Ноль в графе

Маршрут проложили по узкому хребту - метров двадцать в ширину, а по бокам обрывались склоны, заросшие глухими джунглями. Под ногами вилась старая вьетнамская тропа. Идти по ней - всё равно что пробираться по чужому дому, где хозяин знает каждый угол, а пришелец постоянно спотыкается. Дорога петляла между валунами и поваленными стволами. На каждом повороте дозорные замирали. В зарослях взгляд бесполезен, надеяться приходилось только на слух. Птичий гомон служил главным ориентиром: если птицы резко умолкали, значит, впереди кто-то притаился. Они всегда замечали чужаков первыми.

Дэниелс держался в середине колонны. Повесил M16 стволом вниз, проверил предохранитель. Лямки тяжелого рюкзака намертво въелись в плечи сквозь пропотевшую форму. Ткань липла к телу, но к этой сырости все давно привыкли. Привычным стало вообще всё: удушливый зной, стопроцентная влажность, неподъемный груз и глухой страх. Сами понятия смешались и обесценились. Словно старая монета, которую слишком долго терли в кармане: рельеф стерся, остался лишь гладкий, ничего не значащий кружок металла.

Через час колонна уперлась в ручей. Вода по колено, мутная взвесь, скользкие камни под ногами - здесь все потоки выглядели одинаково. Переправились. На том берегу капрал Райт вскинул вверх кулак. Сигнал «стоп». Отряд послушно замер. Дэниелс на автомате опустился на одно колено и принялся всматриваться в заросли. Вокруг пестрила зелень, качались листья, ползли тени. Никакого движения. Райт застыл с поднятой рукой. Секунды тянулись впустую. Время просто шло сквозь людей, не оставляя следа, как вода сквозь ячеистую сетку.

Райт опустил руку и шагнул вперед. Колонна двинулась следом. Никто не стал расспрашивать дозорного. Возможно, ему просто почудилось. Какая-нибудь ветка качнулась от ветра, или птица на мгновение прервала свой крик. В этих лесах об опасности предупреждали не звуки, а внезапная тишина. Новички пытались разгадать эти знаки разумом, но логика здесь не работала. Тут требовалось чутье, которое притуплялось от усталости и обычно приходило слишком поздно.

К деревне Зо Ля вышли в десять сорок.

Под деревней подразумевалось несколько построек. Бамбук, солома, пальмовые листья. Из листьев дегары плели плотные маты для крыш, из расщепленных стволов собирали стены и настилали полы. Хижины стояли на сваях ради защиты от змей и наводнений. Так здесь строили веками, но сейчас эти постройки превратились в ориентир для стрельбы.

Вокруг не было ни души. Дэниелс заметил это первым, поскольку привык смотреть под ноги, а не на кроны деревьев. Всю землю у домов плотно утоптали. Вперемешку шли отпечатки сандалий из автомобильных шин, следы маленьких босых ног и тяжелых армейских ботинок американского образца. Значит, недавно тут проходили свои - возможно, разведка или патруль из роты «Браво», работавшей в этом секторе неделю назад. Следы пересекались и перекрывали друг друга, превратившись в нечитаемую мешанину.

Брюстер скомандовал начать проверку. Два отделения растянулись в цепь с интервалом в десять метров и двинулись через поселение с юга на север. Дэниелс шел со своей M16 наготове: переключатель на режиме «F», палец лежит на предохранительной скобе. Инструкторы вдалбливали жестко - переносить палец на сам спуск можно только при виде противника. Вокруг высились лишь пустые стены, где могла скрываться засада.

Внутри первой хижины стояли полумрак и прохлада. Дэниелс уловил непривычный запах, в котором отсутствовали привычные приметы войны: ни гнили, ни порохового дыма. Пахло мирным бытом - посудой, одеждой и пучками сохнущей под потолком травы. На бамбуковом полу лежали плетеные циновки, а у стены стоял глиняный горшок с остатками покрытого черной плесенью риса. Жильцов не было.

