Приз

– Вера, Вера, Верочка, – как сомнамбула повторял без конца, взяв её за руки и глупейшим образом улыбаясь. Может, мне следовало поцеловать её по-дружески, ведь когда-то мы были друзьями, но я боялся. Боялся увидеть её реакцию и испортить те минуты счастья, неожиданно доставшиеся мне. И тут она сама пришла ко мне на выручку и притянув меня за шею, крепко прижалась ко мне всем телом.

– Сережка! – прошептала она мне на ухо, – Как я рада тебя видеть, ты бы знал. Я ведь искала вас с Олежкой. Долго искала… – Она вдруг подозрительно замолчала, пряча глаза у меня на плече.

– Ты что, Верушка! – Я попытался заглянуть ей в лицо, но она лишь помотала головой.

– Нет, нет, это ничего. Это я от радости. Не обращай внимания!

Мы еще стояли неподвижно некоторое время, переживая нежданную встречу, совершенно игнорируя окружающих, тактично отвернувшихся от такого поворота нашего с Верой общения.

Она тихонько пошмыгивала носом, как маленькая девчонка, а на меня опустилось необъяснимое умиротворение, будто та самая библейская половинка, которую искал всю свою жизнь наконец-то воссоединилась со мной. Теперь я готов был вот так стоять бесконечно долго, стоять и охранять её покой от посторонних, любопытных, готов был сражаться за неё с целым светом, не боясь никого и ничего, но вдруг позади раздался тактичный кашель.

– Простите, пожалуйста, Вера Петровна, Вас капитан к себе приглашает. – Это был старший механик. Как же я забыл! У капитана же сегодня день рождения! Веру несомненно пригласили в числе немногих избранных, и она сейчас пойдет туда, веселиться и украшать собой высокое общество.

– Спасибо, я сейчас. – Тихим голосом произнесла она в ответ и, дождавшись, когда «дед» уйдет, виновато призналась. – Сережка, ты не обижайся, ладно? Я только поздравлю капитана. Неудобно отказываться, он друг наших хороших знакомых, и я ему многим обязана.

– Да, да, конечно. – Я очнулся. У меня разжались и опустились руки. Голова, будто окунулась в ушат с холодной водой, а в горле встал ком. – Ты зря оправдываешься, Вера, мы же с тобой тоже друзья. И я ещё многого о тебе не знаю. Но ты же мне когда-нибудь ещё расскажешь о себе? – Потом с робкой надеждой взглянул на неё. И она улыбнулась.

– Сережка, какой же ты все-таки непроходимый тупица!

– Правда? – Я опешил.

– Ну конечно! Стоило мне согласиться на встречу с другим мужчиной, пусть даже на двадцать лет меня старшим, как ты уже нос повесил!

– Что такое двадцать лет…

– Прекрати, Сережа! Ну хочешь я откажусь от приглашения? Хочешь?

– Не нужно, Верушка, капитан и вправду, ведь ни в чем не виноват, зачем его обижать. Просто я…

– Что?

– Я не знаю, как буду без тебя все это время. Я не знаю, как я был без тебя все это время. – Я снова обнял её за талию, слегка удерживая.

– Не надо, Сережа. Пусти, я пойду. Не прощаюсь! – Она с видимым сожалением освободилась от моих объятий и сделала несколько шагов прочь.

– Вера!

– Да? Что, Сережа? – Она остановилась, будто ждала моего оклика. – Вера, я сегодня стою до двадцати на вахте. Давай после ужина встретимся, поговорим? Если ты не против, конечно?

– Хорошо, Сережа, я приду! – А я даже не уточнил куда именно она собиралась прийти, чтобы встретиться со мной. Но, судно ведь не площадь трех вокзалов в Москве – как-нибудь найдем друг друга…

Когда она ушла, я некоторое время ещё постоял на корме, переживая недавние события, но долго оставаться в одиночестве мне не позволили.

– Серега, так ты чё, её знаешь? – Тут же подкатил боцман с расспросами.

