Тёмные сказки: ужасы русского фольклора

– Две старшие ходили, испугались, а ты и вовсе испугаешься!

– Ничего, батюшка, может, и не испугаюсь!

Взяла ружье, ранец, шинель, пошла. Идет ей навстречу медведь. Она ружье зарядила, выстрелила, пальчик медведю отшибла. Медведь убежал, а девица пальчик подобрала, завязала в платочек, себе в карман спрятала и дальше пошла.

Сколько годов она служила, очень ладно с товарищами жила, никто не узнал, что она женщина. Однажды пригнали её полк в деревню, поставили солдата-девицу с другим солдатом на квартиру в крестьянскую избу. Там хозяйка посмотрела, посмотрела на девицу, и говорит другому солдату:

– Служивый! Это с тобой, должно быть, женщина служит!

– Нет, – говорит, – это мужчина.

– Испытаем, – говорит, – как спать ложиться будете, возьми свежего сена для постелей. А утром приметь: под женщиной сено почернеет, а под мужиком зеленое останется.

Потолковали так солдат с хозяйкой, натаскали сена да стали на ночлег укладываться. А девица про тот разговор прознала, встала раньше всех поутру, да и сено своё переворотила. Солдат как проснулся увидел, что сено зеленое, и говорит:

– Нет, хозяйка! Трава всё равно, что подо мной, что под ней!

– Ну, погоди! Мы баню истопим. Ступайте в баню мыться вместе!

Посылает она их в баню. Пошли они. Только солдат разобрался, девица и говорит:

– Ах, мыло-то мы с тобой забыли! Беги за мылом!

Солдат пошел на квартиру за мылом, приходит, а она уж одетая сидит в предбаннике: «Э, брат, я тебя ждал, да уж и выпарился!»

Пришел солдат. «Ах, – говорит, – хозяйка, покуда я пробегал, он выпарился!»

Долго ли, коротко ли они служили, получили отставку и пришла солдат-девица домой. А товарищ девицы, который вместе с ней служил, оборотился кошкой, за ней следом тихонько увязался, пришел с ней вместе к отцовскому дому и сидит себе под окошком, слушает. Отец встречает дочку, очень ей рад.

– Что, дочка, каково служила?

– Слава богу, батюшка!

– Как же ты пошла в полк? – говорит.

– Да так, – говорит, – пошла: иду – навстречу мне медведь идет, я ему пальчик отшибла. Вот и пальчик!

А отец отвечает: «Так это мой пальчик!» – и сам руку показывает, а на руке как раз того пальчика и не хватает. Поняла девица, что отец её не прост, оборачивался, значит, медведем и стращал её.

Ну, сидят дочь с отцом дальше, разговаривают. А товарищ тот, что кошкой оборотился, мяукать под окном принялся. Отец и говорит: «Открой, дочка, окошко, пусти кошку!» Вот она окошко отворила, кошка эта схватила девицу, посадила на себя и понесла. Вот через реку Оку несет, девица с себя перстень сняла, в реку кинула. «Когда, – говорит, – мой перстень зарастет травой-муравой, тогда я буду свекра с свекровью звать, а тебя мужем нарекать».

Женился тот парень на девице, пришел с молодой женой к своему отцу с матерью. Свекровь и свекор ходят за ней, а она на них и не смотрит. Вот свекровь и невзлюбила невестку, стала думать, как её извести. Вот однажды она говорит ей: «Ступай, моих серых овец брей, что в лесу за деревней пасутся!»

Вот взяла молодица лукошко, ножницы и пошла выполнять, что ей велено, а по дороге встретила мужа, а он и говорит: «Друг мой милый! У моей матушки серые овцы – волки! Это она их тебе стричь повелела!» И научил её, как поступать нужно. Пошла она в лес, сама села на дуб, а лукошко и ножницы снизу оставила и кричит: «Уж вы волушки, уж вы серушки! Сходитеся, собирайтеся, в одно лукошко стригитеся!» Волки собрались, в одно лукошко сами постриглись. Принесла она шерсть свекрови. Свекровь поблагодарила невестку притворно, а сама про себя думает: «Ах, негодная, её и волки не едят!» И послала невестку бурых коров доить. Взяла молодица подойник, пошла к коровам и снова повстречала своего мужа, а он ей и говорит: «Друг мой милый! Она тебя не коров посылает доить, а медведей», – и снова научил, как делать нужно.

