Долги не умирают

— А мальчик?

— Мальчик пойдёт со мной. Куда я, туда и он. — Рена помолчала. — На Скале у меня друзья. Спрячем его там. Пока не решим.

— А белый?

— Белого — на берег. Здесь. Утром, перед выходом. Пусть идёт к своим, в Солнечный дом, за таможню.

Ярина смотрела на дверь ящика.

Она не видела Ильяса. Видела только темноту внутри, и край каната, и узлы. Но она смотрела туда, где должна была быть его правая рука, — и ждала.

Ничего. Ни света. Ни тепла. Ни звука.

Рена встала.

— Спать, — сказала она. — Выходим рано.

И ушла на корму, громко топая по палубе.

Ярина посидела ещё немного. Потом встала тоже. Заглянула в ящик — на миг, будто проверяя, спит ли пленник.

Ильяс лежал лицом к переборке. Не шевелился. Но левая его рука лежала поверх правой — крепко, сжато, как держат дверь, в которую ломятся. Пальцы побелели.

А из-под каната у него под головой, из щели между витками, сочился слабый, едва видный в темноте пар. Как от горячего камня, на который брызнули водой.

Бусина.

Ярина отступила от двери. Тихо. Медленно.

Она шла по тёмной палубе к корме, к жёлтому фонарю, и колодезная книга под мышкой была тяжёлой, как камень, и сердце у неё колотилось — живое, быстрое, тёплое, такое, какого у Кассиана не было уже давно.

Она не знала ещё, придут ли. До рассвета было далеко.

Но она уже знала, что услышали.

Глава шестая

Северный пролив

Кассиан. Южное гирло и Ивовая коса у Ветлов. Ночь на семьдесят второй день и рассвет.

Его разбудила Рена — не голосом, ладонью. Положила ему руку на плечо, через сетку гамака, и держала, пока он не открыл глаза.

— Тихо, — сказала она одними губами. — Уходим. Не говори ничего. Совсем ничего. Пока не скажу.

Он кивнул.

Была ночь. Глубокая, тёмная, без луны. Ветлы спали — ни огня на берегу, только у сараев тлели угли костров, красные, как глаза. Над водой стоял туман, низкий, по колено. Пахло ивой и тиной.

«Верная» двигалась.

Он не сразу это понял. Паруса не стояли — ни один. Мачты были голые, тёмные против тёмного неба. Но пристань уходила. Медленно, бесшумно, — чёрные столбы один за другим отступали назад, в туман. Кассиан перегнулся через борт гамака и увидел: у борта, в воде, — шлюпка. В ней — Тур и Квинт. Тур грёб. Медленно, широко, без всплеска, как гребут люди, которые всю жизнь ходили на вёслах мимо таможни. Буксирный конец от шлюпки к носу «Верной» был натянут, как струна. Шхуна шла за шлюпкой, как упрямая лошадь в поводу — нехотя, но шла.

Как «Хильда» за шлюпкой Рениной матери, подумал Кассиан. Он не знал, откуда эта мысль. Потом вспомнил: Рена рассказывала про журнал позавчера, на баке.

Никто не говорил. Марно стояли у бортов с отпорными крюками — отталкиваться от лодок, если подойдут слишком близко. Пеппи сидел на бушприте, над самой головой Кассиана, и смотрел вперёд, в туман. Сорель — у камбуза, в трёх платках, неподвижная, как пень. Ярина — на корме, рядом с Реной, у штурвала. Фонарь не горел.

Белого не было видно. Дверь канатного ящика — Кассиан видел её отсюда, на палубе, — была закрыта. Не на засов. Просто прикрыта. Изнутри не доносилось ни звука.

Они шли не к Северному проливу.

Он понял это, когда пристань кончилась и вдоль борта пошли ивы. Ивы стояли в воде — по колено, по пояс, — чёрные, кривые, с обрубленными головами, — и «Верная» шла между ними, так близко, что голые ветки скребли по борту, как пальцы. Устье. Река. Тур вёл шлюпку туда, где река впадала в залив, — в узкое место, между двумя песчаными банками, белевшими в тумане, как спины огромных рыб.