– Знаю Михалыч.

– Откуда? Почему раньше молчал? – В его, немного выпуклых глазах, стоял неуемный интерес к загадке, которую он не мог разгадать, несмотря на «высокое» положение на судне.

– Раньше не знал, что знаю.

– Не понял… Как это? – Но мне сейчас не хотелось бы ни разговаривать, ни видеть кого-либо, кроме Веры. И отделавшись парой незначительных ответов, я отправился готовиться к вахте.

Боцман, по-моему, обиделся, но его душа – простого бесхитростного парня не была способна долго сердиться, для неё это было бы слишком дорогостоящим занятием, и при следующей встрече, я был уверен, он все равно доведет свои пытки до конца.

Путь в мою каюту пролегал по шкафуту, на котором сейчас тяжело сидел на корточках грузный матрос – Вова Клинов и красил маленьким каточком траповую площадку. Несмотря на то, что мы работали в тропиках уже долгое время и жара с влажностью для большинства уже не представляла собой серьезной проблемы, у Владимира Клинова, принадлежавшего к меньшинству, дело обстояло вплоть до наоборот. Каждую секунду, проведенную на свежем воздухе, он воспринимал как личную трагедию и его тяжелые вздохи то и дело оглашали окрестности, так что окружающие всегда знали, как ему сейчас плохо. Майка и комбинезон его практически не просыхали. И хотя я ему не раз советовал меньше пить воды, чтобы она не связывалась в жиры или не выпаривалась в виде пота, не говоря уже про экономию минералки, он только жалко улыбался и безвольно махал рукой. Вот и сейчас, когда тоска и грусть несли меня мимо, он красноречиво вздохнул, и мне пришлось немного пособолезновать.

– Вов, ты побереги себя, не надрывайся уж так на работе. Почаще перекуры делай и все такое, прочее!

На что Вова мне ответил со скорбным смирением на мокром от пота лице:

– Да мне уж недолго осталось…

– Да ты что такое говоришь! Побойся бога! Как так можно себя заживо хоронить! Ты знаешь, что где-то на небесах все, что мы говорим, записывается и затем на нас же влияет. От судьбы, конечно, не уйдешь, но зачем же беду лишний раз накликать? – Вова что-то хотел сказать, испуганно открыв рот и вытаращив глаза, но я не собирался давать ему расслабится. С такими мыслями можно черт знает до чего дойти. – И не вздумай возражать. Я намного постарше тебя и даю мудрый совет – выбрось дурные мысли из головы! Я тебе говорю!

– …Да какие мысли? Ты что?! Я и не собираюсь помирать! – Срывающимся от волнения голосом простонал Вова. – Типун тебе на язык! Ты что?! Меня скоро в буфетчики переведут…

– Да? А… Ну поздравляю, значит. – Я протянул ему руку, но он её даже не заметил и шарахнулся в сторону, с глаз долой. С его лица так и не сошло выражение, встречающееся у изгонятелей духов, только что повстречавших сатану. И теперь только краска в баночке сиротливо оставленная у трапа указывала на его недавнее присутствие. И чего испугался, противный?

Уже поднимаясь на мостик, на последнем отрезке трапа перед тем, как войти в само помещение, через отрытую от жары дверь, услышал следующий диалог:

– …туго, не идет!

– Ты хоть его смазал?

– А, как ты думал! Что я первый раз замужем?

– Толкай сильней! Что ты как институтка! – Послышался голос «ревизора». Потом наступила пауза, прерываемая усиленным пыхтением двух человек. Невольно замедлив шаг, пытался определить, чем можно заниматься двум мужикам среди бела дня на открытом со всех сторон мостике. Пара идей у меня была, и я уже заключил пари сам с собой – какая из них возьмет верх, когда послышалось продолжение.

– О! Хорошо! Давай дальше!

– Лезет?

– Да! Да! Не отвлекайся. Нужно еще дальше.

– Так?

