Приз

Владимир Охримец

Приз

Глава 1

Эти события начались совершенно неожиданно. Хотя, по большому счету, все произошло, как обычно и случается. Это у меня в порядке вещей. Если жду чего-то очень сильно, надеюсь на то, что оно случится, планы строю наполеоновские, быть может даже барыши подсчитываю (чем черт не шутит, пока Лорд спит) – оно, событие долгожданное, свободно мимо проследует. Вот ведь, пакость какая. В подтверждение закона о бутерброде, наверное. Ну, а если живу себе потихоньку, не обращая внимание на разные там отвлекающие моменты, не надеюсь на что-либо, даже на короткие юбки не заглядываюсь (чего я там не видел?), тогда вот оно, пожалуйста, как татарин в гости – событие. Да такое, что может всю жизнь перевернуть. Если конечно я этого очень захочу.

То, о чем поведу сейчас речь, тоже меня заранее не предупреждало. Оно тайком пробралось в мою жизнь и уже изнутри коварно поставило пред выбором – либо принять все как есть, либо… добровольцев – полный двор.

Ну и что вы думаете? Пришлось заткнуться, конечно. Но я не очень-то старался и противоречить судьбе. Бывает же, случается иногда, что тот самый татарин оказывается не кем иным, как давным-давно ожидаемым гостем, чуть ли не родственником. Хотя… и родственники опять же бывают разные. Ну, вот вы сами и посудите.

Стою, значит, на вахте – этакий матрос-переросток. Не в том смысле, что очень уж высокий. Нет, конечно. Во мне этого самого росту совсем немного до 1,80 м не хватает (каких-то 10 см). Просто, если честно, староват я уже стал для нынешней работы. Трудновато как-то почти в сорок лет быть у молоденьких штурманов на побегушках. Морально трудно. Однако обиды ни на кого не держу. Что было, то было – сам во всем виноват.

Когда-то давно, еще в прошлом веке, дернул меня какой-то черт написать разгромную, как тогда по молодости и наивности казалось, статью на начальника моего пароходства. По характеру-то я человек – страсть какой увлекающийся. Решил всю правду-матку выложить. И ни куда-нибудь, а сразу в прессу. Демократия ведь!

Ну, так меня за эту гласность из вторых штурманов и прогнали в матросы. Нашли за что. Спасибо хоть не уволили совсем, сказались прежние заслуги. Но я потом и сам ушел из пароходства. Не было моченьки смотреть, как мои однокашники мной же и командуют, да еще норовят пожалеть и посоветовать в суд обратиться. Знаю уж эти суды. Судьи-то с нашими генералами в одной сауне парятся. Уж как-нибудь договорятся съесть меня вместе с остатками своей совести. Что-то я отвлекся как-то…

Так вот о вахте. Дело было в одной из стран Восточной Африки. Уж не взыщите, но за давностью лет, запамятовал – в какой. Помню только, что в центральной части континента, значит. Да это и не так уж важно, собственно говоря.

Наш «сладкий» пароход уже три дня «заканчивал» погрузку сахара-сырца в свое железное нутро. В первые дни погрузки сюрвейера ещё клятвенно обещали, что с окончанием они уложатся в срок. Срок подходил конечно в свое время, но тут ломался кран или все грузовики вдруг куда-то исчезали. Ну не судьба! Что тут поделаешь? И срок переносили.

Вчера окончание отложили как бы до сегодняшнего вечера, но вдруг, очень некстати забастовали грузчики. Они, то ли требовали уменьшить рабочий день с четырнадцати часов до тринадцати, то ли хотели получить часть зарплату деньгами, а не сахаром.

Точно этого не знаю. Страна, все-таки, африканская. Менталитет местный мне еще предстояло узнать полностью, где-то в третьей реинкарнации, возможно. Да, в общем-то и неинтересно это было знать в тот момент. Мое дело маленькое. Стой да смотри, чтобы чернокожие «карифаны» и «таварышчи» на судно не прошмыгнули, да не умыкнули что-нибудь себе на долгую и добрую африканскую память. Едва услышу шлепанье босых пяток по трапу – тут же на площадку выскакиваю и аки цербер морской, только что не лаю. Хотя, наверное, все же лаю, ибо в гневе страшно путаю английские слова с русскими, которым меня научили родители, немецкими, которые мне «вдолбили» в школе и тюркскими, которые преподают на улице.