Южное гирло.

Кассиан слышал про него вчера — краем уха, от Квинта, когда тот рисовал Ярине мелом на палубе. «Можно. Если очень хочется. Если Тур не на руле — сядем, и до весны будем сидеть».

Тур был не на руле. Тур был в шлюпке. На руле стояла Рена.

Кассиан лежал в гамаке и молчал, как ему сказали. И слушал.

* * *

Вода в гирле была живая.

Он чувствовал её — не так, как чувствовал границу, и не так, как чувствовал реку в тумане. По-другому. Вода текла — река текла в залив, залив поднимался ей навстречу приливом, — и в узком месте между банками они встречались и спорили. Вода крутилась. Шептала. Под килем «Верной» было — он почему-то знал — полторы сажени. Потом сажень. Потом меньше.

Киль коснулся песка.

Не ударил — коснулся. Тихо, мягко, как касается лба рука. «Верная» вздрогнула всем корпусом, от киля до клотика, и замедлилась. Шлюпка впереди дёрнулась на натянутом конце. Тур в шлюпке перестал грести.

Тишина.

Кассиан видел, как Рена на корме вцепилась в штурвал. Как Квинт в шлюпке привстал — длинный, нелепый, в разных сапогах, — и смотрел за борт, в воду, шевеля губами. Как Марно у бортов одновременно, не сговариваясь, положили крюки и взялись за фальшборт — обеими руками, как держатся за лошадь, которая вот-вот понесёт.

Шхуна стояла на песке. Её держало. Вода прибывала — Кассиан чувствовал, как она прибывает, медленно, по волосу, — но держало.

Тур в шлюпке медленно развернулся. Посмотрел на «Верную». На нос. На Кассиана в гамаке.

Потом поднял руку — огромную, жёлтую до второй фаланги — и показал. Вниз. На воду. Потом — на Кассиана. Потом сжал кулак и разжал.

Кассиан не понял.

Тур повторил. Вниз — на него — кулак — ладонь.

Ты. Воду. Отпусти.

Кассиан посмотрел вниз. Сквозь сетку гамака, сквозь туман, — на воду у самого носа «Верной». И увидел.

Она была серая. Не чёрная, как вокруг. Серая, тусклая, как бывает вода утром в начале зимы, когда на ней ещё нет льда, но уже есть корка. От носа шхуны — от гамака, от него — во все стороны, на три шага, на пять, вода стояла. Не текла. Не спорила. Не шептала. Тяжёлая, как масло. Та самая, которая в шторм держала нос «Неверной» от бродячего острова. Та, которая встала в Ветлах корой, когда его сердце не билось.

Он держал её. Сам. Не зная. Его холод держал шхуну на песке.

Кассиан закрыл глаза.

Он не знал, как отпускать воду. Тальберт учил его держать — держать умирающего, держать границу, держать порог, — а отпускать не учил. «Это потом, — говорил он. — Когда научишься держать так, чтобы не держать». Кассиан тогда не понял. Не понимал и сейчас.

Он попробовал разжать — как разжимают кулак. Ничего. Холод не был кулаком. Он был везде: в пальцах, в зубах, в медленном сердце. Он попробовал не думать о воде. Вода стояла. Он попробовал думать о тепле — о печке дома, о хлебе, о матери у стола. Вода стояла. Под килем скрипнул песок: прилив подходил и упирался в серое, как в стену.

Тур в шлюпке ждал. Рена на корме ждала. Кто-то из Марно шёпотом выругался на своём языке.

И тогда сердце пропустило удар.

Он не звал этого. Не хотел. Просто — пауза, как бывало теперь по ночам: сердце остановилось и не пошло. Раз. Два. Пять. Темнота под веками стала гуще, и внутри что-то испугалось — не он, глубже, — и дёрнулось, как дёргается во сне человек, который падает. Холод в нём сорвался с места, как сорвалась бы с крюка тяжёлая бадья.

Сердце ударило.

Под носом «Верной» вода вздохнула.

Серое пошло рябью. Мелкой, как дрожит кожа у лошади. Потом — волной. Прилив, который стоял в трёх шагах от борта и не мог подойти, подошёл. Разом. Шхуна качнулась — один раз, глубоко, — и киль ушёл с песка, как уходит нога из сапога.

