Башни Роук

Без четверти девять двенадцать человек уже сидели. Класс смотрел в окно.

По правилам класс в начале урока смотрел на доску, а в окно — только на перемене или если за окном пожар. Мария посмотрела на класс так, как умела, — не строго, а с интересом, будто класс сейчас скажет что-то, чего она ещё не знает. Обычно этого хватало.

Сегодня не хватило.

— Мария Валерьевна, — сказал мальчик у окна, — там девочка машет.

Окно выходило на Переход. Далеко внизу и сбоку светлой полосой лежало Стекло, и у Стекла, крошечная, как запятая, стояла девочка и махала. В одной руке у неё было что-то коричневое, и этим коричневым она тоже махала.

— Кому?

— Нам, — уверенно сказал мальчик.

— Она нас не видит, — сказала девочка с первой парты, которая всегда всё знала. — У нас стекло зеркальное.

— Не зеркальное. Просто грязное.

— Это одно и то же.

— Не одно.

До звонка оставалась минута. В плане урока на эту минуту ничего не было.

— Десять секунд, — сказала Мария.

Двенадцать детей подошли к окну и замахали девочке, которая их не видела. Махали по-разному: кто ладонью, кто двумя руками, кто тетрадкой. Девочка с первой парты сначала стояла, сложив руки, потом махнула один раз, коротко, чтобы никто не увидел, и все увидели. Мария посчитала до десяти — медленно, чуть медленнее, чем нужно.

— Всё. Садимся.

Они сели. Мальчик у окна ещё секунду смотрел вниз.

— Она увидела, — сказал он.

— Конечно, — сказала Мария и взяла указку.

Она повернулась к доске и написала число. Мел сломался на второй цифре. Мария подняла обломок, посмотрела на него, положила справа, к коротким, и взяла новый.

На перемене завуч остановила её в коридоре.

— Мария Валерьевна, у вас в начале урока дети у окна стояли. Мне из соседнего класса сказали.

— Десять секунд.

— Я не про секунды.

— Это было наблюдение, — сказала Мария. — Развитие речи. Тема «Люди и их занятия». Мы наблюдали.

Завуч посмотрела на неё поверх очков.

— Вы в журнал так и запишите.

— Так и запишу.

Она записала: «Люди и их занятия». По программе стоял «Хамелеон».

* * *

В Башне А, на двадцать шестом этаже, Иван Петрович Белозёров открыл окно в семь ноль-ноль и закрыл в семь ноль две.

Так он делал тридцать один год. На подоконнике лежали тетрадь и старый полевой бинокль, который он держал для облаков. В тетради было записано: дата, время, температура за окном, температура в комнате. Последний столбец назывался «Прим.». В нём почти всегда было пусто. За тридцать один год там набралось девять записей, и Иван Петрович помнил каждую. «Град». «Затмение, частичное». «Голубь на карнизе, сидел 40 мин». «Сосед сверху: рояль?».

Последняя запись была восьмилетней давности.

Он вскипятил воду ровно до девяноста пяти градусов — у чайника была такая кнопка, и это было единственное в чайнике, что Иван Петрович уважал. Отрезал хлеба на два бутерброда, один съел, второй завернул в салфетку. Вымыл чашку. Чашка была одна.

В семь сорок он спустился в холл за газетой.

Газеты в Башне А всё ещё печатали — для тех, кто привык, и для тех, кто им не доверял, но хотел держать в руках. Консьерж за стойкой, крупный мужчина с аккуратно подстриженными усами, разговаривал по телефону и при виде Ивана Петровича поднял палец: минуту.

Иван Петрович ждал и смотрел на стену у лифтов.

Там раньше висела табличка: «Переход →». Старая, латунная, с буквами, которые кто-то когда-то вырезал вручную, и у буквы «П» одна ножка была чуть короче другой. Иван Петрович замечал это каждое утро тридцать один год и каждое утро думал, что это неправильно, и каждое утро это его немного радовало.

Теперь там висела новая. Серая, пластиковая, с ровными буквами одинаковой высоты. «Переход →». Всё правильно. Ножки у «П» были равные.

— Когда поменяли? — спросил он, когда консьерж положил трубку.

— Ночью. По плану обновления навигации.

— Какого плана?

— Утверждённого. — Консьерж протянул газету. — Там всё по регламенту, Иван Петрович. Шрифт единый, контраст, высота символов. Для слабовидящих лучше.

— Я слабовидящий, — сказал Иван Петрович. — Мне было нормально.