Иначе ведь нельзя! Тот, кто знает, что такое Африка – поймет. Бедные голодные негры будут плакаться, что хотят найти работу, хоть какую, лишь бы быть при деле и почти не важно, сколько будут за неё платить. Но не дай бог какому-нибудь сердобольному стармеху или старпому поверить настойчивым уговорам «пролетарьята». «Отработав» положенный срок, они почувствуют у себя за спиной всю мощь закона о найме, имеющего хождение в местной стране, знанием которого не могут похвастаться наивные трудодатели. И бывшие просители, теперь уже ставшие хозяевами положения, расправят плечи и стребуют с тех, с кого надо, оплату в несколько раз большую положенного. Ну, а про всю их работу нужно вообще говорить отдельно. За ними там придется затем все тщательно переделывать, отмывать, отскабливать или наоборот, замазывать, закрашивать и ломать, в зависимости от рода той злополучной работы.

Любой «морской», как нас называют на берегу, знает, что всю грязную работу на судне делают матросы и мотористы. И переделывать за наемной рабочей силой придется тоже нам.

Неудивительно, что конкретно и лично я, Сергей Николаев, тридцати с чем-то летний холостяк, кровно заинтересован в отсутствии на судне даже следов от черных друзей. И совсем даже не потому, что я расист. Мне очень даже нравилась в свое время такая красивая негритянка – Анжела Дэвис. У неё ещё смешные кудряшки были на голове. Помните? Будучи совсем маленьким, я её всегда путал с дяденькой, пока наконец соседские мальчики мне не объяснили – в чем между ними разница.

И еще я очень даже понимаю, что толкает местных жителей на поиски работы и обман таких случайных в Африке людей, как простые моряки. Это голод и безработица. Не обманет он другого, и семья, ютящаяся в глиняной хибаре без окон и дверей, умрет с голоду. Не найдет работу – можно считать, что он никчемный человек. Судить этих людей следовало не мне, конечно. Это правда. Но, по вполне понятным причинам, быть в роли обманутого в этой схеме вовсе не хотелось.

Но это, собственно все и не важно, поскольку и так понятно, что я всех негров очень люблю и всячески их обожаю, но только немного подальше, на очень безопасном от меня расстоянии, пожалуйста. Так далеко, чтобы их ненароком не возненавидеть. И миссия моя, как вахтенного матроса, мне вполне подходит – не пущать! Потому как, если уж они просочатся, словно песок между пальцев, мимо тебя на палубу – их оттуда не выкуришь. Так и будут на коленях валяться, целовать пыль, то бишь прах, у твоих ног. Ну, не бить же их… Тогда приходится объявлять аврал и чуть ли не всем экипажем выносить их под белы… тьфу ты Господи, черны, конечно же, рученьки на трап и, сопровождая их, того же цвета задницы хорошим морским пинком, желать им счастливого пути.

И потому, когда на этот раз раздался мерный скрип алюминиевых ступеней под чьими-то ногами, я был полностью готов, надеясь выскочить в самый последний момент и обратить злопыхателей в бегство. Есть у меня, понимаете, такая детская черта – пугать людей. И я уже было занес ногу на траповую площадку, как вдруг услышал голос…

Поверьте, я пожил на белом свете немало дней, слышал множество всяких голосов. Розенбаума, Пришез Уилсон как-то вживую слушал. Так что само по себе это для меня и не событие. Подумаешь, голос. Ну, голос. Ну и что, казалось бы, с того? Не глас же свыше. Вот это был бы сюрприз! А так…

Но это был, товарищи, не просто голос.

Здесь, в самом центре знойной, душной Африки, где оранжевые пятки черных братьев приносят тебе лишь одни проблемы в виде своих обладателей, где кроме скрипучих заискиваний попрошаек, ты встречаешь только исковерканную смесь Патрисолумумбовского акцента и отдельных, неумирающих слов из тюркского языка, здесь услышать родную чистую, плавную и текучую русскую речь, да еще произнесенную нежнейшим женским, не побоюсь этого слова – ангельским голоском, было настолько невероятным событием, настолько неожиданным и даже страшным, что может показаться неправдой.

И это событие случилось! А еще говорят, чудес не бывает…

Картина Соловьева «Приплыли» отдыхает. Полнейшее смятение чувств и суета мыслей в обезумевшей вдруг голове заставили мои руки скоренько-скоренько разгладить вечно нечёсаные волосы, провести ладонью по давно небритым щекам (будто бы они от этого станут глаже!) и дрожащими движениями пытаться расправить мятый рабочий комбез. Тщетно.

