла. Сдвинула лист чуть левее, чтобы из-под него был виден угол старой записки с вопросительным знаком.

Потом села с телефоном к окну и позвонила во второе бюро. Женщина на том конце была вежливой, записала имя и языки, спросила, есть ли опыт с технической документацией, и сказала: «Как только что-нибудь появится». Елена поблагодарила. В блокноте, под вчерашним «Бюро-1 — автоответ», написала: «Бюро-2 — как только». Подчеркнула одной чертой.

Сообщение для Башни А Лев Молотов составил в шестнадцать ноль пять.

Текст был готов давно. Он лежал в папке с утра, и Молотов несколько раз открывал его и закрывал. Сейчас он открыл его снова и прочитал медленно, по словам.

«В связи с необходимостью обеспечения безопасности и предотвращения возможных провокаций восточный маршрут временно ограничен до завершения согласовательных процедур».

Он поменял «временно ограничен» на «ограничен временно». Подумал и вернул обратно.

Под текстом стояла строка: «Ответственный: ____». Курсор мигал в пустом поле. Молотов смотрел на него секунд десять.

Потом выделил строку целиком и удалил.

Документ стал на одну строку короче. Молотов поставил отметку «для размещения на информационных панелях и рассылки дежурным» и отправил в шестнадцать девятнадцать.

В шестнадцать двадцать парень в синей форме получил сообщение на планшет.

Он прочитал его. Потом перечитал. Сокольский, который весь день то уходил, то возвращался, подошёл сразу.

— Что там?

— Информация.

— Читайте.

Парень прочитал вслух. Медленно, споткнувшись на «согласовательных».

Стало тихо. Не совсем — где-то у Рынка играла музыка, кто-то кашлял, — но у секции стало тихо.

— Каких провокаций? — спросил кто-то.

Парень посмотрел в планшет.

— Не указано.

— Каких процедур?

— Не указано.

Сокольский протянул руку.

— Дайте.

— Оно электронное.

— Кто подписал?

Парень прокрутил текст вниз. Потом вверх. Потом ещё раз вниз.

— Не указано.

Кто-то засмеялся. Невесело, коротко, в нос.

Сокольский постоял, глядя на планшет в чужих руках. Потом достал свой телефон, сфотографировал экран планшета — дважды, второй раз ближе, — и убрал телефон во внутренний карман.

— Спасибо, — сказал он парню.

Парень удивился и не нашёлся что ответить. Сокольский пошёл к Рынку, прямой, на полшага быстрее, чем нужно.

Через минуту парень наклонился к Глебушкову и спросил тихо:

— А он на меня напишет?

Глебушков посмотрел вслед Сокольскому.

— На тебя — нет.

В семнадцать десять Долохов позвонил снова.

— Вязоватый.

— Это я. С Далета.

— Слушаю.

— Хлеб я раздал.

Вязоватый положил ручку.

— Какой хлеб?

— Свой. Который вёз. Сорок лотков.

— Кому?

— Тут у склада люди стоят. С той стороны. Тоже ждут, кто чего. Двое ремонтных, старик какой-то с утра. Женщина с ребёнком. Хлеб к вечеру всё равно бы списали.

— Тебя за это…

— Знаю, — сказал Долохов. — Запиши.

Вязоватый посмотрел на лист. Строка «Долохов И.», на полях мелко: «–1 хлеб». Он зачеркнул «–1» и написал рядом «–40». Цифры легли криво. Вязоватый посмотрел на них, взял чистый лист, подержал над столом и положил обратно в стопку.

— Записал.

— Дизель не трогал, — сказал Долохов. — И коробку не трогал. С кофе. Стоит.

— Хорошо.

— Холодно тут, — сказал Долохов и отключился.

В восемнадцать сорок Галя вернулась на Рынок.

Она простояла у секции весь день. Проводила Елену до лифта и вернулась. Стояла одна, потом с Давидом, потом опять одна. Ничего не делала. Стояла у стены, смотрела на замок. Один раз сходила на Рынок, сварила три чашки бразильского людям, которые ждали у кофейни, и вернулась.

Кофемашина стояла на месте. Горячая. Рядом лежала половина лаваша, так и не съеденная, в бумаге.

Галя положила лаваш в холодильник. Протёрла стойку, на которой ничего не было. Посмотрела на доску: «Восток, девять». Взяла тряпку, подержала её и не стёрла.