Консьерж развёл руками: план есть план.

Двери лифта открылись. Из лифта вышла молодая женщина с коляской, следом мужчина с тележкой, на тележке — коробки. Оба не здешние: Иван Петрович знал всех в лицо, на это у него была память. Консьерж проводил их взглядом.

— Опять из Перехода, — сказал он негромко, не Ивану Петровичу, а вообще. — Наш лифт им как свой. С колясками, с тележками. Потом кнопки липкие.

Иван Петрович сложил газету вдвое.

— Лифт — это система, — сказал он. — Ей всё равно, чья коляска.

— Системе всё равно, — согласился консьерж. — А мне потом кнопки мыть.

Иван Петрович ничего не ответил. Он поднялся к себе, положил газету на стол, не читая, и в восемь сорок пять открыл окно ещё раз. Этого он не делал никогда. В тетради не было для этого строки.

С его этажа Стекло было видно маленьким светлым прямоугольником. Иван Петрович взял бинокль. Облаков сегодня не было. У прямоугольника стояли женщина и ребёнок. Ребёнок махал.

Сверху прозвучали две ноты — сначала одна, потом, когда она совсем растаяла, вторая. Иван Петрович не знал, кто там живёт. Знал только, что каждое утро, в одно и то же время, над ним кто-то говорит роялю — или чему-то похожему на рояль — две ноты и больше ничего. Сначала это его раздражало. Потом он стал ждать. Если ноты не звучали, день начинался неправильно.

Сегодня ноты прозвучали.

— Машет, — сказал Иван Петрович в комнату.

— Кто? — спросила соседка из-за стены, у которой всё было слышно.

— Девочка. Кому-то машет. — Он подумал. — И ноты на месте. Значит, всё хорошо.

Он закрыл окно, постоял, потом надел пиджак, хотя никуда не собирался, вышел на лестницу и поднялся на один этаж. Квартира над ним была в конце коридора. Коврик у двери был пустой, чистый. Иван Петрович постоял у двери. За дверью было тихо. Он поднял руку, подержал её у звонка и опустил.

Вернулся, снял пиджак и сел к столу, где в колбе медленно, по своим правилам, рос кристалл. За ночь у него появилась новая грань. Иван Петрович записал это в тетрадь: дата, время, длина грани в миллиметрах. В столбце «Прим.» написал: «Ровная». Подумал и приписал в ту же клетку, мелко: «Табличка в холле — заменена».

Это была десятая запись.

* * *

Тремя этажами ниже, в переговорной без окон, Лев Молотов проводил утреннее совещание. Совещание длилось семь минут; дольше семи минут оно не длилось никогда.

— Навигация, — сказал Молотов.

— Холл Башни А — выполнено, — сказал первый. — Сорок шесть позиций, заменено ночью, без замечаний.

— Переход?

— Переход в работе. Подготовительный этап.

— Сколько позиций в Переходе?

Второй посмотрел в планшет.

— Не посчитано.

— Почему?

— Их никто никогда не считал. Там много… самодеятельности.

— Посчитать.

— Есть.

Третий — самый молодой, недавно переведённый — держал в руках распечатку отчёта и, кажется, хотел что-то спросить. Молотов посмотрел на него и подождал.

— Простите. В отчёте термин — «унификация». Это наш термин?

Молотов взял у него распечатку, нашёл слово, задержался на нём на секунду дольше, чем на остальных. Взял карандаш и поставил на полях маленькую точку. Не галочку и не вопрос. Точку.

— Это термин проекта, — сказал он и вернул распечатку. — Следующий пункт.

Молодой унёс распечатку с точкой на полях и до вечера не мог решить, что она означает.

* * *

У выхода со Стекла стоял новый информационный экран. Елена не помнила его здесь вчера — впрочем, могла и не заметить. Экран показывал время, температуру и расписание лифтов. Потом появился текст.

«Уважаемые жители. В целях совершенствования среды Перехода начаты мероприятия по унификации информационного пространства. Благодарим за понимание».

Елена прочитала, не поняла и прочитала ещё раз.

— Что там? — спросила пожилая женщина рядом.

— Ерунда какая-то.

— Опять тарифы поднимают?

— Не написано.

— А что унифицируют?

— Информационное пространство.

— Это всё ихние, — сказала женщина. — Им всегда больше всех надо.

— Чьи?

— Ну. — Женщина неопределённо махнула рукой куда-то вверх. — Эти.

— Какие эти?

Но женщина уже шла дальше, довольная, что разобралась.