– Еще чуть-чуть! Вот, вот! Теперь хватит! Давай теперь другой!

Решив одним махом покончить со всеми сомнениями, я шагнул в открытую дверь. Так и знал! Вот ведь люди! Стоит им только вдвоём остаться, как они…

– Опп-па на! Чем это вы тут занимаетесь?

– О, Серега! А ты чего здесь делаешь?

– Как чего? – Возмутился я, глядя на их жалкие потуги, – На вахту, поди, пришел. Ну, если, конечно, не надо…

– Стой! Погоди! Время-то оказывается… Слышь Леха! Сколько это мы с тобой здесь… У меня уже вахта заканчивается!

– Серега, давай к нам! – Крикнул электромеханик из-под стола. – Становись рядом, хватай конец и толкай!

Когда мы, наконец, провели последний кабель, полчаса моей вахты как корова языком. Думаю, если бы не «ревизор», у электромеханика бы вообще не было работы на судне. Тот постоянно что-то придумывал, внедрял, или сначала делился с Лешкой идеей, а затем уж, они её вместе внедряли. Вот как сегодня. Только не всегда выходило вот так, довольно гладко.

Однажды они загорелись идеей проложить телефонный кабель на главную палубу, в тамбучину, используя какие-то старые провода, оставшиеся то ли от радио, то ли от судовой трансляции. И настолько сильно «загорелись», что остановились только тогда, когда, вскрыв подволок в нескольких помещениях, проведя многожильный кабель, наделав тысячу дырок в переборках и комингсах, и затем «зашив» всю эту красоту обратно под щиты, поняли, наконец, простую вещь. Другой, трёхжильный кабель, черный, как ночь, параллельно которому они все это время укладывали свой, ведет от той же точки, откуда двигались они и, что самое интересное – туда же, куда они и стремились. Проще говоря, они угрохали уйму времени на дублировку, совершенно никому не нужную.

Глава 3

Как я есть матрос первого класса и, притом обремененный различными дипломами и сертификатами штурмана, пусть и просроченными, старпом, по должности обязанный нести вахты с 16.00 до 20.00, своим высочайшим повелением «позволял» мне, дабы сноровку не потерять, торчать в «скворечнике» одному. «Скворечник» – это наш мостик, там же рулевая рубка и штурманская одновременно.

Суть несения вахты довольно скучная вещь и вкратце может быть описана следующим образом. Необходимо за все четыре часа, проведенные в пустом месте и в полном одиночестве, постараться не уснуть от монотонного раскачивания парохода и ровного гудения всевозможных следящих и обнаруживающих приборов. Ну и, естественно, временами отвечать на глупые вопросы, заданные по телефону членами экипажа, путающими вахту на мостике с чем-то вроде справочного бюро.

Судя по салатно-дымным запахам, согласно природе термодинамики, проникающим на мостик снизу, гулянка в капитанской каюте набирала обороты. Шумело застолье, играла блатная музыка, раздавался идиотский смех, а у меня на душе кошка скребла. Она была одна, но это была очень профессиональная кошечка, набившая лапы на многих миллионах людей до меня. Выражаясь совдеповским языком – специалист узкого профиля. Так всего и выворачивала своими острыми когтями и сердце моё обливалось кровью из открытых ею ран. Звали её очень ласково и красиво, совсем как нежность – ревность.

Отдохнув от старпомовских инструкций, касающихся несения вахты и дождавшись, пока он ускользнёт смотреть видик, я смог, наконец, выйти на крыло мостика.

Вечерняя прохлада постепенно опускалась на судно. Вначале стих жар от солнца, и оно, заслоненное плотными тучами, давало совсем мало света. Вокруг темнело с каждым мгновением. Море ещё буянило, взбаламученное за все всю короткую жизнь шторма, но ветер уже не надрывался, как в первые дни. Продемонстрировав всю свою мощь, он постепенно успокаивался, изменив направление, таким образом создавая на море толчею – смесь старых волн с уже новыми, свежими.

