Долги не умирают

— Сказали — умер, — повторял он. — Брат Бертран сказал. Наверху, у колодца. Сказал: брат Ильяс отдал жизнь. Мы пели. В Ордисе пели, в Солнечном доме. Здесь пели. Брат Фабиан плакал.

— Я знаю, — сказал Ильяс. — Прости.

— А потом… — Йонас вытер нос рукавом. — Потом пришло письмо. От магистра. Через Рассвет, от отца Маттиаса — старший Солнечного дома читал нам вслух, после вечерней молитвы. «Сэр Ильяс жив. Он среди них. Не ищите его. Свет его видит». — Йонас посмотрел на него снизу вверх, мокрыми глазами. — Мы не поняли. Брат Оттон сказал — значит, ты в плену. Брат Ральф сказал… — Он замолчал.

— Что сказал Ральф?

— Что ты с ними. С еретиками. По своей воле.

Ильяс помолчал.

— Ральф прав, — сказал он. — Почти.

Йонас смотрел на него. Потом поставил ведро. Наконец.

— Брат, — сказал он тихо. — Я их вижу.

— Кого?

— Мёртвых. — Йонас обхватил себя руками. — Как в Ордисе. Как у лестницы, под землёй. Я тогда думал — это от подземелья. От колодца. А они и здесь. В Гавани. Везде. Стоят. У воды, на пристани, у Солнечного дома, в очереди — между живыми. Смотрят. Брат, их больше каждый день. Каждый день — больше. Раненые маршала умирают — двое вчера, один сегодня утром — и не уходят. Встают у своих коек. И стоят. — Голос у Йонаса сорвался. — Я сказал брату Фабиану. Он положил мне руку на лоб. Тёплую. И сказал: это искушение, брат, молись, свет очищает. И я… я перестал их видеть. На день. А потом опять.

Ильяс молчал.

Он думал о мальчике. О реке в тумане. О рядах на сером берегу — «как рожь в поле». Все, кого некому было провести. Они не перешли. И вот — здесь. В Гавани. У коек.

Мальчик закрыл дверь. Мальчик выбрал кость — а не сестру. А те, кто остался, всё ждут проводника.

Из-за двери, которую Ильяс сам невольно открыл.

— Ты не сошёл с ума, — сказал он Йонасу. — Ты их правда видишь. Они правда стоят. Им некуда идти.

Йонас смотрел на него, открыв рот.

— Не говори Фабиану, — сказал Ильяс. — Не говори никому. Не потому, что это ересь. Потому что тебе положат руку на лоб, и ты перестанешь видеть. А кто-то должен видеть.

* * *

Он спросил про Тальберта, когда Йонас успокоился.

Йонас знал. Йонас знал всё — он был самый младший, ему поручали носить воду, мыть полы и сидеть в углу, когда старшие говорили, и он слышал всё.

— Старика из Вельда? Жреца? — Йонас кивнул. — Брат Йенс его вёз. Ещё в конце лета. Пока мы в Ордисе были. Из Вельда — прямо в Рассвет, в закрытой телеге. По приказу. — Он понизил голос. — Отец Маттиас велел — в покаянную. Под главной башней. Брат Ральф рассказывал, он оттуда письмо получил: старика греют каждый день. Ладонь на лоб. По часу. А он… — Йонас замялся. — Он не греется. В письме было: сидит, моргает за очками, и говорит одно и то же. Каждый раз одно. «Он не умеет отпускать. Я не успел научить». Братья думают — он про Морвена. Про бога своего. Что тот не умел отпустить мир.

Ильяс закрыл глаза.

Не про Морвена. Про мальчика. Который сидел на мокрой палубе с замотанными руками и говорил: «Я без него не знаю, что делать. С сердцем».

— Жив, — сказал Ильяс.

— Жив. Письмо Ральф получил недавно. — Йонас пожал плечами. — Еретиков ведь судят через месяц. Самое долгое — через два. А этого не судят. Держат уже второй месяц. Брат Бертран, когда мы здесь стояли, перед тем как ему на север, — услышал про это и долго молчал. А потом сказал: «Значит, ждут». Я спросил — кого. Он не ответил.

Ильяс молчал.

Значит, ждут.

Бертран поехал в Рассвет — с Онорием, с камнем, с выжившими. Бертран, который двадцать лет смотрел на письма магистра и считал дни. Бертран, который у ступеней под Ордисом сказал: «Свет вечный, ему некуда спешить. Это люди торопятся. Люди с голубями».

Ждут. Не его. Мальчика.

* * *

Он заметил это, когда собрался уходить.

Йонас стоял рядом — близко, на шаг, — и держал его за рукав. За левый, единственный. И говорил: «Возьми меня с собой, брат. Я не хочу здесь. Я не хочу, чтобы мне клали руку на лоб». Он говорил это быстро, горячо, глотая слова.

А бусина в кармане куртки была тёплая.

Не горячая, как в ту ночь в канатном ящике. Тёплая. Как камень, на котором полдня полежала кошка.

Ильяс положил руку на карман. Посмотрел на Йонаса.