Экран показал время: восемь пятьдесят две.

— Господи. Мы опоздаем.

— Топтун, — сказала Лучик.

— Топтун тоже опоздает.

Порфирий был уже здесь, будто никуда не уходил. Сидел на своей сумке у стены, вытянув ноги в старых ботинках, и смотрел на экран.

— До свидания, — сказала Елена.

— С кем?

— С вами.

— А. Тогда до свидания.

Они отошли на несколько шагов.

— Девушка.

Елена давно отвыкла, что её так называют.

— Что?

— Там написали?

— Унификация информационного пространства.

Порфирий помолчал.

— А таблички? Менять будут?

— Не знаю.

Порфирий надел очки и уставился не на неё, а на экран, где опять показывали время.

— Таблички — это не про буквы, — сказал он спокойно, как говорят о погоде. — Это про то, кто имеет право называть.

— Называть что?

— Всё.

Он отвернулся к стене. Елена подождала, но больше он ничего не сказал.

* * *

В холле Башни Б, у выхода к Стеклу, висел старый деревянный указатель, который Елена знала столько же, сколько синюю табличку у Корня: «Переход — 2 мин», ниже — «Башня А — 9 мин». Нижняя строка была заклеена полоской свежего белого скотча. Под скотчем ещё угадывались буквы.

— Это что? — спросила Елена у охранника.

Охранник был молодой и, кажется, сам не очень понимал.

— Это временно. Чтобы не путались.

— Кто путается?

— Ну. — Он подумал. — Люди. Там же сейчас всё равно не пройти, через восточную. Зачем людей вводить в заблуждение? Это же для них.

Лучик потрогала скотч пальцем. Охранник сделал движение, чтобы остановить её, и не стал.

Логопед принимала на третьем этаже, в кабинете, где на двери висела картонная рыба с надписью «Р». Рыба была нарисована хорошо, а буква — плохо, как будто её писали левой рукой, нарочно, чтобы дети не боялись.

Они опоздали на шесть минут. Логопед — немолодая, в вязаной кофте, с голосом, который никогда не повышался, потому что ему некуда было повышаться, — посмотрела на часы и ничего не сказала. Взяла Лучика за руку. Лучик посмотрела на мать.

— Я здесь. За дверью.

— Топтун?

— Топтун с тобой.

Дверь закрылась.

В коридоре стояли маленькие стулья — для тех, кто приходил на занятия, — и ни одного большого. Елена села на маленький. Колени оказались почти у подбородка. Она открыла бумажный пакет от Гали. В пакете был тёплый круассан. Она съела его в четыре укуса.

Напротив, на таком же маленьком стуле, сидела другая мать — ухоженная, с идеальным маникюром, — и её сын, мальчик лет пяти, читал вслух вывеску на соседней двери. Читал чисто, с выражением, со всеми «р».

— Мы уже заканчиваем, — сказала мать Елене, хотя Елена ни о чём не спрашивала. — Последнее занятие. А вы?

— Мы только начали.

— А вашей сколько?

— Три.

— Ничего. Всё догоните. Главное — не запускать. — И, понизив голос: — Многие запускают.

Елена улыбнулась так, как улыбаются в очереди. Мальчик дочитал вывеску и посмотрел на неё с вежливым превосходством. Елене захотелось, чтобы он хотя бы раз сказал «л» вместо «р». Один раз. Она отвернулась.

Телефон в кармане завибрировал. Номер был незнакомый.

Елена смотрела на экран. Один гудок. Второй. Третий. Мать с идеальным маникюром подняла брови. На четвёртом Елена ответила.

— Добрый день! Вам удобно ответить на несколько вопросов о качестве обслуживания?

Елена нажала «отбой». Посидела, держа телефон двумя руками. Потом убрала его в карман и вытерла ладони о колени.

Из-за двери было слышно.

— Р-р-р. Как мотор. Р-р-р.

— Л-л-л.

— Ещё раз. Язычок наверх. Р-р-р.

— Л-л-л.

— Хорошо. А теперь медведь.

— Р-р-р, — сказала Лучик неожиданно чисто, басом, за Топтуна.

Пауза.

— А сама?

— Л-л-л.

Елена закрыла глаза. На три секунды. В этот раз не помогло: она улыбалась с закрытыми глазами, сидя на детском стуле, пока мимо проходили люди и вежливо её не замечали.

Через сорок минут дверь открылась. Лучик вышла первой, держа в руке картонную рыбку поменьше — ей дали с собой. Логопед вышла следом.

