Приз

Молча передав мне сумки, он вернулся за другими. Вскоре они вышли уже вместе. За то время, что они отсутствовали, он, однако времени зря не терял, продолжив работу, начатую по дороге сюда, и Вера появилась заметно погрустневшая, а припухлости под глазами ясно давали понять, что ей пришлось поплакать. Ох уж эти женщины!

Вопреки опасениям капитана, до нашего судна добрались без приключений и совершено молча. Могу лишь предположить, что мое высокое спортивное звание в немалой степени этому помогло. Засим, сдав семью на руки старпому, я и отправился отдыхать…

Утро застало меня опять на трапе. Ветер, буянивший ночью, уже куда-то исчез, наверное, забрался, наконец, в тот огромный склад, мимо которого мы вчера проходили и двери которого он с таким усердием тогда мучил, пытаясь сорвать с петель. Забрался туда и уснул там, бедняга, вконец обессиленный, среди пустых сахарных мешков и кучек крысиного помета.

Ночью погрузку продолжили и, похоже, сегодня должны будут уже, наконец, закончить. По крайней мере, я очень на это надеялся, да и грузить-то оставалось всего ничего. Так что вахта моя летела на крыльях надежды, подгоняемая воспоминаниями о вечернем приключении и конец её был уже близок…

Перед самым рассветом из города наплыло облако смога и накрыло судно ядовитой смесью сероводорода, выхлопных газов и дыма от многочисленных печей. Вслед за облаком в порт потянулась цепочка рабочих, заступающих утром на смену.

Жалкое это было зрелище, я вам скажу. Оборванные, в основном босиком, они проходили мимо судна группами или по одному и, набирая в тощую грудь грязного воздуха, кричали мне что-то приветственное. Наверное, надеялись, что я их запомню и, не обделю при очередной раздаче объедков с камбуза. Их было жалко, с одной стороны, но с другой…

Как подумаешь, что большинство из них промышляет грабежом судов на рейде и возможно именно кто-то, из проходящих сейчас мимо оборванцев, ранил нашего второго помощника ножом, когда тот – дурья башка решил с голыми руками воспрепятствовать портовым грабителям, суть пиратам, увести наши швартовные концы, всякая жалость уступает место осторожному недоверию, как минимум. Такой вот я подозрительный субъект.

К концу моей вахты с моря подул, наконец, свежий бриз. Он принес запахи йода от гниющих водорослей, влажные ароматы тропического океанского побережья и еще всю ту дивную морскую смесь запахов, ощущений, которая заставляет вас прикрыть глаза и полной грудью вдыхать и вдыхать этот воздух. И никогда, сколько ни дышать, не наступит при этом момент, когда бы вы смогли сказать, что он надоел или вы не чувствуете его свежести, настолько ненасытно это восприятие.

Смог опять отступил, в который раз спрятавшись в свои подземные чертоги, чтобы накапливать там силы весь световой день и затем, вечером, снова накинуться на свои жертвы, породившие его…

Дела на судне подошли к завершению. Я оказался почти пророком, ибо спустя несколько часов погрузка действительно была благополучно завершена. Оформив все надлежавшие документы, заправив портовые власти подарками и изъявлениями своей лояльности, дождавшись лоцмана, мы наконец отвязались и с помощью древних буксиров развернулись носом на волнолом. Примечательно, что на трубах этих буксирчиков, за все время их эксплуатации так и не были закрашены советские флаги, то ли из уважения к бывшему своему донору, то ли из-за неимения той самой краски…

Покидали эту страну со смешанным чувством. Мне, к примеру, хотелось сбросить на них маленькую, такую, атомную бомбочку… шучу, конечно же, хватило бы и хорошего фугаса. А с другой стороны, было жалко смотреть как страна, все будущее у которой было уже в прошлом, медленно и неуклонно погибает под натиском коррупции и военщины, этими двумя синонимами распада.

Когда проскочили маяк на волноломе и сдали на катер лоцмана, загруженного сигаретами и софтдринком, нас уже поджидал обед. Индийский океанский бог встречал нас неприветливо, и обедали мы, кто как мог. Намоченная стюардом скатерть конечно не давала возможность посуде елозить по столу во время качки, но в отместку за это стаканы, соусы и кувшины с компотом норовили опрокинуться на колени к эквилибрирующим с тарелками людям. Как обычно, после долгой стоянки, мы все немного отвыкли от прыгающей под ногами палубы и теперь, то тут, то там раздавались ругательства, когда горячий борщ выливался на скатерть. В особо сильный крен, как бы в напоминание о серьезности намерений океана, на камбузе вдруг раздавался шум дружно ползущей посуды, затем через мгновение громкий звон разбитого стекла, и многие вдруг вспоминали, что в каютах у них тоже ничего не закреплено и понимали, что спешить никуда уже не нужно, ибо все, что могло упасть – уже попадало.