Я стоял у фальшборта, с замершим сердцем пытаясь из доносящихся снизу голосов вычленить тот, который мне был так дорог. Хоть подслушивать и неприлично, но находясь на вахте, как бы всматривался в темнеющий горизонт и потому имел всякое моральное право что-то «случайно» услышать. Не моя же это вина, что капитан, дабы проветрить каюту, пооткрывал иллюминаторы настежь.

Слышно было хорошо, особенно, когда «дед», по рождению и характеру – хохол, начинал гоготать по поводу анекдота им самим же и рассказанного. Но сколько бы я не напрягал слух, ни разу не уловил ни одной женской ноты в какофонии гульбы. Черте что! Это надо же так ржать! Ничего же не слышно, кроме этого «деревянного дедушки».

– Ты что-то ищешь, Сережа? – Вдруг раздался нежный голос из-за моего плеча.

– Фу ты, напугала! – Растерялся я от неожиданности. Хорошо ещё, что мое мигом покрасневшее лицо не было освещено. – Да вот, смотрю, как много ещё красить нужно. Вся надстройка с ржавыми потеками.

– Да? – С сомнением протянула Вера и с хитрой улыбкой добавила. – А я, чуть было не подумала, что ты подслушиваешь. Извини, значит ошиблась.

– Да нет, ничего… – Мямлил, как провинившийся школьник перед преподавателем. – Что я там не слышал? Как стармех бородатые анекдоты травит? Вер, а ты чего ушла-то? Неужели выгнали?

– Издеваешься? Я еле отбилась. Хотели оставить меня вместе с ними коньяк пить. Только я не согласилась, сказала, что сильно голова болит. Просто поздравила капитана и ушла. А ты бы хотел, чтобы я осталась? – Она прищурилась, когда спрашивала, и по её хитрому взгляду я не понял, какой же все-таки ответ от меня требовался.

– Если честно, я бы тебя вообще никуда не отпускал. Ты знаешь, – Сумерки раскрепостили меня, я притянул её к себе, и она не воспротивилась, – я ведь страшно ревную. Просто не знаю, как смогу тебя оставить наедине с другими мужиками. Я ревную даже к их взглядам. – Она попыталась что-то сказать, но меня несло дальше… – Я знаю, все знаю про то, что ты замужем, что я для тебя никто…, ну разве что старинный друг, спасибо, если не бывший. Но все равно! Ничего не могу с собой поделать. Я… я люблю тебя, Вера. Я тебя всегда любил, ещё с самого детства и только сегодня понял – как сильно я тебя люблю.

– Так сильно, что даже не узнал меня, когда встретил. Да?

– Ты знаешь, я ведь не видел тебя много лет, когда мы расставались, нам с Олегом было по пятнадцать. Сейчас мне тридцать восемь. Ты, все-таки, немного повзрослела…

– Говори уж постарела…

– Нет! – С жаром ответил я. – Такое понятие как старость для тебя вообще не существует. Просто, если в тот год я прощался с красивой принцессой…

– …с драными коленками…

– …пусть! Я готов был целовать все твои царапинки, каждую отдельно, если бы только мне тогда позволила! Но дело не в этом! Если я тогда прощался с прекрасной принцессой, то теперь, через двадцать с лишним лет…

– …боже, какая я все-таки старая! – Опять не удержалась она и, увидев мой взгляд, быстро проговорила. – Извини, больше не буду.

– …теперь, передо мной королева! Ты расцвела, стала такой…, такой… – я подыскивал слова, когда она пришла мне «на выручку»

– …коровой!

– Да нет же, что ты меня все перебиваешь? Дай докончить, а то потом, при дневном свете у меня духу не хватит!

– Все, все, молчу, как рыба об лед! Продолжай, пожалуйста!

– Ну вот!

– Что?

– Теперь ты смеёшься над моими признаниями. – Она помотала головой, попытавшись возразить, но я приставил палец к её губам – помолчи! – Тебе, конечно же, довелось таких признаний выслушать немало, я понимаю, но всё равно я рад, что все это сказал сейчас. Вот!

