Тёмные сказки: ужасы русского фольклора

– Известно какую: солдатская сказка матерная, при девках её непристойно сказывать, так что вели прежде дочерям в сени выйти.

Прогнал мужик дочерей в сени:

– Сказывай, говорит, теперь свою сказку!

– Не до сказок нам теперь – отвечает солдат – ведь мы с тобой медведи!

Глянул мужик на свои руки – и правда, вместо рук лапы медвежьи! Глянул на солдата – тот тоже медведем стал!

– Нам с тобой теперь в лес бежать надо. Да только в сени не суйся – там девки вой поднимут, всю деревню перебудят, тогда уж нам не сдобровать. Лезь-ка, дядя, в окно!

Вылезли два медведя кое-как в окошко да в лес пустились. Стали в лесу жить, дичь промышлять, а как пастух зазевается – так и корову из деревенского стада зарежут. Долго ли, коротко ли наступила зима, стали медведи в берлогу укладываться. Медведь-солдат и говорит:

– Как спать завалимся, придут за нами охотники с собаками, будут нас из берлоги поднимать. Я первый выйду, меня охотники застрелят. Ты не робей – сам из берлоги выбирайся да через мою тушу перекувырнись – тут же опять человеком станешь!

Завалились они в берлогу, ползимы проспали под снегом. В один день раздался собачий лай, разметал медведь-солдат берлогу, на дыбы поднялся. Выстрелили в него из ружья, он и повалился, а медведь-мужик через тушу-то и перекувырнулся как велено. Упал, ударился так, что света белого не взвидел, сидит, головой вертит, ушибленный бок потирает. Глядь – он и человек, сидит на полу в своей избе, будто только что с лежанки скатился, на печи старуха храпит, сальная свечка на столе догорает, а солдат на лавке лежит живехонек как ни в чём не бывало:

– Что, дядя, хороша ли солдатская сказка?

Настоящий текст представляет собой обобщенный пересказ двух фольклорных рассказов из Тверской губернии (без указания уезда) (Чудинский 1864, 104–107) и Ставропольского уезда Самарской губернии (Садовников 1884, 116–119), относящихся к типу «Морока» (№ 664 В*, С*, С**) по СУС.

Способность морочить, отводить глаза – характерная черта, приписываемая колдуну. С одной стороны, морока может быть понята как наваждение, иллюзия, обман восприятия, внушение (в некоторых современных фольклорных текстах – «гипноз» (Мороз 2021, 45–46), в пределе напоминающий ловкий трюк или шарлатанство. С другой стороны, рассказы о мороке по своему содержанию напоминают о других, более «объективных», буквальных способностях колдунов. Так, если в настоящем тексте пройдоха-солдат в первую очередь заставляет мужика поверить, что они оба стали медведями, то в мифологических рассказах речь может идти о реальном превращении колдуна или другого человека, который оказался под властью его чар (Рябов 2024, 326–331). К мотиву с мнимым наводнением тоже можно подобрать соответствующие параллели. В русском фольклоре власть «знающего» человека над водной стихией особенно ярко представлена в рассказах о разбойниках, которым также приписывались колдовские способности. Так, разбойник мог напустить большие волны и потопить идущие по реке суда; плыть по реке, сидя «на войлоке как в лодке» (Власова 2015, 492–493); выйти из заточения «с водой», то есть выбраться из тюрьмы, нырнув в маленький ковшик (Криничная 1989, 82); или нарисовать на полу лодку, сесть в неё и тут же переместиться из запертого помещения на реку и скрыться (Минх 1890, 18).

Ещё один любопытный мотив, встречающийся в сказках про мороку, – это «игра со временем». Обмороченный персонаж переживает множество приключений, однако когда наваждение проходит, оказывается, что в реальности прошло несколько минут или даже мгновение. Этот мотив, с одной стороны, призван подчеркнуть иллюзорность всего произошедшего. С другой – напоминает «вывернутые наизнанку» рассказы о том, как человек, попавший на тот свет и проведший там, как ему казалось, одну ночь или даже несколько часов, возвращается домой и обнаруживает, что прошли годы (сюжетный тип № 470, 471 по СУС, см. тексты «Страна, где не умирают» и «Райская птичка» из раздела «Сказки о судьбе и смерти»). Можно предположить, что в своей архаической основе колдун-морока исполняет роль проводника в мир духов, где время течет иначе, чем в человеческом мире.