Вот она пошла, сама села на дуб, а подойник снизу оставила, кричать стала: «Вы, медюшки, вы, батюшки! Сходитеся, сбирайтеся, в один дойник дойтеся!»

Звери пришли, полный ей дойник надоили. Она вернулась домой, поставила молоко на лавку. Свекровь опять поблагодарила её притворно, а про себя думает: «Ах, шельма, эх, негодная! Её и медведи не едят!»

Долго ли коротко ли, говорит она невестке: «Поди, к моей сестре, попроси у ней бёрдышко!»

Собралась девица идти, а муж опять ей говорит: «Друг мой милый! Матушкина сестра – злая ведьма, Баба Яга! Как ты придешь к ней – она тут же съесть тебя захочет. Да не бойся, я тебя научу, что делать нужно». Дал он жене ком масла, гребенку, щетку и полотенчико и рассказал, как со всем этим управиться. Вот она шла, шла, стоит избушка середь поля на куриных лапках, на веретенных пятках. Она подошла, стучит у окошка, Баба-яга спрашивает:

– Кто тут?

– Тетушка! Дай матушке бёрдышко!

– Поди, племянница, посиди, а я сейчас вернусь!

А сама побежала в подпол зубы точить. Вошла молодица в избу, видит: ходит по избе большущий кот. Бросила она ему ком масла, как муж велел. Кот масло съел и говорит молодице: «Ты плюнь под порог, а сама хватай бёрдышко и беги скорее к дому. Как примется Яга тебя искать, твои слюни и будут откликаться!»

Она плюнула под порог, взяла у Бабы-Яги бёрдышко и ушла. А Баба-Яга поточит-поточит зубы и спросит: «Племянница! Ты тут?» Слюни-то и откликаются: «Тут, тетушка, тут!» Вот Баба-Яга наточила зубы, в избу вошла, туда-сюда глянула – нету нигде племянницы! Разозлилась Баба-Яга, с бранью на кота набросилась: «Что же ты, такой-сякой, её из дома выпустил?» А кот ей и отвечает: «Я у тебя столько лет служу, горелой корки не видел, а она меня маслицем угостила». Села Бага-Яга на железную ступу, железным толкачом погоняет и в погоню! Догнала племянницу, вот-вот схватит. А молодица щетку кинула, и откуда ни возьмись сделался тростник! Баба-яга давай зубами тростник косить, весь его покосила. Опять догоняет. Молодица бросила гребенку, и откуда ни возьмись появился березник! Баба-яга весь березник зубами порубила. Села на железную ступу, железным толкачом погоняет, опять молодицу догоняет. Она кинула полотенчико. Раскаталось полотенчико, откуда ни возьмись разлилась широкая река. Вот Баба-Яга кинулась в реку пить, пила-пила, её разорвало, эту Ягу-Бабу.

Вот невестка принесла бёрдо, положила на лавку. Свекровь про себя думает: «Ах, шельма, ах, негодная! Её ни волки не едят, ни медведи не едят, ни Баба-Яга не ест», – и отправила молодицу с мужем рыбу ловить. Пришли они на берег и только влезли в воду, жена перстень и выудила. «Ах, – говорит, – я перстень свой поймала: оброс весь травой-муравой!» И стали с той поры жена с мужем жить в любви и согласии.

Текст из сборника И. А. Худякова (Худяков 1964, 89–91), записан в Зарайском уезде Рязанской губернии. Отдельные эпизоды сказки могут быть отнесены к разным сюжетным типам по СУС: № 884В* «Василиса-поповна» (героиня переодевается в мужское платье, хитро проходит испытание пола), № 428 «На службе у ведьмы» (героиня выполняет задания свекрови: стрижет овец, которые оказываются волками, доит коров, которые оказываются медведями), № 480А* «Сестра отправляется спасать своего брата» (героиня ласково обходится с котом, он помогает ей сбежать от Яги), № 313Н* «Бегство от ведьмы» (героиня спасается от Яги, бросая позади себя чудесные предметы). Текст дан в литературной обработке.

Эпизод с оборотничеством отца героини и его разоблачением напоминает сюжет широко распространенных мифологических рассказов о встрече с колдуном (ведьмой), способным принимать облик животного (напр. см. ук. Кореповой ГI 8а «Колдунью разоблачают: она оборачивается животным и преследует людей, её избивают, ранят – избитой, израненной оказывается женщина-колдунья»; ГII 8а** «Колдуна-оборотня разоблачают – отрезают ухо, наносят вред – утром видят человека раненным»). В народных мифологических рассказах этот мотив часто имеет двойной смысл: таким образом происходит обнаружение и наказание вредоносного колдуна-оборотня. Во многих случаях разоблаченный и наказанный таким образом колдун умирает или дает обещание перестать вредить людям. Фольклорный мотив раны, по которой можно опознать колдуна (ведьму), был использован Н. В. Гоголем в повести «Майская ночь или утопленница».