– Сережа? – Она серьезно смотрела на меня, и в тусклом свете от заходящего солнца я любовался её таким милым, по-домашнему добрым лицом, голубыми глазами, сейчас темными как озерные омуты и ждал тех нескольких слов, которые будут мне либо счастливой наградой, либо приговором. Не будучи наивным, конечно же понимал, что ситуация здесь сложилась довольно щекотливая и что, мягко говоря, мне ничего хорошего не светит, но… надежда сложная штука. Она очень живуча… Человек, ею питаемый, даже будет помирать, а его надежда проживет ещё долго и красивой сказкой скрасит его последние минуты. – Сережа, давай пока оставим все как есть. Ладно? Я не хочу сейчас ничего говорить. Ты меня прости, пожалуйста. Только, мне кажется, все, что я сейчас ни скажу, будет нечестно по отношению к Николаю. И так уже достаточно грешна, хотя бы за то, что стою сейчас здесь с тобой. Кстати, здесь ещё кто-нибудь есть, кроме тебя?

Я молча помотал головой, грустно глядя на неё сверху вниз.

– Никого. Я один на мосту. Один как перст. Спасибо, что пришла. – Я разжал объятья, с сожалением отстраняясь от неё, такой желанной и близкой, но принадлежащей другому, тому далекому счастливчику.

– Ты обиделся? – Она невинно смотрела на меня, слегка улыбаясь, загадочно и грустно. – Правда?

– Вер, не мучай меня, пожалуйста. Ты сказала. Я все понял. Не повторяй больше. И, прости меня за мои слова. Я не должен был тебе ничего говорить.

– Да, что ты понял-то, глупышка? – Но я молчал. – Что-то замерзла. Бр-р-р – поеживаясь на теплом ветру, пробормотала она, глядя вперед, в темную пустоту, туда, куда судно сейчас направлялось. А я сейчас почти ничего не слышал. Во мне все как застыло после тех её слов. Стало понятно, что это – моя судьба, быть всегда вдали от неё. Казалось, ещё вчера, пусть и пустая моя жизнь, была более или менее интересна и привлекательна.

Да. У меня, конечно же была работа, за которую получал какие-то деньги, наверное, даже хорошие деньги, настолько хорошие, что сразу так же легко их прогуливал, ни в чем себе не отказывая и никогда ни о чем не жалел. Была какая-то жизнь, не вдаваясь в подробности – жизнь холостяка. Особой цели у меня в той жизни не было – но и бессмысленной ее не считал. Тот всплеск эмоций, который окрасил последние дни от встречи с детской любовью, показал мне, что прожитая без нее жизнь была, на самом деле, пустым сном, сном без надежды и планов. И вот, кажется теперь празднику суждено прекратиться.

Сейчас, пожалуй, я бы даже согласился все вернуть назад, вернуть себе мнимую потерю памяти, тот запечатанный кокон, в котором все эти годы держал, прятал от самого себя свою древнюю, как отпечаток папоротника на камне, любовь. Потому что теперь знал – мой покой кончился навсегда.

– Господин, хороший, – кокетливо пропела стоящая рядом красивая женщина, – согрейте барышню, пожалуйста!

Я покорно обнял её сзади, теперь уже по-дружески, не позволяя себе воспринимать её слова как заигрывание. Она, секунду так постояв, вдруг запрокинула голову назад, и одной рукой надавливая на мой затылок, нашла своими губами мои. Первое мгновение я еще сдерживался, обескураженный переменчивостью её настроения, но затем… Что за черт! Что это? Бросился сломя голову в этот бездонный омут, именуемый поцелуем.