Он вспомнил: Рассвет. Двадцать шестой день после вспышки. Йонас, шестнадцать лет, второй месяц в ордене, стоит у лестницы в Белую башню и дрожит после страшного сна — ему снится свет, который вытягивает целиком, и он боится, что это грех. И Ильяс — тогда ещё тот Ильяс — кладёт ему руку на плечо. И впускает тепло. Совсем чуть-чуть. Чтобы перестал дрожать.

Мальчик перестал. И с тех пор ходил за ним, как щенок.

Тепло, которое Ильяс впустил тогда, — было не его. Он думал, что его. Всю жизнь думал. А оно было оттуда же. И лежало теперь на Йонасе, как лежит на всех, кого коснулись. На Фабиане. На Онории. На Маттиасе. На трёхстах на площади Ордиса.

Ильяс осторожно освободил рукав.

— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Ты нужен здесь.

— Зачем?

— Видеть, — сказал Ильяс. — Я сказал. Кто-то должен.

Йонас смотрел на него, и губы у него опять задрожали.

— А если спросят? — сказал он. — Брат Фабиан. Если спросит, видел ли я кого. Я не умею врать, брат. Ты знаешь. Я краснею.

Ильяс подумал.

— Не ври, — сказал он. — Если спросят — скажи: видел брата Ильяса, живого, в чужой куртке. Он ушёл на север. Это правда. Пусть знают. — Он помолчал. — Я больше никого не заставлю врать ради себя.

Он положил Йонасу руку на плечо. Левую. Без тепла. Просто руку.

И ушёл.

* * *

Барж на Вельде шло много. Вверх по реке — пустые, за лесом и хлебом; вниз — гружёные. Ильяс нанялся на пустую, к хозяйке — широкой, краснолицей вдове по имени Грета, которая тянула баржу вверх по течению двумя парами волов по бечевнику и платила тем, кто шёл рядом с волами, по медяку в день и миску похлёбки.

Он шёл рядом с волами. Два дня. Бок болел — но по-другому, тупо, по-живому, как болит то, что заживает.

Река была широкая, медленная, бурая. По берегам — ивы, луга, деревни. Мельницы. Паромы. Коптильни, от которых тянуло лещом. Он проходил здесь полтора месяца назад — в другую сторону, вниз, верхом, в белом, с братьями, по следу еретика. Деревни были те же. Люди — те же. Только теперь они не кланялись ему. Теперь на него не смотрели.

Он смотрел сам.

Он видел то, чего не видел тогда. Свежие могилы у околиц — без столбиков, холмики. Детей, которые сидели у этих холмиков и не играли. Старух, которые ставили у дверей плошку с водой — «для тех, кто ещё здесь». В одной деревне он увидел, как женщина стоит на берегу и говорит с пустым местом у воды. Тихо. Как говорят с человеком, который не отвечает. «Иди уже. Иди. Я тебя не держу. Что ж ты стоишь».

Он не видел мёртвых. Он не был Йонасом. Но он видел тех, кто их видел.

* * *

На второй вечер баржа встала у пустого берега, где бечевник кончался и начиналась топь. Волов распрягли. Грета развела на корме жаровню — в старом медном тазу, на камнях, — замесила тесто в деревянной миске и стала печь лепёшки. Прямо на углях. Пресные, тонкие, с поджаристыми краями.

И бросила в тесто горсть тмина.

Ильяс сидел на носу, на свёрнутом канате, и почувствовал этот запах, как чувствуют удар.

Тмин. Тёплое тесто. Угли.

Его повело. Он схватился за край борта и держался, как держатся на палубе в шторм, и дышал, и не мог надышаться, — и в груди у него поднималось что-то огромное, медленное, тяжёлое, как поднимается вода в шлюзе.

Изба. Брен. Тридцать дворов на опушке, где лес кончался и начинались горы. Печь. Мать у печи — спина, платок, руки в тесте. Отец во дворе тешет бревно, пахнет смолой. Рыжая собака без имени на пороге. И на лавке у стола — девочка. В сером. Худенькая. Коса до пояса, тёмная, с рыжиной, как у собаки. Руки — по локоть в муке. Месит. Сосредоточенно, высунув кончик языка. И говорит, не поднимая головы, — сердито, по-взрослому, как говорят старшие сёстры младшим братьям:

«Ильяска, не мешай. Я сама».

Он помнил это. Он помнил это всегда. Двадцать четыре года.

Имя не приходило.

Он сидел и держался за борт, и имя было рядом — совсем рядом, на кончике языка, как бывает со словом, которое знаешь, но не можешь сказать. Первый звук. Мягкий. Как корка тёплого хлеба.

И пришло тепло.

Оно легло сверху. Ровно, мягко, огромно — как ложилось всегда, когда имя подходило слишком близко. Как ладонь на свечу. Не больно. Не страшно. Просто — тихо. Тише. Ещё тише. Не надо. Это было давно. Это было до света. Ты избран. Тебя спасли. Её не спасли — но тебя спасли. Ты мой.