В следующем доме картина повторилась: те же циновки, утварь и запасы зерна. Выделялась лишь одна деталь - на стене в грубой рамке висел снимок. Маленькая, помятая черно-белая фотография старого монтаньяра с иссушенным, как кора дерева, лицом. Старик позировал на фоне точно такой же хижины.

В третьем доме Дэниелс резко замер. Мышцы сработали быстрее разума, тело среагировало на инстинктах и наотрез отказалось делать следующий шаг.

На циновке лежала мертвая девочка лет пяти или шести. Черные спутавшиеся волосы, самодельное белое платье с красной вышивкой. Ткань на животе пропиталась кровью, которая уже успела потемнеть и подсохнуть на воздухе.

Входное отверстие выглядело совсем небольшим, размером с крупный гвоздь. Однако пуля прошла навылет, и нанесенных ею внутренних разрывов хватило, чтобы мгновенно оборвать жизнь. В помещении стояла абсолютная тишина.

Дэниелс вышел наружу. Ноги подкосились, и он сполз по бамбуковой стене на землю. Его придавило. Навалилась осязаемая, чудовищная тяжесть от увиденного внутри. Земное притяжение словно выросло вдвое: тело обмякло, придавило к грязи, и встать не получалось. Автомат лежал рядом в пыли. Пальцы онемели.

Санчес отыскал его спустя пару минут. Опустился рядом. Долго молчал, глядя перед собой, потом глухо выдавил:

- Там еще есть.

Дэниелс повернул к нему голову. Санчес на него не смотрел - уставился мертвым взглядом в стену джунглей. Мышцы на его лице обмякли, черты как-то дико поплыли, будто под кожей лопнули жилы и лицо держало форму только по старой привычке.

- Сколько?

- Шесть. По разным хижинам раскиданы. Двое взрослых, четверо мелких. Женщина, двое мужиков, три девочки и пацан. Младшему от силы года три.

Дэниелс промолчал. Санчес отчитывался ровно, выдавая сухие цифры, словно диктовал координаты на карте. Шестеро. Четверо детей. Три года. Голова фиксировала эти данные, но уложить их внутри, свыкнуться с ними было невозможно.

- Кто работал?

Санчес долго возил ладонью по колену. Наконец процедил:

- Черт его знает. На куски порвало. Но гильзы валяются пять-пять-шесть. Наши стреляли.

Калибр пять пятьдесят шесть. Стандарт для M16. Свои. Пули, прилетевшие из штатных американских стволов, которые держали американские парни на этой американской войне.

Дэниелс поднялся. Дошел до четвертого дома и шагнул за порог. У стены ничком лежал пожилой монтаньяр. Прямо между лопаток темнела аккуратная круглая отметина. Выходного отверстия видно не было, а переворачивать труп Дэниелс не стал. И так ясно. Очередь догнала старика прямо на полу, он даже не пытался бежать.

В пятом доме лежала женщина. Совсем молодая, лет двадцати пяти. Она свернулась калачиком у потухшего очага, поджав ноги, и если бы не натекшая лужа, казалось бы, что она просто прилегла отдохнуть. Рядом лежал мальчик лет трех в такой же белой одежде с красной вышивкой. Его рука была вытянута вперед, и детские пальцы запутались в материнских волосах. Обычный домашний жест, который теперь застыл навсегда.

Дэниелс выбрался на воздух и прислонился спиной к опоре. Руки ходили ходуном. Он изо всей силы прижал ладони к бедрам, пытаясь унять эту тряску, но пальцы продолжали ходуном ходить по плотной ткани штанов. Тогда он просто опустил руки. Крупная дрожь колотила тело, и это было привычно, потому что привычным здесь становилось вообще всё.

Брюстер собрал взвод на окраине.