Подозревая, какое впечатление произведет на неожиданную гостью первый же русский моряк, так сказать полпред России, встретившийся ей на пороге пусть и подфлажного, но все же родного парохода, я со страш-шным любопытством ожидал её прибытия.

Нимфа! Царица морская! Голубоглазая наяда, появившаяся вдруг на трапе предо мной, даже со скидкой на долгое обхождение без женского пола, была самой красивой женщиной, когда-либо виденной мною. Легким движением руки, приковавшим мое внимание навечно, она изящно сняла темный платок, по причине строгих мусульманских законов страны надетый в это душный вечер, тем самым распушив прекрасные каштановые волосы. Освободившись от оков, они упали ей на плечи тяжелыми водопадами и долго еще колыхались там, не отпуская мой взгляд. Заметив столбняк первого, встреченного на судне полпреда, королева моих снов слегка улыбнулась и негромко поздоровалась.

– Гм! Нельзя ли пригласить вахтенного помощника? – Вдруг раздался грубый голос откуда-то издали, из-за неё, из другого измерения, небрежно вернув меня с небес в реальность.

Конечно же, она была не одна. Какой-то кучерявый хмырь, смахивающий на цыгана и, судя по поведению, имеющий на нее определенные права, недружелюбно наблюдал за моей реакцией и всем своим видом давал понять, что пора наконец кончать пялиться на его спутницу и заняться прямыми своими обязанностями.

Насладившись в полной мере такой его реакцией, я с сожалением оторвал взгляд от чужой собственности и вызвал по рации того, кого он требовал. Пока мы молча ожидали появления старпома, она заинтересованно осматривала шкафут (шкафут – коридор между надстройкой и внешним бортом судна – прим.) , где мы стояли, я смотрел на неё, а «цыган» на меня. Причем с его лица не сходило свирепое выражение, будто бы я все это время стоял исключительно у него на ноге и не желал с неё сходить.

Не прошло и пятнадцати минут, как чиф прибыл, протирая заспанные глаза и вероятнее всего предвкушая, какой разнос он мне сейчас устроит. Я специально не предупредил его о посетителях, о том, кто именно его ожидает, (пусть тоже побудет в моей шкуре). И теперь с удовольствием созерцал, как он застыл, насмерть пораженный увиденным. Неземное давление красоты буквально втоптало его в бугристую палубу судна. Но вот он очнулся, засуетился, бросая на меня гневные взгляды, что-то залепетал в свое оправдание, несколько раз поправил несуществующий галстук и тщетно попытался разгладить мятую ото сна физиономию. Мы втроем долго и молча следили за этими непонятными телодвижениями, пока он не понял, что нужно спасать положение и, показав мне за спиной огромный кулак, не увел прибывших в надстройку.

Проходя мимо меня, незнакомка немного склонила вбок голову и едва слышно произнесла: «Спасибо!» И это короткое слово, услышанное от незнакомого человека, стало самым желанным, за весь длинный рабочий день и даже нейтрализовало на какое-то время кислую физиономию её спутника. А он, ее спутник, совсем ничего не сказал на прощание, неблагодарный…

Они ушли.

Тонкий, чуть сладковатый запах духов, небрежно ею забытый, продолжал висеть в воздухе, наполняя его интересом к жизни, а жизнь интересом к прекрасной незнакомке. Я бы, наверное, долго ещё вдыхал эти сказочные ароматы, пока не впитал все до последней молекулы, если бы не пришла наша рабочая бригада во главе с боцманом и не заполнила весь шкафут совсем другими флюидами, самыми приятными из которых был аромат яловой кожи их ботинок, которые даже судовые крысы стеснялись жевать.

Грубо прервав мои грезы, эта гоп-компания попыталась вытянуть у меня подробности появления на судне женского пола. Как и откуда они узнали про прибытие гостей, неизвестно. Но, чего уж они только не сулили мне, умоляя раскрыть неожиданную тайну. Один даже предложил мешок сахару. Его я почти не заметил, обдумывая другие, более выгодные предложения. И лишь в обмен на две банки пива в ближайшие выходные позволил себе разговориться и сообщил, что и сам ничего не знаю, с гостями не общался, но, пиво, тем не менее, как и было оговорено в соглашении, возьму.