Когда мы наконец перевели дыхание, оторвавшись друг от друга, больше по причине того, что у неё затекла голова – целоваться в таком положении и вправду довольно неудобно, я развернул её к себе. Опустившись на колени, обнял за талию и прижался к ней лицом, вдыхая запах её духов, чувствуя её тепло, не веря в то, что все это действительно произошло и не понимая, почему все это произошло. Её ласковые руки перебирали мои спутанные волосы, заплетая там замысловатые косички и, о боже! я опять, как и в момент нашей встречи на корме, был счастлив. Женщины! Что вы с нами делаете?!

Так мы простояли долго. И молча.

– Сережа?

– Да…

– Хочешь, я сегодня останусь у тебя?

– А… как же…

– Я так хочу! Но если ты…

– …Нет, нет, что ты, я просто думал про… твои слова. Я ни о чем так сейчас не мечтаю, как о тебе. Правда! Да ты и сама это видишь.

– Сейчас уже поздно. Наверное, кто-нибудь может прийти, чтобы тебя проверить, да?

– Вообще-то старпом может в конце вахты подскочить. Ему ведь ещё журнал нужно писать.

– Ну вот, видишь! Ты же не хочешь, чтобы о нас слухи пошли?

– Да плевал я на слухи! – С жаром ответил я, представляя себе сейчас тех, что мог бы эти слухи распространять. – Что я украл или убил кого?

– Сережа, но мне-то не все равно. Ты об этом не забывай. Я, все же замужняя женщина, хоть ты сейчас, наверное, и думаешь, что развратная, да?

– Я тебя люблю! И не говори глупости! Все же, по сравнению с твоим мужем, я знаю тебя гораздо раньше!

– Ты меня совсем ещё не знаешь, дурачок! Ну, все, пусти, я пойду. – Она уже отошла на несколько шагов, затем обернулась и спросила, почему-то шёпотом. – А у тебя каюта открыта?

Я объяснил ей, как найти мою каюту и Вера, послав воздушный поцелуй, стуча каблучками, спустилась по внешнему трапу вниз, на капитанскую палубу, где ей выделили апартаменты.

Не стоит и говорить о том, что остаток вахты пролетел на крыльях счастья совершенно незаметно. Старпома правда немного озадачила моя возбужденность. Он даже в шутку поинтересовался – не пьян ли я, часом. Но, не уловив знакомого запаха, успокоился. Еще он попытался выспросить у меня про Веру. Слух о том, что она мне хорошо известна, вышел далеко за пределы боцманской каюты и быстро распространился по всему пароходу. Моряки же, как известно, те же самые дети, только с большими… этими самыми… Ну, вы понимаете! Правильно – с большими ушами. И если уж где-нибудь, что-нибудь такое услышат, ну точно мальчишки, бегут к соседу, чтобы тому все рассказать, на правах первоисточника. Потому что, кроме как о работе, на судне говорить, собственно, не о чем. Не фильмы, же обсуждать, на сотню раз пересмотренные.

От разговора про Веру, естественно, ушел. Что мог бы рассказать чужому человеку про свои чувства? Навряд ли он что-нибудь понял бы из того моего рассказа.

Уже подходя к своей каюте и дрожащей рукой открывая дверь, я знал по запаху её духов, что она здесь и ждет меня. Но, оказавшись внутри, сначала немного опешил, разглядывая незнакомое место. Собрался было даже выглянуть наружу, проверить номер каюты, но, услышав раздавшийся тихий смешок, понял, в чем тут дело.