Новый радист Дэл протянул ему гарнитуру. Брюстер заговорил в микрофон. Его голос звучал неестественно ровно, с сильным, едва сдерживаемым напряжением. Он докладывал в батальон:

- Браво-шесть, я Чарли-шесть. Нахожусь в деревне Зо Ля, квадрат восемьдесят два, семь. Обнаружены тела шести гражданских. Есть женщины и дети. Причина смерти - огнестрельные ранения калибра пять-пять-шесть. Похоже, здесь поработал американский патруль. Повторяю: отработали наши. Жду указаний.

Доклад ушел в эфир. Радиоволна понесла эти слова в Дак-То, прямиком в штаб батальона, где дежурный офицер зафиксировал сухую формулировку «результат действий патруля». Штабные отчеты легко переваривали такие фразы.

Брюстер ждал ответа. Прошла минута, затем вторая. Из динамика доносилось лишь монотонное шипение. Дэл с трудом крутил ручку настройки частоты, его пальцы заметно ходили ходуном. Парень явно не справлялся с оборудованием так же уверенно, как погибший Хендерсон. Весь взвод застыл в ожидании.

Наконец рация ожила. Брюстер прижал трубку к уху. По мере того как он слушал, его лицо каменело. Взгляд стал стеклянным, челюсти сжались. Появилось тяжелое осознание того, как именно сейчас поступит командование.

Брюстер вернул гарнитуру радисту и повернулся к командирам отделений. Лицо у лейтенанта стало серым, как пепел.

- Приказ штаба: зафиксировать координаты тел, нанести отметки на карту, к убитым не прикасаться. Из батальона вышлют следственную группу. Нам предложено продолжить движение по маршруту.

Оставить всех на месте. Не трогать мертвых детей, не хоронить женщину и мальчишку. Просто нанести точки на штабной лист. Шесть трупов превращались в набор цифр, в обычную отчетность, которую штаб подошьет к делу.

Команда «продолжить выполнение задачи» означала поиск противника. Но противников взвод уже нашел. Ими оказались девочка на циновке, ребенок у очага и старик, расстрелянный в спину. По документам они автоматически считались врагами, поскольку находились на территории свободного огня. Любой человек здесь по умолчанию приравнивался к цели просто потому, что не бросил свой дом и остался жить на родной земле.

Взвод построился. Дэниелс встал в цепь. Ноги держали, хотя еще минуту назад казалось, что он не сдвинется с места. Мышцы сработали на автомате. Тело двигалось упрямо и тупо, не зная про расстрелянные хижины, а просто несло рюкзак дальше по тропе. Иначе он бы рухнул прямо там, в грязи, рядом с убитыми.

Колонна двинулась на север, вдоль хребта. Сверху глухой стеной сомкнулись заросли. Позади остались бамбуковые дома, трупы и тучи слетевшихся мух. Обычная лесная биология: плоть гниет, насекомые делают свою работу. Обычные законы природы, которым плевать на происходящее.

Дэниелс шагал, уставившись в спину идущего впереди. В голову лезли рассказы проповедника Тернера и слова матери. Дома ад описывали подробно: огонь, кипящая сера, скрежет зубов. Там все выглядело логично. Ад считался возмездием, куда попадают за конкретные грехи по справедливому суду. Страшное, но понятное место. В нем присутствовал смысл. Человек горел, зная, за что именно. Мучения имели четкую причину, и грешник понимал, что заслужил это. В Зо Ля никакой логики не было.

Деревня оказалась хуже любого религиозного ада. Здесь полностью отсутствовали причины. Девочка на циновке ни в чем не провинилась. Мальчик у очага ничего не сделал. Старик даже не подозревал, что его дом внесли в списки «зоны свободного огня». Да и объясни ему кто эти слова на английском, он бы ничего не понял. Пуля калибра пять пятьдесят шесть оказалась единственным понятным аргументом.

В адском пламени виновный знает свой приговор. В Зо Ля не было виноватых. Имелись только убитые и те, кто нажимал на спуск. Между ними не стояло ни греха, ни суда. Патруль просто зашел в поселение и открыл огонь. Солдаты выполняли инструкцию штаба, которая требовала зачищать территорию. Они стреляли, дети гибли, и этот механизм работал без сбоев.