А Кассиан лежал в гамаке и не чувствовал рук. Совсем. Ни пальцев в льняных полосках, ни свирели на груди, ни нитки. Нитки — не было.

Он рванулся к свирели, сжал её непослушными пальцами — и долго, страшно долго не чувствовал ничего. Потом — едва-едва, как сквозь толстую рукавицу, — тонкое, натянутое. Есть. Тоньше, чем было.

Он не знал, что сделал. Не знал, что ещё отпустил вместе с водой.

Тур в шлюпке налёг на вёсла.

«Верная» пошла.

* * *

За гирлом было открытое море и Ивовая коса.

Тур провёл шхуну вдоль косы с внешней стороны — так близко к берегу, что ивы склонялись над палубой, — на север, почти до Гусиного, и встал в мелкой бухточке за изгибом косы, где высокие ивы закрывали мачты и от залива, и от пролива. Бросил якорь. Тихо — Марно стравили цепь руками, звено за звеном, обмотав мешковиной. Шлюпку подтянули к борту.

До рассвета было часа два.

Рена спустилась с кормы на бак. Остановилась у гамака. Посмотрела на Кассиана.

— Ну, — сказала она вполголоса. — Паромщик. Это ты держал?

— Я не знал, — сказал он.

— Я знаю, что ты не знал. — Рена помолчала. — Ты отпустил.

— Не я. — Он посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё были чужие. — Оно само. Сердце встало, я испугался — и оно сорвалось. Я не умею, Рена. Я не знаю, как это сделать нарочно.

Рена смотрела на него долго.

— Ну, — сказала она наконец, — значит, в следующий раз будем пугать тебя заранее. Пеппи умеет. Он в прошлом году лоцмана из Ланге-гавани так напугал, что тот заикается до сих пор. — И коротко хмыкнула, хотя глаза у неё не смеялись.

— Вставай, — сказала она. — Пойдём на косу. Посмотрим, кто придёт.

— Кто придёт — куда?

Рена не ответила. Она посмотрела на корму — на Ярину. Ярина стояла у штурвала, прижав к себе колодезную книгу, и смотрела на Кассиана.

— Она тебе скажет, — сказала Рена. — Только не здесь. Здесь — ни слова. На косе.

* * *

Ярина сказала ему на косе.

Они лежали на песке на гребне, среди ив, — трое: Рена, Ярина, Кассиан. Песок был холодный и мокрый от росы. Ивы шелестели. Внизу, с внутренней стороны косы, лежал залив — тёмный, гладкий, в тумане, — и на той стороне, в полумиле, Ветлы. Таможня. Пристань. Северный пролив, между краем косы и островом Гусиным, — широкий, глубокий, тёмный. Отсюда он был виден весь, от залива до моря.

Ярина говорила шёпотом. Про Феликса. Про бусину. Про то, как белый сам сказал. Про проверку. Про то, что они с Реной сказали вчера вечером у двери ящика: на рассвете, Северным проливом, на Кормовую Скалу, белого — на берег, в Солнечный дом.

Кассиан слушал.

— Почему мне не сказали? — спросил он.

Ярина посмотрела на него.

— Потому что Феликс говорит: свербит и когда ты мимо идёшь, — сказала она. — Когда ты рядом с белым. Касс. Оно слушает не только про курс. Оно слушает тебя. Кость. — Она помолчала. — Я не хотела, чтобы ты знал, что это ложь. Если ты знаешь — может быть, оно тоже узнает. Я не знаю, как оно слышит. Я ничего не знаю. Я перестраховалась.

— Оно ищет кость, — сказал Кассиан.

— Оно её нашло, — сказала Ярина тихо. — Касс. Если я права — оно знает, где ты. С Ордиса знает. Может, раньше. — Она смотрела на залив. — Оно не берёт. Ты заметил? Белые в Ордисе — у арки — Онорий тянулся к шнурку. А белый, Ильяс, сначала остановил руку. Потом всё-таки схватил шнурок. Но кость не взял. — Она помолчала. — Может, ему мало просто забрать. Надо, чтобы ты отдал.