Превращение будущего мужа героини в кота соответствует широко распространенному в мировом фольклоре мотиву о супруге, имеющем животный облик. Этот мотив, по-видимому, весьма архаичен, встречается, в частности, в фольклоре аборигенов Новой Гвинеи (Маринд-аним 1981, 77–80), ещё в XX веке сохранявшим уклад, во многом близкий к первобытному. Можно предположить, что этот мотив связан с обычаем брать мужа (жену) из другого племени (экзогамный брак), представители которого воспринимались как чужаки, в пределе – не-люди, существа, имеющие животные и/или демонические черты. Другой вероятный источник сказочных сюжетов о супруге-животном (оборотне, волшебнике, чудовище и т. п.) – распространенные представления о возможности брака или сексуальной связи между человеком и мифологическим существом, духом, демоном или богом. В зависимости от конкретного культурного контекста такого рода связь может оцениваться как недопустимая, смертельно опасная для человека, как необходимая или желательная. Е. М. Мелетинский выдвинул гипотезу об оптимальном уровне «инаковости» потенциального супруга в волшебной сказке: если дистанция между возможными супругами слишком короткая (брат и сестра) или слишком большая (Змей и царевна), брак оценивается как нежелательный (Мелетинский 1998, 305–306). По мнению автора, такого рода закономерность связана с архаическими нормами эндогамии (запрет на брак с чужаками) и экзогамии (запрет на брак внутри определенной группы, включающий в себя табу инцеста), конкретное соотношение которых может варьироваться в разных культурах. Русская мифологическая проза часто фокусирует внимание на опасности связи человека с иномирными существами (покойником, чертом, «дикой женщиной», реже – лешим, водяным), в то время как волшебная сказка, как правило, в большей степени акцентирует второй полюс (сказки типа «Царевна-лягушка», «Финист-ясный сокол» и др.).

Бросив кольцо в воду и произнеся при этом зарок, девушка как бы говорит: «насколько невероятно одно событие (обрастание травой и последующее обнаружение кольца), настолько же невероятно и другое (признание героиней законности брака)». Такого рода мотив («событие А настолько же невероятно, как событие Б, заведомо невозможное») имеет название «формула невозможного» и встречается в разных фольклорных текстах. «Формуле невозможного» часто приписывается магическая сила, в этом качестве она может встречаться в народных заговорах: «как морю не усыхать, (…) так меня пулям не убивать» (Забылин 1880, 298). В некоторых фольклорных текстах, как и в нашей сказке, невозможное событие происходит, то есть формула невозможного намеренно «ломается» – этот прием призван подчеркнуть небывалый, чудесный характер произошедшего.

Анализируя мотив сказочной погони, В. Я. Пропп связывает волшебные предметы с мотивами архаических мифов о культурных героях. По сюжету этих историй «об устроителях мира» герой похищает огонь у сверхъестественных существ, а те преследуют его. Спасаясь от погони, персонаж бросает позади себя предметы, части тел каких-либо животных, из которых образуются леса, горы, реки, озера и т. п., существующие по сей день (Пропп 2009, 300).

Водная преграда, которая отделяет «иной мир» от мира людей и которую не могут самостоятельно пересечь демонические существа и духи мертвых, – широко распространенный мифологический образ. Так, согласно сербским обычаям, кладбище следовало устраивать за рекой или за ручьем, поскольку считалось, что мертвецы и демоны не смогут перейти через воду, чтобы причинять вред живым. Похожий смысл имеет и русский похоронный обычай лить воду на пол при выносе покойника из дома (Плотникова 2009, 11). В польских и украинских рассказах болезнь в облике старухи или девушки не может проникнуть в селение, пока какой-либо человек не согласится переправить её через реку (НДП (3), 546). В русской сказке летающий Змей не может переправиться через реку, за которой находится жилище героев, но только пересекает её по особому мосту (Афанасьев 2, 101).