Двойственность мотива мороки (с одной стороны, обман или иллюзия, с другой – буквальная власть колдуна над людьми, стихиями и временем) соответствует законам мифологического мышления. В рамках мифологической картины мира субъективное (происходящее во внутреннем мире субъекта, существующее только в его восприятии и воображении) и объективное (происходящее во внешней реальности) не противопоставлены так жестко, как это привычно для рационального ума (Мелетинский 2006, 165). Например, специфическое смешение между тем, что внешний наблюдатель мог бы назвать «реально происходящим» и «мнимым», «происходящим в воображении», мы видим во время шаманских камланий. Камлающий шаман физически присутствует в чу́ме, где осуществляется ритуал; и в то же время он находится в мире духов, который отнюдь не считается носителями традиции «плодом воображения». Такого рода диффузность («и то, и другое») является неотъемлемым свойством архетипического ядра сюжета о мороке; понятая как неопределенность («или то, или другое»), она позволяет рассказчику сдвигать акценты в ту или иную сторону, использовать базовую повествовательную линию как основу для рассказа о чудесном или как фундамент для анекдотических историй о хитреце, который с выгодой для себя выдает мнимое за реальное и заставляет простаков плясать под свою дудку.

Змеиная уха

Ехал раз дорогой с кучером помещик, а помещик то из дошлых был; и увидал на дороге змею, взял её, велел в котел воды налить, развести огонь и кинул змею в воду. Сварил из неё первую уху, вылил кипяток на траву – вся трава словно выгорела. Во второй раз сварил и опять вылил – трава поблекла; сварил в третий раз и оставил простыть, а кучеру наказал не трогать. Только кучер и думает: «Что это барин запретил её трогать? Дай попробую!» Хлебнул ложки три и испугался: слышит: кругом него все травы заговорили, и цветы, и деревья; каждая трава о своём лопочет. «Что за диковина?» Поехали лесом, только он это слушает, а так маленькая травка стоить на опушке, кланяется да и говорит: «А я от ки-и-лы, а я от ки-и-лы!» Ему смешно показалось, он и засмеялся. Помещик спрашивает:

– Ты уху ел?

– Нет-с.

– Чего же ты смеешься?

– Да так-с.

– Ну, а не помнишь ли, как эту траву зовут, вот полынь словно?

– Чернобыльник, сударь.

Как сказал: «чернобыльник», так точно всё рукой сняло: опять в лесу тихо и ни деревья, ни трава не говорит.

Текст из сборника Д. Н. Садовникова (Садовников 1884, 168), записан в Симбирске, относится к сюжетному типу № 672D* «Чернобыльник» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.

Согласно распространенным мифологическим представлениям, пресмыкающиеся (в народной терминологии – «гады»; к этой категории относятся также амфибии, насекомые, пауки, черви и мелкие грызуны) обладают рядом магических характеристик. Среди прочего считается, что употребление в пищу этих животных является условием обретения колдовских способностей. Например, согласно северорусским поверьям, чтобы стать колдуном, нужно проглотить лягушку или ящерицу (Мороз 2021, 50–51). Похожие мотивы встречаются также в средневековом скандинавском эпосе, где герой Зигфрид пробует кровь из сердца дракона и начинает понимать язык птиц (Скандинавский эпос 2008, 117), и даже в булле Римского Папы Георга IX (1234), содержащей, среди прочего, описание принятия в сообщество колдунов новичка: он должен поцеловать лягушку или выпить её слюну (Фреймарк 1994, 100). Представление о том, что человек, отведавший кушанье из змеиного мяса, будет понимать всё, что говорят животные и травы, узнает, какими целебными свойствами обладают те или иные растения, станет ясновидящим, известно в боснийском, хорватском, сербском, польском и украинском фольклоре (Гура 1997, 327). В ряде восточнославянских мифологических рассказов колдунам также приписывается особая власть над змеями: они не боятся их укусов, своей волей прогоняют или, наоборот, насылают змей на чужой покос или дом (Зиновьев 1987, 230–236; НДП (3), 195), делают так, что внутри человеческого тела селится змея (НДП (3), 191), могут вырастить из куриного яйца чудесного «огненного змия» (Рябов 2024, 147).