Пообедав, скользя то по правой, то по левой переборке, я постепенно добрался до каюты. Мое жилище открылось с трудом. Стул, подскочив к двери, расклинился об стол и только после третей попытки позволил распахнуть эту самую дверь.

Похоже то, что побывало в моей каюте, ушло совсем недавно, потому как палас на полу все еще дымился от разлитого из кофеварки травяного настоя, а стеклянная кружка, в которой он был, обретя свободу, весело раскатывалась взад- вперед, как асфальтовый каток, втаптывая лекарственную смесь в шерсть покрытия. Здесь же, на полу, среди разваренной травы мирно почивала заляпанная «Защита Лужина», которую я дал себе слово прочитать при первом же удобном случае и опрометчиво оставленная мною на скользком столе. На высоте удержался лишь одинокий цветок, выкопанный мною где-то с песчаного бархана в Бенине и растущий в наполовину урезанной пластиковой бутылке, на большом квадратном иллюминаторе. Он только подскочил к самому краю и взирал оттуда с невозмутимостью жителя песков на заваленный бумагами и посудой, когда-то идеально заправленный диван. Иногда в подобные моменты, в порыве отчаяния или даже злости начинаю подозревать, на самом деле гравитация зависит не только от отстояния тела от планеты, но и от состояния самой планеты. Имеется в виду, в моем случае, волнение моря. У меня возникают смутные подозрения, что во время сильной качки эта самая гравитация усиливается, то есть Земля, роль которой на судне играет палуба, притягивает к себе с гораздо большей силой, нежели раньше. Потому-то, во время шторма все предметы, до того надежно лежавшие на столе, всегда бессовестным образом оказываются на этой самой палубе, несмотря ни на какие бортики, крепления и прочие человеческие ухищрения. Нет. Умом то понимаю весь механизм действия так называемых сил инерции, но вот на простом, так сказать бытовом уровне, мне кажется, планета нам мстит за неугомонные попытки путешествовать по морю без ее одобрения. Не всегда, следует отдать должное ее справедливости, но, уж если матушка Земля разнервничается, пощады не жди!

Вздохнув в стиле «сам дурак», я принялся за уборку.

Глава 2

Третий день мы пробирались сквозь бушующий штормами Индийский океан. С момента выхода из последнего порта, ветер стихал лишь однажды, на полчаса и только для того, чтобы, разработав новую стратегию нападения, затем накинуться на нас с новой силой. Качало так, что телевизор в видеозале выпрыгнул из своего гнезда и, невзирая на крепления, грохнулся со своей высоты углом о палубу, мгновенно обретя вид груды запчастей. Теперь как минимум до прихода в порт нам предстояло смотреть лишь один фильм, «Про море» и то лишь на черно-белом экране. Голубого неба мы не видели ни разу. Все это время плотные слои стального цвета туч закрывали его, омрачая и без того нерадостную картину бушевания стихии. Они клубились вокруг нас, будто дьявольское воронье, слетевшееся на пиршество. То и дело нас заливали тропические дожди, и ветер бросал их хлесткие струи на всякого, кто осмелился выйти в то время на палубу, а постоянная изнуряющая качка делала свое грязное дело, изматывая бессонницей экипаж.