Слово не воробей, пришлось им согласиться, что пиво мне действительно причитается (за язык же их никто не тянул), но от тумаков меня спасла только моя седая голова, солидный возраст, да хорошие отношения с боцманом – моим давним приятелем.

Вахта уже близилась к завершению. Я несколько расслабился, предвкушая скорый ужин, горячий душ и чашечку теплого травяного отвара, которым снабдила меня одна знакомая бабуся – фанат здорового образа жизни. Прогуливаясь туда-сюда по палубе и вдыхая свежий запах браги, несущийся со стороны сахарных складов, едва не споткнулся от неожиданности, когда онемевшая, после прибытия гостей, рация вдруг заговорила голосом старпома:

– Сергей, ты на связи?

– Здеся я.

– Зайди к капитану. Срочно!

– А трап на кого оставлю? Я только отойду, тут же негры повалят. Внизу стоят уже, объедков с камбуза дожидаются.

– Да иди, иди, я сейчас спущусь. Все. Конец связи.

Я все-таки дождался старпома, на всякий случай, и только тогда пошел к Семенычу. К Владиславу Семеновичу, если быть совсем точным. Так у нас капитана звали. Перед уходом, правда, попытал чифа, чего это я мастеру понадобился, да еще в конце вахты.

Но тот и сам ничего такого не знал.

Уже подходя к каюте капитана, я почувствовал знакомый запах её духов, и внутри меня вдруг все задрожало от волнения. Вспомнился ее взгляд, показавшийся мне тогда таинственным, и сердце, громко стуча в грудную клетку, тут же попыталось выскочить из тесного помещения, чтобы, убежав в дальнюю каюту, заколоченную для лучшей сохранности, спрятаться там под шконку (шконка – кровать на судне – прим.), в самый темный и загаженный крысами угол.

Опять, как всегда некстати, обратил внимание на свой непрезентабельный внешний вид, на нечищеную рабочую обувь, извазюканную всеми цветами краски, старый комбинезон с одним надорванным карманом и со вторым, сильно дырявым. Красавец, да и только! Но отступать было поздно – мастер долго ждать не любил. Набрав побольше воздуха в легкие, чтобы утихомирить таким образом страшную дрожь в теле, я вошел внутрь.

Действующие лица, присутствующие на приеме, все как один повернули в мою сторону головы и, судя по выражению их лиц, испытали в этот момент совершенно разные чувства. Первым в поле моего зрения попал «Цыган». Он при этом скривился, словно от зубной боли, демонстрируя своё разочарование моим появлением. На его губах будто бы повис окаменевший вопрос – «Опять этот?»

Мгновение спустя, я перевел взгляд на нее. На лице прекрасной незнакомки разные эмоции, мимолетно сменяясь, оставляли свои следы: от легкой заинтересованности в первый момент, до недоумения впоследствии, когда, очевидно, она рассмотрела на свету мою обувь, одежду, да и… что греха таить – самого хозяина. Хотя, вполне возможно, мне все это и показалось. Надеюсь, что так.

По лицу же капитана читалось только одна фраза: Где ты на… шляешься? Ее я увидел и распознал быстро. А, распознав, сразу бросился в атаку, почти крича:

– Старпом задержал, все давал инструкции, как себя вести при даме, и что можно говорить…

– Ты мне зубы не заговаривай, – вроде бы в шутку, но вполне серьезно прогремел мастер (мастер – альтернативное название капитана на судне – прим.) , – …иди-ка лучше переодевайся, да перекуси что-нибудь на скорую руку. Надо будет тебе сходить с Верой Петровной и ее мужем на соседний танкер. Она пойдет с нами в рейс. А ты поможешь перенести её багаж…

– …Да не стоит беспокоиться, Владислав Семенович, – неожиданно «встал на дыбы» «цыган», – мы и сами справимся…

– Нет уж, гости дорогие, теперь я за вас отвечаю. Хоть вы и добрались до нас благополучно, обратно вам предстоит идти с поклажей, а в этих местах с вещами лучше по одному не ходить. Вашу супругу, не в обиду ей, я в расчет не принимаю. Если встанет вопрос о потасовке, женщина здесь будет скорее обузой, чем помощником. Хоть порт и охраняется, бандитов все же хватает. Так что не перечьте. Я сказал!

Эх! Нравится мне наш капитан! Сказал, как в челюсть засветил!