— Я помню.

— Я тоже помню, — сказала Ярина. Помолчала. — Во сне у меня тоже свет, который ждёт, пока ему протянут. — Она поморщилась, как от зубной боли. — Не слушай. Я не знаю, тот же это свет или другой. Может, всякий свет так делает. Я архивистка, Касс, а не пророчица. Мне нужны бумаги, а не сны.

Рена лежала рядом и молчала. Смотрела на пролив.

Небо на востоке начало сереть.

* * *

Сначала ничего не было.

Туман над заливом. Серая вода. Пристань Ветлов — чёрные столбы, лодки, баркас с проломленным бортом. Куттер Ланге с ржавым парусом у дальнего конца. Таможня. За таможней — одно окно, светлее остальных.

Потом окно погасло.

Кассиан увидел это. Ярина — тоже: он почувствовал, как она замерла рядом. Окно за таможней, которое горело всю ночь, — Солнечный дом, брат Ансельм и трое, — погасло. Не потому, что задули свечу. Потому, что дверь открылась и свет из окна ушёл в дверь, — как уходит, когда в комнате больше никого нет.

По берегу, от таможни к пристани, шли люди.

Четверо. В белом. В утреннем полусвете белое было серым, но Кассиан знал, что оно белое. Они шли быстро, почти бежали. Один нёс фонарь — днём, на рассвете, когда уже почти видно. Фонарь горел ровно, жёлто, неправдоподобно ярко.

Они сели в лодку у края пристани. Не рыбацкую — свою, с маленькой мачтой. На парусе, когда его подняли, Кассиан увидел знак. Круг. Золотой. С лучами.

Лодка пошла к Северному проливу.

— Четверо, — прошептала Рена. — Ансельм и трое. Все.

Лодка шла через залив. Без ветра — ветра почти не было, утренний штиль, туман, — но шла. Быстро. Как будто её вели на верёвке. Белые сидели в ней неподвижно. Один, на носу, стоял, подняв правую руку. Ладонью вперёд. К проливу.

Кассиан смотрел на эту руку.

Он вспомнил площадь в Ордисе. Ильяса посреди площади, руки подняты, свет вокруг — ровный, тёплый, — и триста человек стоят и не бегут. Феликс рассказывал. Кассиан не видел — той ночью они ещё подходили к Ордису. Но сейчас — видел. Ту же руку. Тот же свет. Только меньше.

Над проливом туман засветился.

Не от солнца — солнце ещё не встало. Туман просто стал светлее. Тёплым. Жёлтым с белым. Ровным, как свет за матовым стеклом. Над всем проливом — от края косы до Гусиного. Как будто кто-то сверху поставил лампу и накрыл пролив абажуром.

Ярина рядом перестала дышать.

— Смотри, — прошептала она. — Касс. Смотри на тени.

Кассиан посмотрел.

На косе, где они лежали, тени были — длинные, серые, от ив, от них самих, — косые, на запад, от светлеющего востока. А там, в проливе, в светящемся тумане, где шла лодка белых, — теней не было. Ни у лодки. Ни у мачты. Ни у человека на носу с поднятой рукой. Свет был со всех сторон сразу. Ровный. Внимательный.

Он ждал.

Лодка белых дошла до середины пролива. Встала. Человек на носу опустил руку. Белые сидели неподвижно и смотрели в сторону пристани. На то место у пристани, где ещё вчера стояла «Верная». Где её теперь не было.

Они ждали, что «Верная» выйдет. На рассвете. Северным проливом. На Кормовую Скалу.

От пристани отвалил куттер с ржавым парусом.

Кассиан не ожидал этого. Ярина тоже — он слышал, как она тихо охнула. Куттер Ланге шёл к проливу. Медленно. Под одним косым парусом, в который почти не дул ветер. Встал у края пролива, у самой косы, под ивами, — в двухстах шагах от того места, где лежали они, — и тоже стал ждать.

Рена рядом тихо засмеялась. Одной грудью, беззвучно.