— Как она? — Елена начала вставать сразу, рывком.

— Хорошо. — Логопед посмотрела на неё, на стул, на колени. — Мы не торопимся.

Елена перестала вставать. Посидела ещё секунду на маленьком стуле. Потом встала уже медленно.

У лифта у Лучика рассыпались волосы. Елена сняла с запястья вторую резинку и собрала ей хвост. Резинок на запястье больше не осталось.

* * *

На четвёртом уровне, в Конторах, человек, которого Елена никогда не видела, открыл электронный документ, прокрутил вниз до пункта номер семь и вызвал инженера.

Инженера звали Вадим. Фамилия у него тоже была, но человек за столом ни разу её не произнёс.

— Таблички тоже менять будем? — спросил он.

— В первую очередь.

— Все?

— Все.

— Сколько их?

Человек за столом поднял глаза.

— Вы инженер.

— Именно поэтому спрашиваю.

Пауза.

— Вадим. — Это был первый раз, когда человек за столом назвал его по имени. — Есть распоряжение. Начните с основных зон. Рынок, Жилой, Стекло.

— А старая Галерея? Там указатель на обе Башни.

— Заменить.

— Там между стрелками домик нарисован.

— Какой домик?

— Маленький. С трубой.

Человек за столом отодвинулся вместе с креслом — чуть-чуть, как от чего-то, принесённого с улицы.

— Без самодеятельности.

— Я инженер.

— Вы это уже говорили.

— Это вы говорили. Я соглашался.

Когда дверь закрылась, человек за столом снова открыл документ. Пункт семь. «В целях обеспечения единообразия информационной среды…» Он дочитал, вернулся к началу, закрыл документ — и через несколько секунд открыл снова.

* * *

Артур Пак стоял на Низу у пустых грузовых ворот, с телефоном в одной руке и остатками лаваша в другой.

— Где машина?.. Я понимаю, что задерживается. Я спрашиваю — где?.. Повтори. — Он перестал жевать. — Какой новый порядок?.. С сегодняшнего дня?.. А вчера?.. Вчера был старый. А сегодня новый. Я понял.

Он положил лаваш на ящик и достал планшет.

— Медленнее. Так. Это есть. Есть. — Он нахмурился. — Зачем?.. Я не спрашиваю, кто требует. Я спрашиваю, зачем.

Он отключился и позвонил снова.

— Михаил. Это Артур. Машины пока не будет… Я сказал: пока… Михаил. Михаил. Корень, помолчи секунду. Спасибо. Нужны дополнительные документы. Не знаю зачем. Потому что новый порядок. — Он послушал. — Да. Я тоже. — Посмотрел на закрытые ворота. — Нет. Ничего не случилось.

Он отключился. Есть расхотелось. Он выбросил лаваш в урну, прошёл несколько шагов, вернулся, достал, снял верхний слой бумаги, посмотрел по сторонам и доел.

— Успеваем.

Ворота оставались закрытыми.

* * *

К полудню сообщение на экранах прочитали почти все. К часу о нём начали разговаривать. К двум перестали. У людей были дела.

Алексей Мартынов наконец поменял лампу. Новая оказалась слишком яркой, и весь коридор Жилого стал похож на операционную. Соседи проходили под ней, щурясь, и говорили Алексею «спасибо» таким голосом, что он понимал всё. Через двадцать минут новая лампа начала мигать. Алексей посмотрел на неё с облегчением.

У Корня закончился хлеб. Потом на складе нашлись четыре коробки. Корень не стал выкладывать их на прилавок. Когда в магазин заглянул утренний курьер, новенький, в чистой куртке, и спросил хлеба, Корень сказал, что хлеба нет. Через десять минут он отдал батон Алексею Мартынову, а ещё через десять — два Гале, и Галя сказала, что он врёт, будто хлеба было мало. Корень сказал, что это коммерческая тайна.

Фрося дважды застряла у парикмахерской. Первый раз её освободили. Второй раз решили посмотреть, что будет. Фрося простояла семь минут, потом развернулась. Галя сказала: «Умнее некоторых». Никто не спросил, кого она имела в виду.

В Саду птица, которую Корень считал голубем, а Порфирий однажды назвал Василием, украла у ребёнка кусок булки. Ребёнок заплакал. Мать сказала, что так ему и надо, она предупреждала не кормить птицу. Порфирий сказал: «Это не птица». Его спросили: «А кто?» Он ответил: «Василий».