Для спящего на судне человека, как известно, существует лишь два вида качки: с бока на бок и с головы на ноги, в зависимости от расположения шконки (т.е. кровати). Предпочтительней в этом случае качка с головы на ноги, поскольку умелое подкладывание подушек под головную часть матраца и соответственно ножную, создает почти идеальные условия для высыпания, так как не позволяет во время неё ползать телу по простыне. В случае же когда шконка расположена вдоль судна, поспать вам удастся вряд ли. Представьте, что вас всю ночь будят, периодически переворачивая с бока на бок. И будят так, что не проснуться невозможно, а затем уже довольно сложно уснуть, по той же причине. Ухо расслабившегося человека, при этом, свободно елозит по подушке и издает монотонный скрип в такт покачиваниям, отвлекая его владельца от молитв прислать ему здоровый сон. Ляжешь на спину, раскинувшись навзничь, если позволяют размеры шконки, спать не даст другой скрип – расшатанных шурупов в переборках, или, к примеру, старого дивана. Устранишь эти неприятности, вдруг проснуться пустые плечики в рундуке и легким метрономатическим постукиванием поведут тебя прямо к той границе, за которой радостно улыбается сумасшествие. Можно добавить еще многое про летающие кресла, падающие настольные лампы и внезапно ожившие батарейки совместно с флаконом дезодоранта, во избежание падения, уложенные в ящики стола и теперь нудно бухающие там. Можно и это все устранить, можно, конечно, изготовить своеобразную люльку, по аналогии с предыдущим примером, подложив под бока что-то мягкое, например, спасательный жилет, но в конце всего, ликвидировав посторонние звуки и уже в полной тишине, случайно взглянув на часы, ты обнаруживаешь, что до вахты осталось два часа, а ты еще и не засыпал. Нелепая штука – качка…

За все время непогоды, Веру я видел лишь однажды, когда она выходила на шкафут, подышать свежим воздухом. Темные круги под глазами, бледное лицо выдавали её состояние. Она, как и все мучалась от дрянной погоды, не высыпаясь, но не подавала виду и приветливо улыбнулась мне, в ответ на мое «Здравствуйте!».

Случайная встреча с ней, своей неожиданностью буквально окрылила меня, расцветив радугой серое существование на скучном судне. Погода уже не казалась мне такой хмурой, как раньше и волны уже не были такими большими. Так себе, рябь в ложке. После этой встречи, в порыве щенячьего восторга, я готов был даже проиграть своему заклятому сопернику – второму механику, долгоиграющую партию в шахматы, хотя имел на две фигуры больше. Что там какая-то партия, когда я был просто счастлив! Весь день, после этой встречи, ходил будто после получки, улыбаясь как дебил и с энтузиазмом выполняя ту работу, которая у нормальных людей вызывала только отвращение. Что это со мной случилось? Влюбился, что ли? Да ещё в замужнюю женщину. И это в мои то года! Пороть меня некому, как говорил мой покойный дедушка! Царство ему небесное…

К вечеру четвертого дня ветер немного стих, будто устав, и природа явила нашим глазам великолепное голубое небо, просвечивающее сквозь разрывы в облаках и предзакатное солнце, освещающее сбоку еще клубящиеся черным, но уже не такие страшные тучи. Солнечные лучи, проникая на грешную воду, мягкими касаниями пытались сгладить еще бушующее море, успокоить пенящиеся волны и дать нам крохотную надежду, что с непогодой скоро будет покончено.

Вскоре небо над нами совсем расчистилось, тучи выстроились кольцом, окружая жаркий поток света, струящегося вниз. Ветер пропал совсем. Волны стали более пологими и длинными, приобретя размеренность зыби…

Вера стояла на юте, подняв лицо вверх, навстречу ярким солнечным лучам. Белая блузка и короткая белая юбка, соблазнительно облегающие то, что было под запретом для нас, привлекали внимание всех «случайных» прохожих. Они вились вокруг, как пчелы возле большого ароматного цветка, норовя подлететь поближе и хорошенько присмотреться. Пока еще никто не решился нарушить её одиночество, но во всех судовых службах подготовка к этому шла усиленная.

Вахтенный моторист поднимался на корму из недр машинного отделения уже четвертый раз, причем всегда находя для этого новую и еще более важную причину. Он уже вынес оттуда всю промасленную ветошь, ненароком прихватив и тючок ещё белой, нетронутой, долго запихивал её в бочки для мусора и с умным видом принялся передвигать их с места на место, своими действиями давая понять, что они явно не там стоят.

Он бы еще долго так маячил, пока не пришел боцман и не шугнул его из чужой епархии. Теперь уже Михалыч, найдя убедительную причину для нахождения здесь, непринужденно занял наблюдательную позицию. Он вдруг вспомнил, что есть важные дела в кормовом трюме и теперь усердно доставал оттуда швартовные концы и внимательно разглядывал их одним глазом. Наверное, готовился переделать на мочалки для экипажа.