Жена-колдунья

Жил-был холостой парень, он задумал жениться и взял замуж девушку волшебницу. Стал с ней в первой раз садиться обедать, она с ним обедать не села; он подумал, что стыдится, молода дак. На другой день он опять позвал ей обедать. Она пришла и села, отвязала от креста уховертку (лопаточку маленькую медную, в ушах ковыряться) и начала хлебать рисову кашу по одной рисинке. Муж и подумал: «Верно стыдится много есть». На другой день опять стала есть уховерткой по одной рисинке. Он и подумал: «Чем она наедается?»

На третью ночь он сделал вид, что повалился спать, а сам стал тихонько наблюдать за своей женой, чем она наедается. Когда стало двенадцать часов, жонка встала, оделась, потихоньку и пошла, а муж за ней.

Шла, шла жонка, дошла до кладбища, дошла до одной могилы; там был похоронен мертвец; с другой стороны пришел другой человек, мужчина; розрыли они эту могилу, вынули мертвеца и стали его есть. Когда мертвеца съели, гроб, саван и кости зарыли в могилу и розошлись.

Муж вернулся домой первым и притворился, будто спящий. Она пришла, повалилась к мужу и уснула. На третий день муж опять позвал жонку обедать, она отвязала от креста уховертку и начала есть по одной рисинке. Муж не вытерпел и сказал: «Что не ешь? Или мертвечина тебе лучше кажется?» Жонка схватила со стола чашку с водой, плеснула ему на рыло и говорит: «Ну, когда ты узнал мою тайну, так будь собакой».

Муж сделался собакой, она взяла палку и погнала его вон. Он выбежал и побежал куда глаза глядят. Прибежала собака в город и зашла к мяснику в лавку. Мясник накормил собаку мясом и оставил ночевать, собака ночевала и в ночь к лавке нечего не опрокинула, ни кусочка мяса не тронула. На другой день в лавку пришел булочник за мясом и дал собаке кусок булки. Собака кусок булки съела и побежала за булочником в пекарню. В пекарне собака жила больше недели. Приходит в пекарню одна женщина покупать булок. За булки она заплатила несколько монет, одна монета оказалась не похожа совсем даже (старинна или фальшива); булочник этой монеты не стал брать. Когда они заспорили, булочник и говорит: «У меня собака и та узнает, что эта монета не такая, как нужно». Женщина говорит: «А ну-ко, выведи». Булочник разложил монеты на стол, собака эту монету из середки выпихнула. Женщина посмотрела на собаку и говорит: «Ну, если собака дак и оставайся здесь, а если человек, дак поди за мной». Собака убежала за женщиной.

Эта женщина привела собаку домой и говорит своей дочери: «Привела я собаку, да не знаю, верно ли нет собака». Дочь посмотрела на собаку, взяла воды, сделала состав, плеснула в глаза собаке и сказала: «Если собака, останься псом, а если человек, дак превратись в человека». Собака сделалась человеком. Тогда его стала спрашивать, как и почему он оказался собакой. Он рассказал. Она сказала: «Да, я знаю прекрасно твою жену, она со мной вместе училась у одной старухи колдовать, но она строптивилась, и старуха ей сделала наказанье, чтобы она ходила на кладбище и ела мертвечину. Если ты хочешь поучить свою жонку, я тебе сделаю состав, ты приди, плесни ей в лицо и узнаешь, что будет».

Мужик взял состав, пришел домой, жены дома не было. Он сел на крыльцо и стал ей дожидаться, скоро ли придет. Она вернулась, он взял ей составом в рожу и плеснул. Жона превратилась в кобылу; он взял сел на ней верхом и начал ездить. Потом запряг в сани и поехал в лес, навалил воз дров и начал ей стегать. Так он каждой день ездил в лес две недели; потом ему её и жалко стало. Он пошел к девке, выпросил у ней состав, чтобы она сделалась жена, как была. Составом этим облил кобылу, и стала жонка, как и была, но забыла колдовство, и стали они жить с мужем хорошо и согласно.

Текст из сборника Н. Е. Ончукова (Ончуков 1908, 525–526), записан на летнем берегу Белого моря в Архангельской губернии. Первая часть, повествующая о разоблачении людоедки, напоминает сюжетный тип № 363 по СУС «Жених-упырь», вторая часть, про собаку-оборотня, относится к сюжетному типу № 449 «Царская собака». Текст дан с незначительными правками, облегчающими восприятие.