Дэниелс перешагнул через поваленный ствол. В аду есть судья и приговор. Здесь - только армейские патроны, рвущие внутренности пятилетней девчонке. Стрелок мог не видеть, в кого целится, или не думать об этом в суматохе. Но отсутствие мыслей не освобождало от содеянного. Маленькое тело на плетеной циновке ломало любую привычную картину мира, не умещаясь ни в уставы, ни в законы, ни в человеческую речь. Оно просто лежало там, в пустой хижине, перечеркивая всё остальное.

В одиннадцать тридцать взвод встал на привал. Брюстер приказал окопаться на небольшом бамбуковом холме с видом на север. С этой точки хорошо просматривалась кромка леса. Километрах в двух виднелась широкая просека - то ли естественная поляна, то ли очередная вырубка, то ли еще одно поселение дегаров.

Дэниелс взялся за малую пехотную лопату. На бруствер пошла первая глина. Пальцы привычно делали свое дело: врезать сталь в корень, вывернуть ком, отбросить в сторону и прихлопнуть сверху. Тело перешло на автоматизм. Мышцы слушались команд, реагируя исключительно на плотную почву, мешающие корни и мелкий щебень. Физическая работа отвлекала. Простые механические движения оставались тем немногим, на что еще можно было опереться.

Закончив с ячейкой, Дэниелс вскрыл сухпаек. Тушенка с бобами из жестяной банки. Он разогрел консервы на таблетке сухого горючего. Маленькое синее пламя едва грело. Дэниелс ел ложкой прямо из банки, жуя холодноватое жирное мясо. Еда как еда, обычный армейский рацион. Для этого не требовалось никаких мыслей.

О случившемся в Зо Ля он старался не вспоминать. Возвращаться мыслями к тем хижинам означало снова увидеть расстрелянных людей. Колонна ушла, мертвые остались в домах. Живые отдельно, убитые отдельно. Между ними легла глухая черта, за которую Дэниелс не пытался заглянуть. На той стороне остался мальчишка, запутавшийся пальцами в материнских волосах, но Дэниелс сидел здесь, на холме, и просто жевал сухпай.

В тринадцать ноль пять началось.

Первый выстрел грохнул сверху, из кроны дерева. Следом полоснула одна очередь, за ней другая. Дэниелс за полгода научился безошибочно узнавать этот звонкий, сухой, лающий звук автомата Калашникова.

Дэниелс плашмя рухнул на дно ячейки, зарывшись лицом в прелые листья и корни. Чистый рефлекс. Вокруг замелькали стволы деревьев и вспышки. Рядом оглушительно зачастил пулемет Питерсона - M-60 выдавал сплошной плотный грохот, под ноги с металлическим звоном полетели горячие гильзы. В этот момент мир сжался до двух понятий: тяжелый стук своего оружия и хлесткие ответы чужого.

С фланга истошно заорали:

- Контакт! По деревьям! На три часа!

Кричал Райт. Дозорные первыми приняли удар. Дэниелс перекатился и вскинул глаза вправо. Перед ним стояла сплошная зеленая стена. Никакого движения. Он вскинул приклад к плечу, поймал мушкой смутные просветы между ветками и нажал на спуск. Выдал пять выстрелов подряд. Ствол привычно дернулся в руках. Дэниелс сменил магазин и снова открыл огонь, вслепую всаживая свинец в заросли. Листва безвозвратно поглощала пули. Целей видно не было, но он продолжал стрелять, потому что ничего другого делать не оставалось.

Засвистели мины. Короткий свист, секундная тишина и глухой удар. Первый разрыв лег метрах в двадцати. Во все стороны полетели комья земли, срезанные ветки и рваное железо. Кто-то закричал от боли. Дэниелс до предела вжался в грунт. Свежевырытый полуметровый окоп принял на себя основной удар: бруствер из глины поймал осколки, не дав им пройти дальше. Качество копки сейчас решало всё.