– К тому же, – он продолжил, – Сергей Иванович у нас мастер спорта, да и по-местному уже сносно разговаривает. Два защитника лучше, чем один. Я не прав?

К слову сказать, по-местному я знал только пару фраз типа «пошел вон» и «еда подожди», но мастером спорта по шахматам был самым настоящим, можно сказать, матерым, еще совдеповской закалки.

Неизвестно, долго ли продолжалась бы эта игра под названием «забей Сережку в чужие ворота», но тут раздался звук райской музыки, запели сирены, заиграли свирели – это заговорила Верочка.

– Хорошо, Владислав Семенович, пусть ваш человек нам поможет, если он не против, конечно? – полувопросительно закончила она, кокетливо поправляя безукоризненные волосы и подняв на меня свои прекрасные очи.

А я, конечно же, был не против. Неужели не понятно? Вот «цыган», тот сразу все просек и теперь, когда его жена за меня заступилась, еще больше померк.

– Ну, так я пойду? – нерешительно затоптался я у порога.

– Давай, одна нога здесь, другая… – Но я уже убегал, на ходу крикнув в закрывающуюся дверь.

– Я мигом…

Последним, на кого я бросил свой взгляд, была, конечно же, она. Не покажусь себе самоуверенным, если скажу, что она мне улыбнулась. Точно улыбнулась! В этом нет никаких сомнений. По крайней мере, на тот момент у меня была полная уверенность!

Торопясь поскорей вернуться, я смог только ополоснуться под душем, да причесаться, дрожащими от волнения руками. Есть не стал – все равно в меня ничего не полезло бы на пике такого возбуждения, да и времени на душ у меня ушло слишком много, поскольку приходилось постоянно ловить выскальзывающее из рук мыло.

Зато в конце сборов, готовясь к встрече, надел самый чистый свой комбинезон, пожалев, что с ним почему-то не носят галстуки. Но и без галстука я выглядел теперь намного лучше. Просто мачо, а не матрос.

Хотел также сделать что-нибудь с обувью. Рабочие ботинки у меня были одни, и чем их отчищать от краски, проще было покрасить полностью, в какой-нибудь один цвет, но на выбор цвета и покраску уже не было времени, посему обулся в черные парадные туфли на высоком каблуке. Под комбинезоном они были почти не видны, а если кто и заметил бы, наверняка подумал обо мне что-то лестное, типа – какой культурный матрос – на работу как на праздник! Или что-то в этом роде.

Итак, через пятнадцать минут мы уже спускались по трапу.

Там нас провожал весь экипаж…

На воздух срочно вышли все. Даже «приболевший» вчера вайпер (вайпер – моторист второго класса – прим.) , невзирая на «сильные головные боли», почтил нас своим присутствием. Каким образом информация распространилась по судну – для меня опять осталось загадкой. Короче говоря, получился сплошной шершеляфам.

Причем, за все время торжественного выхода раздался лишь один звук, и то на вдохе. Точнее на вздохе. И это бы вздох восхищения…

Мне доподлинно известно, что такое проявление чувств не полностью относилось ко мне и моему чистому комбезу, туфлям. Как признался позже Игорь, мой сосед и друг, по крайней мере в тот момент, он на меня вовсе не смотрел. Могу простить его и вполне понимаю, потому что в свое время вел себя аналогично и даже не сразу заметил мужа Верочки, хотя он и не самой маленькой комплекции. Я бы его тогда и вовсе не увидел, не приложи он столько усилий для своего обнаружения…

Уже стемнело. Как всегда, в этих местах вечером, поднялся ветер. Он носился по опустевшему порту, поднимая клубы пыли, закручивая в воронки пластиковые пакеты, обрывки газет с фотографиями черного Президента, завывал, запутавшись в многочисленных портовых конструкциях, пыльным вихрем проносился между ветхими помещениями складов, пугая притаившиеся там сумеречные тени и ночных воришек. Резко похолодало и мне пришлось вскорости пожалеть, что второпях не взял ничего теплого из одежды. Ночь обещала быть довольно неуютной, и я поблагодарил судьбу, что моя следующая вахта начнется лишь через семь часов. Может, к тому времени утихнет…

Спутники, не обращая пока на меня особого внимания, ушли вперед, я специально их пропустил, слегка замедлив ход, и теперь они разговаривали там на повышенных тонах, выясняя семейные отношения. Мне оставалось только плестись следом, не делая особых попыток что-либо услышать. И так было ясно, о чем идет речь. Он, как и всякий ревнивец, сейчас пытается пропесочить свою красавицу-жену за столь, как ему кажется, легкомысленное её поведение, но будучи несомненно у неё под каблуком, только месит воду в ступе.