Связь змеи с целебными растениями отражена в белорусском фольклорном рассказе: человек, проводивший ночь у тела умершей жены, увидел гадюку и отрубил ей хвост. Раненая змея скрылась, оставив хвост на месте, но через некоторое время вернулась с некой травой во рту. Змея приложила траву к ране, и хвост прирос. Человек отобрал у гадюки зелье, погладил ими свою жену, и она ожила (Гура 1997, 326). Похожий эпизод присутствует в русской былине о Михайле Потыке (Калугин 1986, 71–75) и в сборнике братьев Гримм (сказка «Три змеиных листика», Гримм 2010, 98–103). Уместно вспомнить также народные названия растений, многим из которых приписываются лекарственные свойства: змеиная трава (чистец лесной, Stachys sylvatica), змеевик (кошачья лапка двудомная, Antennaria dioica), змеевец (очанка, Euphrasia officinalis), ужовник (Ophioglossum) и др. (Даль 1, 687). Возможно, с тем же кругом мифологических представлений связаны и изображения змей на древнерусских амулетах-змеевиках, хотя более существенным здесь может быть греческое (византийское) влияние.

В общем виде и некоторых деталях сказка о змеиной ухе напоминает рассказы о цветке папоротника, где человек вольно или невольно завладевает цветком папоротника и становится всеведущим, затем, согласившись на уговоры или испугавшись угроз, показывает цветок чертям, явившимся в облике людей (например, господ на тройке или барина). После этого нечистый дух отнимает предмет у человека, а вместе с ним и волшебное всеведение. И в том и в другом случае человек обретает магическое знание, демонстрирует свой дар в неподходящий момент, поддается на провокацию другого персонажа, совмещающего в себе черты демонического существа и социального «чужака» – носителя власти, и утрачивает приобретенную способность (см. текст «Цветок папоротника» из настоящего раздела и комментарий к нему).

В оригинале сказка имеет заголовок «Дошлый барин»; дошлый – вообще опытный человек, мастер своего дела, хитрец (Даль 1, 488); здесь – «знающий», обладающий особыми колдовскими способностями. Как в настоящей сказке, так и в более широком контексте традиционной культуры сверхъестественное «знание», прозорливость всегда носит прикладной характер, то есть практически неотделима от магических способностей: возможности лечить болезни, обнаруживать пропавшие вещи или скрытые в земле клады, предсказывать будущее (см. комментарий к сказке «Хитрая наука»).

Кила – болезнь, грыжа или опухоль. Согласно народным поверьям, кила может возникнуть у человека в результате злого колдовства, порчи (Даль 2, 108).

Солдат и ведьма

Служил в Саратове один солдат на службе. Состоял на квартире у одной старухи. У ней была дочь уже невеста, красивая собой. Вот солдат и слюбился с ней. Потом через несколько месяцев женился на ней. Теща-старуха померла. Он и жил вдвоем со своей женой; военную службу исполнял, а жил на квартире у себя дома, так как в то время солдаты более стояли по квартирам, а не в казармах. В летнее время раз он после обеда лег отдыхать. Жена его прибрала всё в комнате и стала наряжаться. Он смотрит: «Куда же она собирается?» – думает. Нарядилась совсем, подходит к полочке, взяла маленькую скляночку и чем-то из неё намазала себе нос. Обернулась сорокой и вылетела в трубу на волю, и улетела. Солдат, немного думая, стал с лавки, подошел к полочке и помазал себе нос. Вдруг, и сам не знает почему, обернулся сорокой и выскочил в трубу и полетел. Летел да летел, долетел до какого-то острова на море. И стал спускаться на землю. Только коснулся земли, и, сам не зная почему, сделался опять солдатом. Идет по острову, вдруг ему вовстречу попала жена.

– Ты куда? – спросила она.

– А я сам не знаю, как попал сюда.

– Убирайся поскорей отсель, а то прилетят мои подруги-ведьмы, и тебя съедят!

– Как же я пойду, когда кругом море?

– Да вот, я дам тебе коня.

Она начертила на земле пальцем рисунок коня, и вдруг перед ней очутился вороной жеребец. Посадила она мужа на этого жеребца и наказала ему: «Смотри не тпрукай, а то плохо будет!»