Снова свист. Пауза. Взрыв раздался гораздо ближе, метрах в десяти. Мелкие куски металла с визгом пронеслись над самой головой. От этого звука крупная дрожь сама собой пошла по рукам и ногам, зубы выбивали дробь.

Третий. Свист. Секундная пустота.

Удар.

Самого удара Дэниелс не застал. Вспыхнул свист, а затем мир полностью выключился. Ни страха, ни боли - просто бесконечная пустота. Потом из темноты проступило слепящее белое марево. Оно давило на уши и глушило, пока белизна медленно не сползла в серые сумерки. А вслед за ними пришла тупая, раскалывающая боль в затылке и пояснице.

Он лежал на спине на дне ячейки. Прямо над головой сквозь плотный бамбуковый навес пробивался тусклый зеленый свет.

Мина разорвалась на самом краю. Полметра плотной, мокрой глины приняли удар на себя. Ляг снаряд на метр левее - прямо в окоп - и Дэниелс сейчас лежал бы точно так же, как та девочка на циновке в Зо Ля. Его бы просто засыпали землей, нанесли точку на карту и пошли дальше. Спасла обычная геометрия: бруствер поймал рваное железо, осколки намертво увязли в грунте. Жизнь от смерти отделил один метр спрессованной грязи.

Дэниелс с трудом приподнялся. Левая рука онемела от взрывной волны, в ушах стоял сплошной плотный гул. Он быстро ощупал себя: ноги целы, живот сухой, крови нет. Контузило, но дышать можно.

В соседней ячейке зашевелился Санчес. Он лежал ничком, уткнувшись носом в жижу. Дэниелс дотянулся и сильно тряхнул его за плечо. Тот перевернулся. Лицо в грязных разводах, дикие глаза, но дышит.

- Живой? - прохрипел Дэниелс.

- Вроде да, - Санчес сплюнул землю.

- Брюстер где?

- Не видел.

Вокруг продолжался бой. Трещали автоматы, где-то в стороне орали раненые. Дэниелс встал на колени и перехватил M16. Мушка и дульный срез оказались забиты глиной. Он с хрустом передернул затвор - механизм шел туго из-за попавшего внутрь песка. С таким стволом автомат заклинит после первого же выстрела. Дэниелс выхватил шомпол, несколько раз резко пробил ствол и вытер металл ветошью. Работает.

Стрельба стихла минут через двадцать. Вьетнамцы растворились в зарослях так же быстро, как и появились.

Только в этот раз без потерь не обошлось. Брауна убило на месте - крупный осколок прилетел прямо в шею, перебив артерию. Фолзи сидел рядом на коленях, безуспешно пытаясь зажать рану, но жгут тут не помогал. Яркая кровь хлестала толчками, заливая медику руки и форму. Пулеметчик умер за полминуты, так и не закрыв остекленевшие глаза. Фолзи застыл над телом, тупо глядя на свои окровавленные ладони.

Райта зацепило в бедро. Осколок прошел навылет, не задев кость. Капрал сидел у корней раскидистого дерева, намертво перетянув ногу бинтом.

- Да ладно вам, херня, - морщась, процедил он сквозь зубы. - Чисто мясо порвало. До свадьбы заживет.

Дэниелс сидел, прислонившись спиной к дереву, и тупо разглядывал собственные ладони.

Обычные руки. Мозолистые пальцы, сбитые костяшки, въевшаяся под ногти черная грязь. Те самые руки, которые только что судорожно вбивали шомпол в забитый ствол M16 и копали глину. Четыре часа назад они перебирали доски дверного косяка в пустой хижине. К убитой девочке они не прикоснулись. Штаб велел ничего не трогать, и взвод просто прошел мимо.

Смерть прошла в метре от него. Если бы наводчик миномета взял на одну тысячную левее, или пороховой заряд в мине оказался чуть мощнее, осколки бы не застряли в бруствере. Ветер, траектория, кусок спрессованной земли - из этих случайных мелочей сложилось его «жив». В лесу не работали молитвы или былые заслуги. Значение имели только законы баллистики и плотность грунта.