Даже наш повар, не смотря на солидный возраст, трех внуков и одного правнука за плечами, самым бессовестным образом четыре раза выходил с камбуза, чтобы выбросить картофельный очистки за борт, а потом и вовсе вынес наружу табурет, сел и принялся – вот ведь наглость! – чистить овощи прямо на глазах у всего честного народа. И сколько боцман не хмурился и не бросал на поваренка красноречивые взгляды, Жора только сверкал золотыми зубами и добродушно улыбался. Найти сколь-нибудь существенную придирку к повару Михалыч не мог. Слишком зависимым от рук кулинара был весь наш экипаж.

У меня, имеющего некоторое количество свободного времени в перерыве между вахтами, уже утвердилась, за последние дни, привычка прогуливаться по одной из верхних палуб, а именно на той, что отмечена бассейном. Отсюда был хороший обзор, и я надеялся заметить появление девушки одним из первых.

Сцены из спектакля под названием «мы тут все очень работаем», наблюдал уже с некоторым опасением, боясь наглых конкурентов на свободные уши Верочки. Солнце пригревало и с минуту на минуту должны будут приползти погреться на солнце хищные монстры, с которыми мне будет не под силу справиться по причине субординации.

Вера, похоже совсем не замечала произведенного ею эффекта. Облокотившись о тамбучину (тамбучина – вход в помещение, находящееся ниже палубы – прим.) , она блаженствовала в счастливом неведении, если конечно это не было игрой. Пораскинув умом, таки решился. Мое появление среди резидентов было воспринято не совсем вежливо, почти безрадостно. Жора, слегка «промахнувшись», вылил мне на ботинки очередную порцию моечных вод, что-то прошипев про тунеядцев. Михалыч, в виду приятельских отношений, ограничился лишь товарищеским пинком, от которого я легко увернулся, заставляя его неуклюжее, разнеженное на боцманской работе тело неудачно развернуться, и он из-за инерции замаха улетел в трюм. За его здоровье я не волновался – внизу лежали те самые швартовные концы. Оттуда даже крика не последовало. Лишь только беспомощный приглушенный рокот, подобный тому, что издает якорь-цепь при отдаче. Будет знать, как рыть другому яму. Теперь, нейтрализовав на некоторое время оппонента, мне следовало развить наступление на обожаемый объект, и я на правах «старого» знакомого попытаться завести светскую беседу:

– «Глаз тайфуна».

– Ой! Как вы меня напугали…, – Она вздрогнула, отшатнулась от тамбучины и невольно оперлась на мою, вовремя подставленную руку, потом разглядела, с кем говорит, слепыми после солнца глазами и улыбнулась. – …Что вы сказали?

– Это временное затишье перед бурей. Скоро поменяется ветер и тогда…

– Да? Правда? Жаль…. А я только успокоилась, вышла вот воздухом подышать…. А надолго это? Я имею в виду, долго еще будет штормить?

– Точно нельзя сказать, но, думаю, пару-тройку дней еще придется потерпеть. Тяжело?

– Да нет, я бы так не сказала. Я вовсе и не рассчитывала, что здесь будут такие условия, как и на пассажирском лайнере. Понимаю…. – Она немного помолчала, глядя мне куда-то за правое плечо, улыбнулась, когда увидела, как боцман выкарабкивается из трюма, а потом неожиданно спросила. – А вы… давно здесь работаете, если не секрет?

– Ну, думаю, от вас этот секрет нет смысла скрывать, вы же не иностранная шпионка? Ну а если да, то я заранее согласен на вербовку. – Громким шепотом быстро закончил я, чуть наклонившись к её уху.

– Вы не ответили на мой вопрос, – Она отодвинулась, стараясь казаться серьезной, но в её прищуренных от яркого солнца глазах плавали непостижимо прекрасные смешинки.

– Ну, в моей биографии ничего интересного нет. На этом судне – второй контракт, да еще было два до него. А до этого… там вообще неинтересная история. Да и долго об этом рассказывать.

– А Вы… куда-то торопитесь… Сергей? – Она наблюдала за мной сквозь пушистые ресницы, не скрывая своей заинтересованности. И я, не зная, что тут можно ответить, лишь зачарованно смотрел на неё, в эти влекущие бездонные глаза, на её алые губы, будто созданные для горячих поцелуев и вскоре начал понимать, что ещё немного и утону в этих омутах, пропаду там бесследно, закрутят меня глубинные вихри её колдовских чар.

Как удержался, чтобы не заключить её в объятия, сам не знаю. Наверное, все же сказалось наличие опасных свидетелей, один из которых уже выбрался из трюма и глухо ворчал. Она, сама того не понимая, а, может быть и отдавая себе отчет, непостижимым образом притягивала к себе и мне стоило больших усилий сопротивляться этой сладкой муке.