Раньше он всегда соглашался.

Ему было семь лет, он сидел в круге света посреди пустой деревни, и за краем круга, в темноте, кто-то плакал. «Ильяска, пусти. Ильяска, мне страшно. Пусти меня к себе». А свет держал его. Ровный, тёплый, круглый — на шаг. И он не пустил. Он не знал, как пустить. Ему было семь лет, и свет сказал ему: сиди. И он сидел. До утра. А утром за краем круга никого не было.

Столько лет свет говорил ему: это было не твоё решение. Это было моё. Ты не виноват. Не вспоминай.

И он не вспоминал. Не вспоминал её лица. Не вспоминал её имени. Свет снял это с него, как снимают с ребёнка мокрую рубашку, — заботливо, чтобы не простыл.

Ильяс сидел на носу баржи над бурой рекой и чувствовал, как тепло ложится на имя. И держит.

Он поднял правую руку. Мёртвую. Ту, в которой больше не было искры. Посмотрел на неё в свете жаровни.

Ладонью вверх.

Как в Брене. Как на площади Ордиса. Как всегда, когда он звал свет.

Он не звал. Он просто смотрел.

— Не надо, — сказал он тихо. — Я сам.

И опустил руку. Ладонью вниз. На свёрнутый канат. На узлы, которые завязал сам — кривые, неумелые, шкотовые. Держат то, что держит их.

Он не лёг на бок. Он не искал боли. Он просто сидел и держал ладонь на узлах — и не соглашался.

Тепло стояло над ним. Долго. Терпеливо — как стоят над человеком, который сейчас передумает. Он чувствовал его на затылке, на плечах, на веках. Оно не давило. Оно ждало. Как ждало столько лет.

А он сидел и вдыхал тмин.

И тепло — медленно, неохотно, как сползает с плеча плащ, когда человек перестаёт его придерживать, — сползло.

Не ушло. Он знал, что оно не ушло, — оно было где-то там, сверху, везде. Но с него — сползло. И на том месте, где оно лежало столько лет, стало холодно. Пусто. Как бывает, когда из натопленной избы выходишь в ночь.

И в этой пустоте, на самом дне, медленно, как поднимается со дна пузырь, — поднялось.

Не слово. Голос матери. Не та ночь, не круг света. Раньше. Сестра в избе, у стола, с руками в муке. Мать звала её во двор, а она не шла, потому что месила. И мать крикнула с порога, нараспев, как кричат в деревнях:

«Ми-ила! Мила, иди сюда!»

Ильяс сидел и не двигался.

Мила.

Он сказал это. Не вслух — губами. Так, как в детстве шептал молитву, когда боялся, что услышат.

— Мила.

Вслух.

Грета у жаровни подняла голову.

— Чего? — спросила она. — Кого зовёшь?

Ильяс смотрел на реку. На бурую воду, медленную, тёплую, живую. На ивы. На первую звезду над топью. Лицо у него было мокрое. Он не помнил, когда начал плакать.

— Сестру, — сказал он.

Грета посмотрела на него. Долго. Потом сняла с углей лепёшку — горячую, с поджаристым краем, пахнущую тмином, — разорвала пополам и протянула ему половину. Молча.

Он взял.

Лепёшка обжигала пальцы левой руки. Он поддерживал её и правой ладонью, мёртвой: та не чувствовала ничего. Тепло шло в левую руку. Простое тепло. От углей. От теста. От хлеба, который испекли для него и отдали даром — и ничего не спросили.

— Ешь, — сказала Грета. — Остынет.

Он ел.

И думал — ясно, холодно, как думают на морозе: Мила. Десять лет. В сером. Руки в муке. Шла ко мне. В тот четверг, в ту ночь, когда лес пришёл, она вышла из дома и шла ко мне, к кругу, где я сидел, и плакала, и просила пустить. А свет держал меня. И она стояла за краем. До утра.

А теперь она стоит на берегу. Он видел её там — краем глаза, у арки, под Ордисом. Меньше, чем помнил. Мёртвые не растут. Стоит в сером, в первом ряду, и ждёт. Двадцать четыре года ждала, а теперь ещё и дверь закрыта.

Мила.

Он доел лепёшку. Облизал пальцы. Встал — медленно, держась за борт, — и посмотрел на север. Вверх по реке. Туда, где за лугами, за лесами, за последней деревней поднимались горы. Он их не видел — было темно. Но знал, что они там. Белая цитадель на уступе. Светлый камень со слюдой, который горит на солнце, как иней. Двадцать миль видно.

Там, под главной башней, в покаянной, сидел старик в проволочных очках, которого каждый день грели и который не грелся.

Значит, ждут.

Пусть ждут, подумал Ильяс. Пусть ждут кого угодно. Я приду.

Он вытащил из кармана бусину. Она была холодная. Совсем. Как камень на дне реки.

Он долго смотрел на неё. Потом положил обратно и лёг спать на носу баржи, на свёрнутый канат, на левый бок. На здоровый.

Впервые за двадцать четыре года ему ничего не снилось.