Михаил вышел из магазина.

— Ну?

— Стоит.

— Машина?

— Всё стоит.

Михаил постоял. Потом ушёл в магазин и вернулся с кружкой. Поставил перед ней на стойку.

— Что это?

— Чай.

— Зачем?

— Пить.

— Я знаю, зачем чай.

— Тогда в чём вопрос?

Галя посмотрела в кружку. Чай был тёмный, почти чёрный, с плёнкой.

— Сахар? — спросил Михаил.

— Нет.

— Лимон?

— Откуда у тебя лимон?

— Ниоткуда. Я спросил из вежливости.

Он ушёл. Галя взяла кружку обеими руками, как берут кофе, и отпила.

— Гадость.

Из магазина донеслось:

— Я всё слышу!

— Поэтому и говорю!

— Не пей тогда!

Галя сделала ещё глоток.

— Поздно уже.

Лемминг пришёл домой в восемь.

Жена разогрела суп. Он сел, взял ложку. В соседней комнате тихо работал телевизор.

— Говорят, у восточного весь день люди сидели, — сказала жена из коридора. — Соседка видела. С детьми даже.

Лемминг ел.

— Девочку какую-то на стул посадили. Прямо у железа.

Ложка остановилась на полпути. Лемминг подержал её так. Потом донёс до рта и доел суп до конца, весь, медленно, хотя суп был горячий.

— Добавки?

— Нет.

Он встал, сам помыл тарелку, вытер и поставил в шкаф. Жена посмотрела на него из дверей кухни и ничего не сказала.

В двадцать один ноль семь человек вернулся домой.

Снял куртку. Повесил. Поставил ботинки ровно, носами к стене.

— Где был? — спросили из комнаты.

— Гулял.

— К Стеклу ходил?

— Ходил.

— Девочка была?

Он остановился посреди коридора.

— Нет.

— Ну и что?

— Ничего.

Он пошёл на кухню. Налил воды в чайник. Включил. Постоял, глядя, как на синем огоньке собирается пар.

— Странно, — сказал он.

— Что странно?

Он не ответил. Чайник щёлкнул. Он налил чай, взял кружку и сел у окна, хотя из этого окна Стекла было не видно.

В двадцать два сорок девять Лучик лежала в кровати.

Топтун лежал рядом: одна нога в красном носке, другая голая. Елена поправила ему одеяло и посмотрела на голую ногу.

— Утром, — сказала она тихо.

Лучик не спала.

— Завтла Стекло?

— Да.

— Дядя?

— Да.

— Пать минут?

Елена поправила одеяло.

— Сколько захочешь.

Лучик подумала. Ответ ей понравился.

— Ещё одни.

— Ещё одни.

Лучик закрыла глаза. Елена постояла у кровати. Потом выключила верхний свет, оставила ночник и вышла, не закрывая дверь до конца.

На кухне она перевернула телефон. Писем не было. Она положила его экраном вниз, включила чайник и, когда он щёлкнул, не стала наливать.

В двадцать три ноль восемь Лев Молотов получил сводку за день.

«Скопление граждан у временно закрытого восточного маршрута. Численность к вечеру — до шестидесяти человек. Агрессивных действий не зафиксировано. Одна попытка физического воздействия на ограждение (одно лицо). Пресечена гражданскими без участия дежурного».

Вложение: фотографии. Молотов открыл их по очереди. Секция. Замок крупно. Люди у стены. Женщина на полу, рядом с ней пакет. Широкоплечий мужчина в куртке. Деревянный стул с гнутой спинкой, на стуле — ребёнок с медведем.

Молотов увеличил последнюю фотографию. Потом уменьшил.

Напротив него сидел дежурный аналитик, молодой, с планшетом на коленях.

— Отчёт наверх, — сказал Молотов. — Формулировку я сам.

Он открыл новый документ и начал печатать.

«Группа лиц предприняла попытку несанкционированного проникновения через временно закрытый объект инфраструктуры».

Аналитик прочитал через плечо.

— Там один человек дёрнул.

— Я знаю.

— Почему «группа лиц»?

Молотов не ответил. Он снова открыл фотографию. Один человек у секции, руки на железе. Остальные у стены. Сидят. Стоят. Разговаривают. Ребёнок на стуле держит медведя за лапу.