Елена с Лучиком вернулись от логопеда тем же длинным путём; у второго подъёма спускались по лестнице, мимо двух эскалаторов, упрямо едущих вверх. Пока Лучик спала после обеда, Елена перевела полторы страницы инструкции к чужой кофемашине и четыре раза проверила почту.

* * *

Вечером они поднялись в парк на крыше.

Здесь был настоящий воздух: с запахом листьев и чуть-чуть — города, которого из Перехода никогда не было слышно. Большой платан стоял посередине, и под ним всегда было на несколько градусов прохладнее, чем везде. Лучик кормила Топтуна листьями. Топтун отказывался. Лучик объясняла ему, что надо.

Когда стало темнеть, Елена сказала:

— Домой.

— Нет.

— Лучик. Домой.

— Нет.

Лучик села под платан, прижав Топтуна, и стала смотреть в сторону, как смотрят люди, которые не собираются никуда идти ни сегодня, ни завтра, ни вообще.

— Я считаю до трёх.

— Не считай.

— Раз.

Лучик легла на спину.

— Два.

Лучик закричала. Не заплакала, а закричала — тонко, на весь парк, без слов, — и, когда Елена взяла её под мышки, ударила её Топтуном по лицу. Не больно. Медведь был мягкий. Но ударила.

— Хватит! — сказала Елена.

Она не узнала своего голоса. Он был громче, чем нужно, и выше, чем нужно, и на скамейке напротив двое стариков перестали разговаривать и посмотрели на неё. Один что-то сказал другому. Елена не расслышала, но поняла по лицу.

Лучик замолчала сразу, как выключенная. Подняла на мать глаза. Удивлённо, снизу. Потом губы у Лучика поехали вниз, и она заплакала уже по-настоящему — тихо, в Топтуна.

Елена подняла её вместе с медведем и понесла. Лучик плакала до лифта, в лифте всхлипывала, а на Жилом уже спала, тяжёлая и горячая, с мокрым Топтуном под щекой.

* * *

Домой они вернулись, когда на Жилом уже зажгли вечерний свет. Руки у Елены затекли. У двери Лучик проснулась.

— Дом?

— Дом.

— Топтун?

— Здесь.

Лучик проверила, убедилась и снова закрыла глаза. Про парк она не вспомнила. Через десять минут она сидела на кухне и ела макароны. Топтун сидел напротив, перед ним стояла маленькая пустая тарелка. Рядом с тарелкой лежала картонная рыбка.

— Что он ест?

— Кашу.

— Опять кашу? Он больше ничего не любит?

— Кимчи.

Елена остановилась.

— Откуда ты знаешь это слово?

— Алтул.

Елена засмеялась, открыла окно и поставила чайник.

Окно выходило во внутренний проход Жилого. Она работала с открытым окном всегда, даже зимой, по чуть-чуть: ей нравилось, что слова на экране пишутся под чужие шаги, под лифт, под чей-то смех на лестнице.

— Мама. А Стекло?

— Завтра.

— Дядя?

Лучик подняла руку и помахала.

— А. Дядя.

— Он машет.

— Ты его даже не знаешь.

Лучик нахмурилась. Елена поняла, что сказала что-то неправильное.

Лучик слезла со стула, подошла к открытому окну и помахала в проход — всем, кто там был. Кто-то внизу, не глядя, махнул в ответ. Лучик вернулась к макаронам с видом человека, который всё доказал.

— Тебе легко, — сказала Елена.

Лучик не поняла и продолжила есть. Елена посмотрела в окно. По проходу шли люди: кто-то спешил, кто-то разговаривал, кто-то нёс пакеты, кто-то держал ребёнка за руку.

— Мама. Домик.

— Какой домик?

— На стене. Там. — Лучик показала в сторону Галереи. — Наш?

— Наш.

— А тех?

— Каких тех?

— Там. — Лучик махнула в другую сторону, туда, где за стенами и Стеклом стояли Башни.

Елена подумала.

— И их тоже.

Лучик кивнула. Так было правильно.

Перед сном Топтун потерялся снова. На этот раз его нашли быстро — под столом.

— Почему он всё время теряется?

— Маленький.

— А ты?

— Большая.

Елена уложила её, выключила свет.

— Мама. Топтун боится.

— Чего?

Лучик не ответила. Елена включила ночник.

— Так?

— Так. Мама.

— Что?

— Ты тут?

— Тут.

— Всегда?

Елена замерла. Всего на секунду.

— Всегда.