Самым паршивым оказалось отсутствие всякой логики в происходящем. В рассказах проповедника Тернера грешники выли и скрежетали зубами за конкретные проступки. В адском пламени существовал понятный порядок: совершил зло - получил наказание. В Зо Ля никакого порядка не было. Пятилетняя девчонка ни в чем не провинилась, старик не выбирал, где ему родиться. Их просто вычеркнули из списка живых сухим армейским термином «зона свободного огня».

Здесь полностью отсутствовал суд. Патруль, расстрелявший хижины, скорее всего, даже не понял, по кому вел огонь в предрассветной путанице. Солдаты вернутся на базу, батальон вышлет следственную группу, штаб аккуратно зафиксирует отчетность. Машина снабжения продолжит штамповать консервные банки со спамом и новые боевые распоряжения. Этот конвейер работал без сбоев.

Дэниелс пошевелил затекшими ногами. Дрожь в мышцах так и не прошла. Тело ныло от усталости и контузии, реагируя на пережитый бой безо всяких мыслей. Ему не требовались сложные слова, чтобы признать очевидное: мир вокруг окончательно перестал быть понятным и правильным, превратившись в безжалостный, отлаженный механизм.

Ближе к сумеркам вызвали «медевак». Вертолет забрал раненого Райта и тело Питерсона. Пулеметчику штатная медицинская помощь уже не требовалась - его упаковали в стандартный пластиковый мешок. На картонной бирке чернилами вывели: «Brown, R.J.». Погибшего внесли в ведомость, погрузили в отсек, и борт ушел на базу. Интендантская служба отработала четко.

Небо опустело. По верхушкам деревьев разлился багровый закат, постепенно переходящий в густые фиолетовые тени. Лесу и небу не было дела до Питерсона, до расстрелянных в деревне детей или до бьющейся внизу пехоты. Воздух просто остывал, джунгли погружались в темноту.

Взвод обустраивал позиции на ночь. Дэниелс привычно углублял свою ячейку. Малая лопата, полметра вглубь, бруствер. Мокрая глина неохотно поддавалась стали. Лопата режет корень, земля летит на бруствер, яма становится глубже. В этой монотонной работе оставалась понятная взаимосвязь: есть физическое усилие - есть видимый результат. Пожалуй, это единственное правило, которое еще соблюдалось на этой войне.

В темноте Дэниелс растянулся на дне окопа. Плотные кроны полностью закрыли звезды. Из темноты доносился привычный лесной шум: треск цикад, шорох ветра в зарослях и возня какого-то зверья в кустах. Сон не шел, в голову лезли домашние письма.

Мать постоянно присылала строчки о том, что Господь его хранит. Она искренне верила в Божью защиту, в высшую волю, которая якобы отвела от него осколки на бамбуковом холме.

Дэниелс смотрел в черноту над головой и пытался сопоставить ее слова с тем, что видел днем. Если метр глины над его головой держала Божья рука, то чья рука направила патрон калибра пять пятьдесят шесть в пятилетнюю девчонку на циновке? Нельзя верить в избирательное спасение. Либо высшие силы управляют траекторией каждой пули и каждым взрывом, либо они вообще ни при чем. Если все предрешено заранее, то именно эта воля оставляет детей гнить в пустых хижинах. А если это не так, значит, молитвы матери - пустой звук. Тогда бруствер оставался просто бруствером, свинец - свинцом, а жизнь зависела от слепой удачи и законов баллистики, в которых нет места справедливости.

Прежний мир окончательно развалился. Это началось не сегодня, а гораздо раньше: с Ломакса, Рамиреса, гибели Хендерсона и фальшивых отчетов о потерях противника. Раньше Дэниелс просто замечал трещины в этой картине, надеясь, что она устоит. Теперь перед ним лежали обломки. Прежние ориентиры стерлись, а новые здесь не приживались.