— Дом умеет ждать, — прошептала она. — Дом умеет догонять. Ну, жди, Ланге. Жди.

Солнце встало.

* * *

Свет над проливом погас, когда первый луч коснулся воды.

Не сразу — медленно, как гаснет лампа, когда в ней кончается масло. Туман стал серым, обычным. Тени вернулись — у лодки белых, у мачты, у человека на носу. Длинные, косые, на запад. Как у всех.

Белые сидели в лодке ещё долго. Потом один встал и посмотрел туда, где стояла «Верная». Потом — на Ветлы. Потом — на море.

Потом лодка развернулась и медленно пошла к пристани.

Куттер Ланге остался стоять у края пролива. На корме Кассиан видел силуэт — полный, неподвижный, с руками, сложенными на животе. Ланге смотрел на море. Он ждал до последнего.

— Всё, — сказала Ярина.

Она сказала это вслух. Негромко. Но вслух — впервые с ночи.

Рена перевернулась на спину и долго смотрела на небо. Небо было бледное, осеннее, с перистыми облаками. Ивы над ней шелестели.

— Всё, — повторила она.

* * *

Ильяс сидел на пороге канатного ящика, когда они вернулись.

Дверь была распахнута. Он сидел на пороге, ногами на палубе, как сидели у него Кассиан и Феликс, — в своём сером, бывшем белом, в бурых пятнах дёгтя, — и держал на коленях канат с узлами. Правая рука лежала на колене ладонью вниз. Левая — поверх.

Он поднял глаза, когда они поднялись на борт. Рена, Ярина, Кассиан.

Рена ничего не сказала. Ярина ничего не сказала. Они встали у грот-мачты. Остальные — Сорель, Феликс, Пеппи, Марно, Квинт, Тур — стояли на палубе, кто где, и смотрели.

Кассиан подошёл к ящику.

Сел рядом с Ильясом на палубу. Прямо на мокрые доски. Ноги не держали.

Ильяс посмотрел на их лица.

— Подтвердилось? — спросил он.

— Четверо, — сказал Кассиан. — Из Солнечного дома. На рассвете. В Северный пролив. Встали посередине и ждали.

Ильяс закрыл глаза.

— И свет, — сказал Кассиан. — Над проливом. Без солнца. Без теней. Пока солнце не встало.

Ильяс долго молчал. Сидел с закрытыми глазами, держа одну ладонь другой.

— Я боялся, — сказал он. — Ночью. Бусина. Я чувствовал, как оно слушает. — Он посмотрел на свою ладонь, накрытую другой. — Я всю ночь лежал на боку. На ране. Чтобы болело. Когда болит — оно не может подняться, оно… соскальзывает. И руку держал. Вот так. — Он показал. — Не знаю, помогло ли. Я просто… хотел, чтобы нас не нашли.

Кассиан смотрел на него.

Он вспомнил канатный ящик в ту ночь после Ордиса. Квинтов фонарь. Ильяса на канате. Как имя поднималось в нём, как пузырь со дна, — и что-то легло сверху. Тёплое. Ровное. Огромное. Как ладонь на свечу.

— Тебе не дают, — сказал Кассиан тихо. — Я тогда сказал. Помнишь? Имя. Тебе не дают вспомнить.

— Помню.

— Это не всё, — сказал Кассиан. — Тебе не дают. И через тебя смотрят.

Ильяс открыл глаза.

Он смотрел на Кассиана — светлыми, усталыми, очень молодыми глазами, — и Кассиан видел, как в них что-то ломается. Без звука. Как ломается лёд на реке весной: сначала трещина, тоньше нитки, а потом — всё сразу, и уже не остановить.

— Всю жизнь, — сказал Ильяс. — Всю жизнь я думал, что он смотрит на меня. Что он меня видит. Как отец смотрит на сына. — Он помолчал. — А он смотрел не на меня. Он смотрел мной. Как смотрят в окно.

Никто на палубе не сказал ни слова.

— Я не знаю, кто он, — сказал Ильяс. — Я больше не знаю.

* * *

Рена подошла к ящику последней.