Она посидела рядом минуту, потом ещё одну, потом пять, дождалась, когда дыхание станет ровным. Подошла к двери, обернулась. Из-под одеяла торчала длинная лапа Топтуна. Елена вернулась, спрятала лапу и вышла.

Дверь она закрыла не до конца.

* * *

На кухне было тихо.

Елена сняла куртку и повесила на спинку стула. Жёлтый жираф смотрел на неё с рукава. Она доела Лучиковы макароны — холодные, стоя, прямо со сковородки, — и вымыла три тарелки: большую, маленькую и Топтунову.

Почта. Писем не было. Заказчик обычно отвечал в течение часа. Сегодня не ответил за весь день.

Банк. Цифру на экране не надо было запоминать: она стояла перед глазами с утра, с той секунды, когда терминал у Корня думал дольше лифта. Ниже висело напоминание, уже второе. Если заказчик заплатит к концу недели, хватит до пятого. Если после выходных — тоже хватит, если не покупать Лучику зимние ботинки.

Она написала заказчику: «Добрый вечер! Извините за беспокойство, хотела уточнить, получили ли вы…» Стёрла «Извините за беспокойство». Написала снова. Сохранила в черновики.

На холодильнике висели рисунки. Много, слоями, под магнитами: солнце с ногами, Топтун, Фрося, похожая на утюг, Галя, похожая на Фросю. Под рисунками, если знать, где искать, был листок из блокнота в клетку, исписанный карандашом. Почерк был не её.

«Купить: хлеб, молоко, лампочку в ванную. Кроватку?»

Костя написал это вечером. Назавтра, в двенадцать двадцать, ей позвонили с незнакомого номера.

Елена взяла со стола картонную рыбку с буквой «Р» и повесила на холодильник, поверх всех рисунков. Рыбка закрыла листок целиком. Елена подвинула магнит, потом ещё раз, пока из-под рыбки не выглянул угол листка — с вопросительным знаком.

Потом положила телефон на стол экраном вниз и выключила свет.

* * *

Поздно вечером Галя мыла Стекло.

Это была не её работа. Стекло мыли роботы-стекломойщики, которые заходили с технического въезда Башни Б и ездили по стене снаружи, как большие медленные жуки. Но нижнюю полосу, до которой дотягиваются руки, Галя по старой привычке протирала сама, после закрытия кофейни, своим ведром и своей тряпкой. Роботы, по её мнению, делали это без души.

Она шла вдоль стены и стирала чужие ладони: взрослые, широкие, с размазанными пальцами; одну очень аккуратную, будто кто-то поставил печать; один нос.

На уровне её пояса был маленький след. Пять пальцев, каждый размером с фасолину.

Галя постояла над ним. Посмотрела по сторонам. Никого.

Она обвела тряпкой всё вокруг — широко, тщательно, — а маленький след оставила.

— Завтра, — сказала она стеклу.

* * *

В 00:00 Корень закрыл склад, пересчитал ключи на кольце — их было одиннадцать, как всегда, — пересчитал ещё раз и пошёл домой, шаркая так, что весь пустой Рынок знал: порядок на месте. Белый лист под синей табличкой у его магазина висел всё так же криво. Корень посмотрел на него, хотел поправить и не стал: не его.

В 00:09 в Башне А Лев Молотов закрыл отчёт, не дочитав последнюю страницу. Закладку он оставил на странице со словом «унификация» и поставил на полях своего экземпляра такую же точку.

В 00:15 Фрося покинула зарядную станцию.

Её маршрут составили девять лет назад: Низ, грузовой лифт, Рынок, Галерея, Стекло, обратно. Три тысячи двести сорок семь метров. Если на пути возникало препятствие, Фрося ждала, а если оно не исчезало, строила обход.

В 00:51 она достигла восточного прохода.

Там, где утром висела лента, стояла дверь. Серая, гладкая, без ручки с этой стороны.

Фрося просканировала препятствие и подождала. Дверь не открылась. Фрося подождала ещё. Потом начала строить альтернативный маршрут. Система обработала данные. Альтернативного маршрута не существовало.

Фрося стояла перед дверью одну минуту. Две. Пять. Потом развернулась и поехала обратно мимо старого указателя, мимо маленького дома между стрелками.

В 01:12 она вернулась на станцию. Система зарегистрировала: «Маршрут выполнен частично». В 01:13 сообщение ушло в техническую службу. В 01:14 сервер подтвердил получение.

Никто его не прочитал.

Глава 2

Весы старые