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, может быть мои намерения, диктуемые ситуацией, видимо так и было. Но, она вдруг смутилась, опустила голову и забавно покраснела, тем самым став еще чуточку ближе. Я вдруг тоже почувствовал себя неловко, будто сделал что-то неприличное и решил придать ситуации легкую несерьезность. Схваченная с потолка, шутка получилась вовсе нелепая. Видать потолок был деревянный.

– Все мы здесь торопимся только в одно место!

– И, какое же, если не секрет?

– А такое, чтобы заработать денег побольше, да уйти на пенсию, и затем уже там, на берегу, устроится на работу – «сутки через трое» и ездить на рыбалку по выходным.

– И это все? А как же романтика? А вообще-то…, я извиняюсь за нетактичный вопрос. Сергей, Вы женаты?

– Увы! Не встретил такую, как Вы. – Я по-идиотски улыбнулся, внутри проклиная себя за такое свое поведение. Неизвестно, к чему может привести мой такой гусарский, а скорее – хамский напор. Вот отвернется сейчас, уйдет в свою каюту и все. Больше мне с ней даже поговорить не удастся.

– Неужели? – С сомнением в голосе, загадочно произнесла Вера, опять глядя мне прямо в глаза. И нравилось же ей меня смущать.

– А что в этом странного? Посудите сами. Если бы я встретил Вас раньше, стал бы разве церемонии разводить, ходить вокруг да около? Такой шанс выпадает раз в жизни. Я имею в виду Вас. Красивая, интеллигентная. Поклонники вокруг Вас лезгинку пляшут табунами… – Намекая на круживших рядом конкурентов, я заливался весенним соловьем, а она в это время очень серьезно, даже слишком серьезно смотрела на меня, глаза её что-то говорили мне, но убей бог, если я что-то из этого понял. Но, мне вдруг показалось…. Нет, не мог её раньше видеть, встречать. Это, конечно, факт. Но мне почудилось… пригрезилось внезапно, что когда-то давно, очень, очень давно, кажется еще в другой жизни, я ловил на себе такой взгляд голубых, как карельские озера, задумчивых глаз.

Мало-помалу тема разговора сама по себе развиваясь, заставляла меня стереть дурацкую улыбку с лица и становиться серьёзным. Я еще что-то там плел про судьбу, рок и прочие нелепые вещи, но она уже ничего не отвечала и, опустив взгляд, перестала даже изредка смотреть на меня. Она будто бы ждала от меня чего-то, какого-то признания, а тем временем просто молчала, будто бы тяготясь нашей такой странной беседой.

– Вера! Пардон, Вы еще здесь? – Слегка тронул её за локоть, обращая на себя её внимание.

– Да, да, конечно, – ответила она поспешно, – куда же я денусь… с подводной лодки.

– Я вам уже надоел, наверное. Вы уж извините за назойливость. – Видя, что попал впросак, собирался было уже отчаливать, как она вдруг произнесла слова, от которых у меня сжалось сердце, затуманилось сознание и я едва не упал, прямо там, где стоял.

– Жила была одна Сова

Жила она в избушке.

На голове её была

Трех перышек верхушка.

Я к ней пришел тогда,

Пришел послушать сказку…

И замолчала. Нет! Это невозможно! Эта ситуация просто не могла существовать, она была настолько нереальна и невероятна, что даже мечтать о нем было бы слишком жестоко! И, тем не менее, сам продолжил:

– …Но почему затем она,

нисколько не смущаясь,

призналась вдруг в любви

К нему, но не ко мне,

К тому, кто ближе и

Дороже всех, кроме неё?

Так звучали когда-то давно мои первые наивные и глупые детские стишки, не имеющие ни рифмы, ни особого смысла и сочиненные во время наших вылазок за арбузами на колхозную бахчу.

Мы – «совиная троица», это наш предводитель Олежка Шустов, комиссар – Верка Масленина и я – рядовой – Серега Николаев. И вот, спустя тысячелетия после того, как мы в последний раз провели заседания соввоенсовета, после чего, я уехал из Балашова, казалось бы, на одну зиму, а оказалось навсегда.