Он сел на коня и поехал. Смотрит: у коня под ногами вода, а бежит он воды не касаясь. Переехали море. Доехал солдат до лесу, конь стал подниматься выше, и лес уже образовался у него под ногами. Солдат увидел свой город (Саратов) и думает: «Непременно меня конь увезет неладно». Посмотрел ещё: город даже стал оставаться позади. Взял солдат да и стпрукал: «Тпру!» – говорит. Вдруг очутился в огромном лесу: кое-как и вышел. Полгода вокурат шел только до городу Саратова! Вот сколь далеко не доехал!

Текст сказки из сборника Д. К. Зеленина (Зеленин 1915, 67–68), записан в Котельническом уезде Вятской губернии. Сюжет относится к типу № 832** «Солдат и ведьма» по СУС. Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.

Представление о колдовских сборищах, шабашах, широко известное в первую очередь благодаря средневековой западноевропейской книжной мифологии, присутствует и в восточнославянской фольклорной традиции. Считается, что сборища ведьм происходят на новолуние (Мороз, Петров 2016, 131), накануне Пасхи (Иванов 1891, 160), в ночь на Ивана Купалу (НДП (1), 133). В мифологических рассказах описывается, как ведьма собирается покинуть человеческое жилище и необыкновенный способ, которым она это делает (мажется особой мазью, превращается в сороку, вылетает через печную трубу, сидя верхом на кочерге или березовой палке). Ряд текстов содержат также указания на те места, где проходят собрания ведьм: Киев, особая гора (Асиянская, Лысая, Березовая) (НДП (1),133), баня, кладбище, особые деревья, например, необыкновенно прочные старые дубы, в ветвях которых «играют» ведьмы (Власова 2015, 446). В отличие от европейских «книжных» версий (см. напр. Лозинский 2007, 21–22, Шкунаев 1991, 618), русские фольклорные рассказы не содержат подробных описаний ритуала «черной мессы», поклонения Дьяволу, оргий, пиров ведьм и демонов и т. п., однако могут содержать краткие указания на то, что ведьмы на своих собраниях пляшут с чертями (Мороз, Петров 2016, 131), выясняют, кто и какие злые чары должен навести (НДП (1),137), устраивают совместную трапезу, блюдом на которой может оказаться извлеченный из утробы матери младенец или случайный свидетель их встречи.

Л. Н. Виноградова связывала происхождение поверий о полетах и сборищах ведьм с архаическим представлением о том, что у ведьмы есть две души, человеческая и демоническая. Демоническая душа ведьмы, подобно другим нечистым духам (например, южнорусским русалкам), присутствует в человеческом мире не всегда, но только в определенные периоды, остальное же время она проводит в «ином мире», ассоциирующемся с миром мертвых (Виноградова 1994, 92). В более широкой мифологической перспективе полеты ведьм напоминают шаманские камлания, во время которых, как считается, душа шамана может отделиться от тела и отправиться с той или иной целью в «мир духов».

В настоящем тексте, по-видимому, речь идет о ве́щице – мифологическом существе, известном в Поволжье и Сибири. Вещица, с одной стороны, напоминает ведьму (и часто с ней отождествляется), с другой – обладает рядом специфических черт. Как и ведьма, вещица – это реальная женщина, которая может менять свой облик и причинять вред людям. Специфической чертой вещицы является то, что она превращается именно в ворону или сороку (иногда – бесхвостую), в то время как диапазон обликов русской ведьмы довольно широк (согласно поверьям, ведьмы часто превращаются в свиней, а также собак, лошадей, кошек и в неодушевленные предметы: колесо, иглу, мешок и т. п.). Способ, которым вещица меняет свой облик, также отличается от того, которым обычно пользуются колдуны и ведьмы. Если последние, чтобы превратиться в животное, пересекают символическую границу (кувыркаются через воткнутые в землю ножи, переступают через положенный на землю посох, заходят в озеро и выходят из воды уже в зверином обличье), то вещица мажется особой мазью или надевает накидку из перьев. Иногда также указывается, что эти существа способны временно сбрасывать с себя человеческое тело, которое они прячут под «поганым» (предназначенным для стирки белья) корытом или под ступой. Другая характерная черта – вещицы наносят вред именно репродуктивной сфере человека и домашних животных. Считается, что они извлекают плод из утробы женщины или теленка из брюха коровы, оставляют на его месте веник, краюшку хлеба или кусок льда; в некоторых рассказах также калечат мужчин, отрывая им половые органы. Извлеченный плод вещицы пожирают; людоедство – ещё одна характерная особенность этих существ, которая лишь изредка приписывается ведьмам и колдунам. (Рябов 2024, 258–260; Власова 2018, 135–139; Власова 2015, 521–523; Черных, Русинова, Шкураток 2016, 62–79, см. также ук. Зиновьева ГI 7 Ведьма похищает плод из чрева, ук. Кореповой ГI 7** Ведьма похищает новорожденного млденца).