Несмотря на то, что меня трудно назвать неряхой, место, где живу, я регулярно убираю, снимаю пыль со своих немногочисленных цветов, пылесошу или пылесосю, как вам угодно. В общем, работаю с пылесосом. Даже иллюминаторы иногда протираю, правда только изнутри. Они у меня не открываются. Несмотря на это, Вера мне сейчас показала действительно мастер-класс в деле облагораживания каюты закоренелого холостяка. Шторки волшебным образом элегантно улеглись в хомутики, на четверть прикрывая иллюминаторы и создавая иллюзию простых окон. В центре носового иллюминатора, отмытый и подстриженный, высился мой бенинский друг, а рядом присоседилась фигурка маленького африканского божка, купленного мною у назойливого менялы в Конго. Небольшой холодильник, доставшийся мне по наследству от прежнего хозяина этой каюты, был сейчас аккуратно застелен красивой салфеткой, её Вера наверняка принесла от себя. Он даже стал немного посолидней от этого. Шконка, теперь аккуратно заправленная была наполовину прикрыта шторой, на которой, очевидно украшения ради, висел большой красный бант. И хотя я не особенно похож на быка, на меня он, вкупе с интимным полумраком, оказал поистине возбуждающее действие. Отдельно нужно было бы упомянуть про умело переставленную мебель, сверкание чистоты в душевой (я со стыдом представил, что все время после своего ухода, Вера употребила на отмывание моей каюты). Но даже не этот порядок поразил меня больше всего. На столе, уставленном различными закусками и даже деликатесами, стояла высокая зажженная свеча и рядом, в ведерке со льдом, покоилась настоящая бутылка шампанского. Вот это был сюрприз, так сюрприз! Все время, пока я ошарашено оглядывал место её славного труда и моего позора, Вера смирненько сидела на диване в халатике, поджав ноги, и с улыбкой наблюдала за мной.

– Ну, как? Что скажешь?

– Ну ты даешь… – Только и смог выговорить, пораженный в самое сердце всеми этими приготовлениями. – Ты знаешь, я еще ни разу не видел ничего подобного. Даже не то, что на судне, на берегу такое не встретишь.

– Ой, ли? – С сомнением проворковала она, но по голосу было понятно, что мое подхалимство ей понравилась.

– В самом деле, радость моя. Ты как вообще смогла все здесь в порядок привести?

– Ну, если тебе действительно понравилось, умывайся и открывай шампанское, нужно нашу встречу обмыть. Я просто чудовищно проголодалась!

Выпитое на голодный желудок вино, быстро ударило в голову. Я принялся уничтожать деликатесы, больше налегая на красную икру, мой любимый продукт.

– Откуда такие редкости? – Спросил, уже с набитым ртом.

– Да это, собственно и не редкость уже – были бы деньги.

– А, ну да… – больше пока я сказать ничего не смог. Нужно было как раз прикончить баночку крабов, раз уж мы её открыли.

– Вкусно?

– Угу!

– Сладко? – Я только теперь заметил, что она, по её словам, чудовищно голодная, съела-то совсем чуть-чуть, а сейчас просто сидела, положив голову на руки и «любовалась» на мой действительно волчий аппетит. Волосы ее были распущены и аккуратными локонами обрамляли нежное лицо, с которого не сходила озорная улыбка. До меня, наконец, стало «доходить».

– Ну, все! – Отложил бутерброд на край тарелки и повернулся к ней, чтобы обнять.

– Руки не хочешь помыть? – Она явно надо мной смеялась, но я и вида не подал. Встал, сходил, умылся и когда вернулся, на столе было аккуратно убрано, а остатки пиршества покоились под чистой салфеткой. Бутылка в ведерке и пластиковые стаканы, из которых мы пили напиток аристократов и дегенератов перекочевали на диван.

– Сережа, а музыка у тебя есть?

– Магнитофон под столом, – я нагнулся, пытаясь достать двухкассетник.

– Стой, погоди, не надо! – Она удержала меня, взяв за руку и тут, то ли под действием вина, то ли крабы сыграли свою роковую роль, между нами вдруг пробежала какая-то искра, от которой мы тут же, как по команде, воспламенились. Слившись с ней воедино, мы стали словно одержимые целоваться, будто сегодняшняя ночь должна быть для нас последней. Я крепко сжимал её в своих объятиях, под влечением страсти, почти не соизмеряя свои силы, а она лишь тихонько постанывала, счастливо улыбаясь в свете мерцающей свечи. Шампанское было забыто, ведерко, не выдержав нашего напора, перевернулось и вода от растаявшего льда смешавшись с вином, свободно разлилась по палубе, помаленьку пропитывал мой многострадальный палас.