После уже, несколько лет спустя узнал, что Вера вскоре после окончания школы вышла замуж и уехала куда-то в Молдавию. А Олежка, наш командир и просто отличный друг, после выпуска из Рязанского десантного училища попал в Афганистан и пропал там без вести, а потом пришел закрытый гроб, и я был на его похоронах. После всех моих немыслимых и провалившихся попыток найти их обоих, после всего этого, я – тупой идиот, баран, шизофреник, распушив перья, кадрил свою лучшую детскую подругу, по правде, сказать, к которой был всегда неравнодушен, вернее мы с Олежкой оба были влюблены в неё той детской любовью, которая быстро загорается, но долго не гаснет.

– Это ты???

– ….

– Вера, господи, что же ты раньше то молчала? Ты ведь меня узнала! Давно?

– Как только ты сказал, что играешь в шахматы. И еще… ты все такой же наглый тип! – Она тихонько рассмеялась, глядя на меня.

Боже мой! Что со мной происходило в этот момент! Казалось бы, все в этом мире исчезло, растворилось в её смеющемся взгляде. Не было ни судна, ни людей на нем, ни возрождающейся опять дрянной погоды. Мы вновь стояли с ней вдвоем в нашем «совином гнезде» – так мы называли деревянную площадку-навес, построенного совиной троицей на ветвях громадного одинокого дуба далеко в колхозных полях. Он играл роль нашей штаб-квартиры и тайного убежища на случай, если родители будут искать.

Как? Каким образом? Почему именно сейчас, после стольких лет неведения, неизвестности, судьба свела нас месте? Что должно было следовать за такой встречей? Любил ли её так же, как тогда, когда мы в последний раз прощались перед моим роковым отъездом? Нам было грустно, ведь мы думали, что не увидимся до следующего лета. А я, к тому же еще и ревновал её немного, совсем чуть-чуть к своему лучшему другу – Олежке, который еще на неделю задерживался в Балашове, рядом с ней. Помнил ли о ней все эти двадцать с лишним лет?

Как я мог забыть её, этот взгляд, которым она пресекала наши с Олегом попытки выяснить, кто же из нас ей больше нравится? И вот сейчас, видя перед собой эту красивую, стройную женщину, такую близкую и необъяснимо далекую, бывшую когда-то давным-давно ещё угловатой, похожей больше на мальчишку из-за постоянно сбитых коленок и синяков, я понимал, чувствовал Это.

Откуда-то из груди, из-под сердца, затаенное, забытое, затурканное многими годами, запечатанное силой воли, обстоятельствами времени и событиями, случившимися помимо моего желания, спрятанное от любопытных глаз, от человеческой грязи и от самого себя, такого непостоянного в жизни, выходило чистое и светлое чувство.

Любил ли я её когда-нибудь? Лучше бы меня спросили, любил ли ещё кого-нибудь, кроме неё! Никогда в своей непутевой жизни я не давал себе отчета, почему не женюсь. Конечно, женщины у меня были. И хотя и не был красавцем, но недостатка во внимании со стороны прекрасной половины человечества не испытывал. Тем удивительнее казалось то постоянство, с которым расставался со всеми своими увлечениями. Ни тени сожаления. Я будто искал чего-то. Только теперь осознал то, что сердце понимало всегда.

Вера вышла замуж и уехала. Не имея на неё никаких прав и не надеясь на то, что она когда-нибудь будет со мной, я всю свою жизнь искал её. Такую, как она.

Говорят, согласно Корана, на Земле у каждого человека есть тридцать девять близнецов, по характеру и по внешности похожих друг на друга. Наверное, сам того не осознавая, пытался найти кого-нибудь из её тридцати девяти копий, перебирая как пчела различные цветы, созданные природой, и не нашел, пока, наконец, не встретился с оригиналом.

Вдруг стало страшно. Я осознал отчетливо и ясно, что если опять её потеряю, то жить больше не смогу. Так жить. Весь смысл прежней жизни будет безвозвратно утерян вместе с ней.

Но, как мне это сказать? Как объяснить ей, замужней женщине, несомненно любящей своего мужа, все то, что я чувствовал в тот момент, да и вообще всю свою жизнь. Как передать словами то, что всколыхнулось сейчас внутри меня? Нужно ли ей это? Я очень сильно в том сомневался. Да и стоит ли нарушать едва сформировавшуюся между нами тонкую нить узнавания? Не сломаю ли наладившийся между нами хрупкий контакт своими грубыми признаниями, не спугну ли эту смеющуюся лань, доверчиво допустившую к себе, несомненно далекого ей человека.