«Солдат и ведьма» – типичный сюжет, в котором отражены такого рода поверья. В общем виде он повествует о том, как мужчина становится случайным свидетелем таинственных ночных сборов и оборотничества ведьмы (которой оказывается его собственная жена или хозяйка дома, где он остановился на ночлег). Герой повторяет действия ведьмы и отправляется вслед за ней. Когда персонаж оказывается на месте колдовского сборища, ведьма, за которой он увязался, замечает его и велит вернуться, снабдив чудесным конем, который, после возвращения в мир людей, исчезает или оказывается палкой, скамейкой, деревом и т. п. В разных фольклорных версиях события могут варьироваться. Например, опущены мотивы колдовского сборища и подражания человека действиям ведьмы, мужчина способен разоблачить, наказать, убить ведьму-оборотня, спасти похищенного ею младенца (Зиновьев 1987, 151, см. также текст «Подкованная ведьма» из настоящего раздела) и т. п. По-видимому, украинская версия сюжета «Солдат и ведьма» послужила фольклорным прообразом повести О. М. Сомова «Киевские ведьмы» (1833) и вышедшей в том же году баллады А. С. Пушкина «Гусар». Похожие мотивы присутствуют также в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита» (1928).

Подкованная ведьма

Пришли солдаты на постой в одну деревушку; поразместили их по хатам. Один из солдатиков попал на квартиру к ведьме. Бывало ведьма возьмет уздечку, набросит её на солдата, засядет на него верхом и катается вплоть до петухов. Сделался солдат очень плох; товарищи спрашивают, отчего это он стал, что лица на нём нет, что краше в гроб кладут. Солдат долго утаивал, но всё-таки, как не крепился, а там и сказал, что ведьма заездила его. Узнал про это сам полковник, призвал он солдата, расспросил у него, как и когда седлала и каталась на нём ведьма, тот всё подробно рассказал. Полковник велел солдату остаться на его квартире, а сам пошел ночевать в хату ведьмы. Пришел, лёг на коник, нарочно захрапел. Долго не думавши, ведьма взяла уздечку, подходит к нему и хотела было набросить её на полковника, но тот изловчился, да и выхватил уздечку и накинул на ведьму, сел на неё верхом, да и ну катать, да плетью угощать, благо ведьма обратилась в лошадь. Ездил, ездил полковник, а там приехал в кузню и велел кузнецу подковать лошадь. Подковали, засел полковник опять, ездил-ездил, потом подъехал к хате, слез, стегнул плеткою и стала лошадь опять ведьмой; тут он ещё раз стегнул бабу, та забилась на печку, лежит, стонет и охает. Зовут её дочери обедать, а она не слезает с печки: на руках и ногах подковы у ней, так что заболела наша ведьма. Но ведь голод – не тетка, сколько не лежи, вставать надо, брюхо есть просит. Встала наша ведьма, да и пошла к полковнику и просит его расковать её: «Раскуй, пожалуйста, век тебя не забуду и брошу своё ремесло», – стонет она. Полковник взял узду, надел на ведьму, и стала она опять лошадью; сел он на неё и поехал в кузницу и велел расковать. С тех пор перестала ведьма ездить на солдате, да и ремесло своё передала, не знаю только кому.

Текст записан в Орловском уезде Орловской губернии (Иванов 1900, 98), относится к сюжетному типу № 832** «Солдат и ведьма» по СУС. Текст дан в том виде, в котором был опубликован ранее.

Характерный мотив, отличающий настоящую сказку – езда ведьмы верхом на человеке, имеющая некоторый оттенок вампиризма («сделался солдат очень плох (…) лица на нём нет, что краше в гроб кладут»). Мотив характерен главным образом для украинского фольклора (именно из него он попал в повесть Н. В. Гоголя «Вий» (1833).