Встала над ними — над Кассианом и Ильясом, сидящими на мокрой палубе, — сложив руки на груди. Короткие тёмные волосы стояли дыбом от соли и росы. Лицо серое от бессонницы.

— Маттиас бы заплатил, — сказала она. — За тебя. Больше, чем стоит мой корабль. Ты знаешь.

— Знаю.

— И Ланге бы заплатил. Он теперь за всё платит, что связано с паромщиком. Он бы и тебя купил. На всякий случай.

— Знаю.

Рена помолчала.

— Я один раз продавала человека, — сказала она. — Давно. Не белого. Но близко. Я тебе говорила.

— Говорила.

— Я до сих пор про это думаю. — Рена посмотрела на море. — Иди.

Ильяс поднял голову.

— Иди, — повторила Рена. — Без выкупа. Без условий. Мне не нужны деньги Маттиаса. И уши, которые смотрят, мне на борту не нужны. — Она кивнула на косу. — Вон коса. Дальше по ней, перед проливом, — рыбацкая деревня, Кулики. Тебе полдня пешком. Там лодки ходят на север, к Кордару. Иди.

Ильяс смотрел на неё.

— Почему? — спросил он.

Рена пожала плечами.

— Паромщик сказал — ты остановил руку, — сказала она. — Я не видела. Я была наверху, у фонаря. Но паромщик не врёт. — Она отвернулась. — И потом. Ты сам согласился. На проверку. Ты знал, что, если слежка подтвердится, — тебя ссадят. И всё равно согласился. — Рена помолчала. — Белые так не делают. Белые всегда хотят знать, но никогда не хотят, чтобы проверили.

* * *

Его собирали всей палубой.

Бабка Сорель принесла хлеб. Полкаравая, из десяти мешков Лаас, — завёрнутый в тряпицу, — и луковицу, и кусок сушёной рыбы, который она прятала «на чёрный день». Сунула ему в руки. Сказала: «Жри. Не сразу. По дороге».

Феликс снял с себя кожаную куртку — старую, вельсарскую, матросскую, с оторванным правым рукавом. Бросил Ильясу на колени.

— В белом тебя первый же пёс облает, — сказал он. — Надень. Рукав сам пришьёшь. Или не пришьёшь. — Он помолчал. — Бусину оставь себе.

— Она твоя.

— Она чтобы знать, куда смотрят, — сказал Феликс. — Тебе нужнее.

Квинт молча положил рядом канат с узлами. Весь. Ильяс посмотрел на него.

— Шкотовый, — сказал Квинт. — Ты научился. Плохо. Но научился. — Он почесал щёку. — На север иди. Там узлы другие. Но шкотовый везде шкотовый.

Пеппи стоял в стороне и молчал. Марно на рее переглянулись и сказали что-то на своём языке.

Тур не сказал ничего. Тур подошёл, взял Ильяса под мышки — огромными жёлтыми руками, — поднял с порога, как поднимают ребёнка, и поставил на ноги. Подержал, пока тот не встал твёрдо. Потом отпустил. И поправил ему ворот рубахи. Как поправлял Кассиану шнурок.

Ильяс стоял посреди палубы — высокий, бледный, в чужой куртке без рукава, с хлебом под мышкой, — и не знал, куда смотреть.

Кассиан встал. С трудом, держась за косяк ящика.

— Тальберт, — сказал он.

Ильяс посмотрел на него.

— Ты говорил: он был жив, когда ты уходил из Вельда. В своей келье. Под присмотром. Ты велел дать ему одеяло.

— Да.

— Белые его не отпустят, — сказал Кассиан. — Он лгал тебе в лицо. Он помог мне бежать. Они его заберут. — Он помолчал. — Может, уже забрали. Куда они забирают таких?

Ильяс долго молчал.

— В Рассвет, — сказал он. — В покаянную. Под главной башней. Там… — Он не договорил.

— Там кладут тёплую ладонь на лоб, — сказал Кассиан. — Ты говорил.

Ильяс смотрел на него.

— Я не прошу, — сказал Кассиан. — Я не могу просить. Ты мне ничего не должен. — Он сглотнул. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Он старый. У него очки на проволоке. Он бреется раз в три дня. Он учил меня три года. А провожает — сорок лет. Он говорил: «Если заснёшь и задуешь — пусть рядом будет вода». Я без него не знаю, что делать. С сердцем. С этим всем.