Мотивы и образы, связанные с едой и совместной трапезой, являются чрезвычайно важными для русской традиционной культуры. В ряде обстоятельств правильно организованное употребление пищи было необходимым условием принадлежности к определенной группе или человеческому сообществу в целом. Даже незначительное нарушение традиционных норм употребления пищи могло привести к нежелательному вмешательству нечистой силы: например, считалось, что если сесть за стол неумытым, в еду попадет нечисть; если есть слишком поспешно, то к трапезе незримо присоединится дьявол; что тому, кто громко смеется за обедом, черт испражнится прямо в ложку и т. п. Употребление в пищу демонической (или другой нечеловеческой, например, характерной для диких зверей) еды приводило к ослаблению (вплоть до полного разрыва) связи с человеческим миром. Например, человек, оказавшийся в плену у лешего, должен отказываться от его пищи: «хоть ягодку съешь, дак не вернешься домой» (Черепанова 1996, 38). В вологодской бывальщине проклятый отцом сын находится в услужении нечистых духов, говорит про себя: «Я живу в озере у чертей, а идти мне от них нельзя, потому что я поел ихняго хлеба» (РК V 3, 75). В другом рассказе жена мельника оказывается на пиру у водяных, однако только притворяется, что участвует в трапезе, а на самом деле не принимает их угощения. В конце пира нечистые духи хватают женщину со словами: «Ты на что у нас ела-пила? Живи у нас», та возражает: «Я ничего вашего не пила и не ела» и в итоге спасается (Дранникова, Разумова 2009, 70–71). Человек, превращенный в волка, останется в звериной шкуре навсегда, если поест сырого мяса (Карнаухова 2009, 290) – и напротив, если отведает человеческой, «благословенной» еды, то тут же вернет себе прежний облик (Рябов 2024, 341–342). Для того, чтобы стать колдуном, следовало «расчеловечиться», проглотить нечто, вызывающее у нормальных людей отвращение, например, лягушку, ящерицу, слюну колдуна-наставника, собачью «блевотину» (Рябов 2024, 240–241). Мотив людоедства (точнее, трупоедства, некрофагии), совмещенный с отказом от нормальной человеческой пищи, – форма предельного нарушения пищевых норм, ассоциирующиеся с полной утратой человеческого облика (ср. фрагмент одного из устных рассказов о случаях вынужденного каннибализма во время голода в Поволжье: «[каннибалов] как-то за людей не считали» (Артёмов 2015).

Мотив оборотничества, центральный для второй части сказки, характерен как для волшебных сказок, так и для актуальных мифологических представлений русских крестьян XIX–XX веков. В разных фольклорных рассказах речь может идти о колдунах, которые добровольно принимают животный облик (см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из настоящего раздела), или, как в данном случае, о «подневольном» оборотне – жертве злого колдовства. Согласно поверьям, колдуны могут превратить человека в животное из-за личной обиды или просто в силу своей вредоносной природы. Многие русские былички повествуют о свадебной порче: злой колдун наводит порчу на свадебный поезд, в результате чего жених, невеста и все гости превращаются в собак, волков или медведей. Считается, что подневольные оборотни сохраняют многие человеческие черты: их «колени» вывернуты вперед, а не назад, как у четвероногих животных; у них меньше сил и не такие крепкие и острые зубы, как у зверя; сохраняется способность по-человечески мыслить и плакать; от них по-прежнему исходит человеческий запах. Кроме того, подневольный оборотень держится одиночкой, в стороне от волчьей стаи, избегает есть падаль, но стремится раздобыть кусок хлеба или испечь кусок сырого мяса на углях костра, который разложили пастухи. Считалось, что оборотень станет обратно человеком, если отведает «благословенной» пищи, когда истечет срок, на которое было наложено заклятье, если на него набросят человеческую одежду, выпарят в бане так, чтобы с него «сошла» звериная шерсть, или, как в представленном тексте, его расколдует «знающий» человек.

Мотив превращения нелюбимого мужа или изменившего любовника в животное (и шире – любовная коллизия как причина наведения порчи) представлен в эпосе и многочисленных мифологических рассказах. В былинном сюжете «Добрыня и Маринка» богатырь Добрыня застает свою любовницу, колдунью Маринку, в объятиях ухажера и убивает последнего. Маринка в качестве мести превращает Добрыню в тура или оленя (Добрыня 1974, 155–166). В мифологических рассказах обычно идет речь о превращении мужчин в волков (Власова 2015, 538–539) или собак (Зеленин 1915, 306); см. также тексты «Царская собака» и «Ванька-оборотень» из раздела «Сказки об оборотнях». Хрестоматийным воплощением сюжета в мировом фольклоре можно считать арабскую сказку из сборника «Тысячи и одной ночи» (Книга (1), 34–35).