Л. Н. Виноградова, обращаясь к интерпретации этого мотива, указывала на его возможное происхождение из круга мифологических представлений о ходячих покойниках, упырях, которые испытывают трудности с самостоятельным передвижением и могут использовать человека как «транспортное средство» (Виноградова 2016, 162–163). На мой взгляд, нельзя упускать из вида повторяющуюся особенность мифологических рассказов, в которых этот мотив присутствует: как правило, речь о том, что ведьма-женщина седлает человека-мужчину. Учитывая сексуальные коннотации глагола «скакать» (а также «ковать», что тоже существенно для настоящего текста – Толстая 1994, 72) и образа коня (кобылы) в ритуалах и фольклоре (напр. Гура 2012, 630–632 и др.), в этом мотиве можно увидеть эротическое содержание (не случайно яркими эротическими образами насыщен и соответствующий эпизод повести «Вий»). Аналогия между половым актом и демонической ездой обыгрывается и в сказке из сборника А. Н. Афанасьева, содержащей интересующий нас мотив. По сюжету солдат встречает красивую девушку и говорит ей в шутку: «Эх, хороша девушка, да не объезжена!», на что девушка отвечает: «Бог знает, служивый, кто кого объездит: либо ты меня, либо я тебя!» В дальнейшем красавица оказывается ведьмой, которая превращает мужчин в коней и ездит на них до тех пор, пока они не погибают (Афанасьев (3), 133–134). В этой связи фольклорный мотив предстает как картина перевернутого «нормального» гендерно-эротического доминирования, свойственного для традиционной культуры, и предписанного православной церковью: «с особой строгостью запрещалось использование позы, при которой женщина находится сверху. Эта сексуальная практика представлялась просто чудовищным нарушением божественных установлений, требующих главенства и, стало быть, верховного положения мужчины, в том числе и во время сексуального общения» (Мороз 2011, 8).

Разного рода «переворачивание» (выворачивание, отражение, инверсия) – характерная черта поведения и облика нечистой силы, а также ритуального общения человека с «иным миром»: «черти (как и разнообразные представители нечистой силы) принадлежат потустороннему миру; потусторонний же мир характеризуется перевернутостью по отношению к миру посюстроннему: он воспринимается как мир с обратными связями. <…> Принимая перевернутое положение, мы реализуем антиповедение, т. е. обратное, перевернутое поведение, поведение наоборот, и тем самым приобщаемся к потустороннему миру» (Успенский 2018, 156). В качестве конкретного примера достаточно вспомнить поверье о том, что увидеть черта можно, наклонившись и взглянув в «промежник» – щель, образованную раздвинутыми ногами (Власова 2015, 408). В этом контексте ведьма, оседлавшая солдата, напоминает не столько покойника, для которого затруднительно самостоятельное передвижение, сколько демона-суккуба, сексуально преследующего мужчин, переворачивающего привычные властно-гендерные модели, которые в рамках мифологического мировоззрения ассоциируются с моделями космическими.

Эпизод с подковыванием, которое предстает как разоблачение, наказание и окончательная победа над ведьмой, напоминает широко распространенные былички о ведьмах и колдунах (см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из настоящего сборника).

Жизнь колдуньи

Жила в одном селе колдунья, такая, что все её в округе боялись. Бывало, что ночью выходила на перекресток, кричала громким голосом, скликала нечистую силу. То крикнет: «Эй, Микишка, чертов сын, выходи на работу!» То: «Максимка, бесенок, иди на работу!» – нечистая сила ей откликается, а она ей работу задает.

Бывало, кто из православных по полю идет или едет, да услышит её голос, сразу в сторону быстрей сворачивает, а то либо сам ногу сломает, либо ось пополам, упряжь оборвется, либо какое другое несчастье, а уж непременно случится. В церковь, бывало, приходит она, Богу не молится, а только стоит да губами шевелит где-нибудь в уголке. Из церкви выйдет, говорит: «Ну, сегодня мало народу было!» – «Как же мало?» – кто спросит. – «А так: кто на левой ноге стоял, тот не Божий; кто назад оборачивался, с ним целовался; кто зевал, тому нечистый что-то в рот клал!»