Ильяс смотрел на него долго.

Потом взял его за руку. За замотанную, в льняных полосках, с серой ниткой на запястье. Взял осторожно — так, как берут то, что может сломаться.

Рука у Ильяса была тёплая. Просто тёплая. Человеческая.

— Я найду его, — сказал Ильяс.

И отпустил.

* * *

Он ушёл по косе на север.

Кассиан стоял у фальшборта и смотрел, как он идёт. Высокий, прямой, в чужой куртке, с хлебом под мышкой, с канатом на плече. По мокрому песку, между ивами. Медленно — рана. Но не оглядываясь.

Солнце поднялось над косой. Тени были длинные, косые, на запад.

У Ильяса тень была. Кассиан смотрел на неё — длинную, серую, человеческую, — и вдруг увидел: над Ильясом, над его светлой головой, утренний воздух чуть дрожит. Как дрожит над дорогой в жару. Тепло. Не от солнца. Ровное, внимательное, как лампа над столом. Оно шло за ним. Над ним. Висело, как висит над человеком запах дыма, если он долго сидел у костра.

Оно уходило вместе с ним.

А на «Верной» — Кассиан почувствовал это через доски палубы, через ладони на фальшборте, через свирель на груди — стало тихо. Не холодно. Не пусто. Тихо. Как бывает в доме, когда ушёл гость, который всё время смотрел в окно.

Феликс у трапа почесал культёй под лопаткой. Потом перестал.

— Не свербит, — сказал он удивлённо.

Ильяс дошёл до поворота косы, где ивы стояли гуще. Остановился. Кассиан ждал, что он обернётся.

Он не обернулся. Он поднял правую руку — медленно, ладонью вверх, — и посмотрел на неё. Долго. Потом сжал в кулак. И пошёл дальше, за ивы.

Кассиан стоял и смотрел, пока он не скрылся.

— Ставим паруса, — сказала Рена за его спиной. Негромко. — Тур, курс зюйд-вест. Квинт, считай воду. Пеппи — на мачту, смотри, не пойдёт ли кто следом. Если пойдёт ржавый парус — кричи.

— Есть, — сказал Пеппи.

«Верная» снялась с якоря.

Она пошла вдоль Ивовой косы на юг, обогнула устье с внешней стороны, мимо Южного гирла, мимо банок, белеющих под водой, как спины огромных рыб, — и вышла в открытое море. Ветер пришёл с севера, ровный, холодный, осенний. Паруса взяли его. Вода у борта зашипела — живая, рябая, солёная.

Ветлы ушли за корму. Ивы. Таможня. Пристань с чёрными столбами. Старуха с прялкой у одного из них — Кассиан её не видел, но знал, что она там.

Он лёг в гамак под бушпритом. Достал свирель. Поднёс к глазам.

Нитка шла на юго-запад. Он чувствовал её — но как сквозь рукавицу, как чувствуют чужую руку через толстое сукно. Тоньше, чем вчера.

Он держал свирель у губ, не дуя, до самого полудня. Пальцы понемногу оттаивали — больно, иголками, как после мороза. Нитка не крепла.

«Это потом, — сказал Тальберт у него в голове. — Когда научишься держать так, чтобы не держать».

Кассиан не знал, у кого теперь спросить, как это — потом.

Глава седьмая

Тишина на юге

Магистр Северин Алей. Каменный Трон, южная башня. Семьдесят второй — семьдесят третий дни после вспышки.

В южной башне было сто двенадцать ступеней, и магистр Северин Алей никогда их не считал.

Их считали другие. Слуги, которые носили ему наверх дрова и воду. Писари, которые бегали с бумагами. Молодые маги Света из Совета, которые приходили за советом и останавливались на площадке перед последним витком, чтобы перевести дух и не войти к нему запыхавшимися. Он слышал, как они считают, — губами, про себя, как считают все в Каменном Троне. Это был город, который считал ступени. Город, который каждое утро проверял, стоит ли ещё скала.