Вскоре они замолчали и, очевидно по её инициативе, остановились, поджидая меня. Дальше пошли вместе. Наши шаги, отражаясь дробным эхом от стен портовых сооружений и смешиваясь с завываниями ветра, возвращались к нам в виде мелодии, подобной той, что звучит в кинофильме об улице вязов, и некуда было от неё деваться…

Мы так бы и шли, молча, под траурную музыку природы, если бы «цыган» не нарушил эту упоительную песню и не попытался поточить об меня свой язык.

– А расскажите-ка нам любезный Сергей Иванович, в каких видах спорта вы изволите быть мастером? – спросил он со всей иронией, на которую только был способен его, воспаленный от ревности, головной мозг.

– А по шахматам, разлюбезнейший, Незнаюкаквасзвать! – В тон ему ответил я.

– А вам и ни к чему со мной знакомиться. Я не собираюсь так долго поддерживать отношения с вами, чтобы вы успели запомнить мое имя.

– Очень, очень этому рад, – парировал я, надеясь, что на этом и закончится. Однако он не унимался.

– Ну и каким же образом ваше высокое звание защитит нас от посягательства местных бандитов? – С гнусной ухмылкой продолжил зануда. – Вы, извиняюсь, доску шахматную с собой прихватили, чтобы обороняться? Да нет, что-то не…

– Коля перестань! – Вера резко одернула его и, качнув головой, выпалила, – Что вы как дети маленькие?

– Вы меня извините, Вера, можно я так вас называть буду? Я хотел бы ответить, раз вопрос был задан. Николай, я, конечно, мастер спорта по шахматам, но, если нужно будет, лицо смогу начистить вполне профессионально.

– Это что? Угроза?

– Да замолчите вы, оба! А вы, Сергей, тоже хорош. Не видите, в каком состоянии мой муж…

– Да я-то тут при чем…

– …Все! Пожалуйста, – почти взмолилась она, – давайте дойдем молча. Ладно?

Мне оставалось лишь повиноваться, но одна новость, о которой невольно проговорился «цыган», вместе с информацией, полученной ранее от капитана, заставила затрепетать мое сердце от радости и лучше понять, с чего он такой агрессивный и ревнивый. Вообще-то это ничего пока еще не значило, кроме того, что я с ним скоро распрощаюсь и больше вряд ли когда-нибудь увижу. Ну, а там…, можно строить всякие разные предположения, мечтать, в своем обыкновении, надеяться. Почему нет? Посмотрим, посмотрим.

Вскоре пришли на место. Их судном оказался небольшой, «полутораведерный» танкер, перевозящий патоку. Сейчас они, как раз грузились ею. Супруги ушли собирать вещи, а я остался на трапе, решив пока суть, да дело, поболтать с матросом-филлипинцем, попрактиковаться в английском…

Вопреки обещанию обернуться быстро, они отсутствовали больше часа. И когда, наконец, дверь открылась, выпуская нагруженного сумками «цыгана», я даже обрадовался ему. Уж очень неуютно было стоять на продуваемом всеми ветрами шкафуте.

Наверное, радость как-то обозначилась на моем посиневшем от холода носу, потому что он, неверно её истолковав, обреченно вдруг поник, посерел, спал с лица и вообще, по-моему, немного огорчился. Так уж у нас с ним повелось с первого момента знакомства – ему хорошо, мне неуютно, мне хорошо, ему совсем плохо. Вот и теперь подумал, наверное, что я над ним насмехаюсь.

Есть у ревнивцев такой бзик, своеобразная схема ревности. И для её утверждения они периодически должны проецировать на неё поведение других людей, их окружающих. Если действия исследуемого, читай преследуемого, субъекта укладывается в эту самую схему, тогда они ею вооружаются, укрепляют ее, подтверждая свою правоту. Ну, а если же нет, если их теория не совпадает с действительностью, просто игнорируют очевидное, как ненужную информацию. Моя дурацкая улыбка, скорее всего, была им ожидаема, хоть и трактовалась совершенно неправильно. Ну, а я не стал его в этом разубеждать. Из садистских побуждений, конечно же. Пусть Коля помучается…