Морока

Жил солдат и был тот солдат знающий: всякого человека обморочить мог. Шел он раз путем-дорогою и повстречал крестьян, что сено в город везли продавать. Поравнялся он с ними, поздоровался:

– Здорово, православные. Куда путь держите?

– Здорово, служивый. Везем сено в город продавать.

– А видите ли вы у дороги бревно лежит?

– Видим, как же, здоровое такое.

– Давайте с вами будем об заклад биться: если я сквозь цельное бревно насквозь проползу, то моя взяла, а нет – так ваша!

– Да где же это видано, чтобы человек сквозь цельное бревно проползти мог? Давай биться об заклад, коли проползешь – бери с нас десять рублёв, а уж нет – так намнем тебе бока, чтобы врать неповадно было!

Поплевал солдат на руки, скинул шинелишку, лег на землю… Смотрят крестьяне – глаз отвести не могут: ей-богу, солдат сквозь цельное бревно лезет! А один мужик стоял в стороне. Поглядел он, поглядел на солдата и всё собрание, да как закричит:

– Чего же вы рты разинули? Он ведь, мошенник, не сквозь дерево, а рядом, вдоль бревна ползет!

Солдату то обидно сделалось, поднялся он, отряхнулся, и говорит:

– Да ты, мужик, не туда смотришь! Гляди-ка: у тебя самого воз с сеном занялся!

Мужик повернулся – и правда, воз с сеном горит! Стал он горящее сено с воза метать да ногами топтать, а солдат ему кричит:

– Оглобли, оглобли-то горят!

Мужик переполошился, схватил топор, обрубил у телеги оглобли, да лошадь из хомута вон, весь огонь разметал, землей засыпал.

– Ну, довольно теперь! – говорит солдат. Глянул мужик по сторонам – пожара-то и не бывало, только сено по дороге раскидано да с грязью перемешано, оглобли топором изрублены, товарищи его стоят-потешаются, а солдата и след простыл.

Идет солдат дальше, приходит в деревню, подходит к богатому дому, стучится в ворота.

– Пусти, хозяин, ночевать!

А хозяин ему из-за двери и отвечает:

– Много вас таких, бродяг-шаромыжников, ходит, иди своей дорогой!

– Отчего же ты, дядя, меня шаромыжником ругаешь? Я ведь мастер.

– Какой такой мастер?

– Мастер шутки шутить и сказки сказывать!

Разобрало мужика любопытство, что это за мастерство такое, пустил хозяин солдата в избу, но своей жене и дочерям шепнул, чтобы всё съестное от непрошенного гостя попрятали. Прошел солдат в горницу, сел на лавку, посидел, согрелся и говорит:

– Проголодался я с дороги. Есть ли у тебя, хозяин, чего поужинать?

– Известное дело, весь провиант вышел! – отвечает жадный мужик. – В кладовой хоть шаром покати! Сами черствую корку гложем!

– Ну раз так не желаете ли дичи отведать?

– Да где её взять?

– Да уж я про то знаю! – говорит солдат. И только сказал – откуда ни возьмись – вода! Так и льется рекой из печки! Хозяева перепугались, сначала на лавки вскочили, а потом на печь забрались. А солдат и говорит:

– Что же ты, хозяин, испугался? Или не видишь: вот по воде две уточки плывут, ровно к нам на ужин! Хватай их скорей до головы руби – у тебя как раз на печи топор припрятан!

Видит мужик: и правда, две черненькие уточки плывут, да к нему прямо в руки. Схватил он их, тут же топором головы обеим отрубил. Вдруг смотрит: воды как не бывало, сам сидит уж на лавке, в руках собственные сапоги с отрубленными носами держит. А солдат смеется:

– Что, дядя, хороша ли шутка?

Понял хозяин, что постоялец не прост, кивнул старухе и дочерям, те мигом на стол накрыли. Поели, попили, стали на ночлег устраиваться. Хозяин с хозяйкой на печь легли, девки на полатях, а солдата на лавку положили. Старуха сразу захрапела, а хозяину не спится, лежит, с боку на бок ворочается. А на столе свечка горит, да уж малый огарочек остался. Солдат спрашивает:

– Не сказать ли теперь сказочку?

– Какую такую сказочку?