Ноль в графе

Передышка означала сорок восемь часов без патрулей. Можно было сбросить вещмешок, расстегнуть наглухо пропотевший ворот и спать прямо в блиндаже, а не лицом в болотную жижу на засаде. Кок, сержант Кэш, притащил на прицепе полевую кухню и даже умудрился не сжечь обед. Повезло - на базу привезли нормальный бак с рисом и жирной свининой вместо консервов, а в алюминиевом термосе дымился растворимый кофе, приторно сладкий от сгущенки. Если со снабжением повезет, к вечеру обещали выдать еще по две банки теплого пива на брата.

Парни угрюмо выстроились с котелками. Дэниелс встал в хвост очереди. Напряжение уходило из тела неохотно, по капле. Сначала обмякли натертые ремнями плечи, потом перестала ныть поясница. Джек поймал себя на том, что у него до судороги свело челюсть - в джунглях он постоянно стискивал зубы и заметил это только сейчас, когда мышцы наконец расслабились.

Хуан Санчес уселся прямо на пустой ящик из-под снарядов, жадно набивая рот переваренным рисом. На мгновение он замер, проглотил кусок и толкнул Джека локтем в колено:

- Слышь, Джек... Настоящая жратва. Не эти гребаные бобы из банки. Мария мне как-то готовила рис с фасолью и свиными ребрышками, пальчики оближешь. Господи, да я готов сейчас всю эту кастрюлю в один хавальник сожрать, лишь бы этот вкус во рту остался.

Дэниелс молча ковырнул ложкой в своей миске.

- Жри давай, Санчес. Меньше трепись - больше достанется.

Джек ел стоя, механически двигая челюстью. Жир застывал на губах, рис разваливался в кашу, но еда была горячей. Дэниелс просто жевал и ни о чем не думал. Вовремя выключать мозги он тоже научился.

После обеда занялись бытом.

Вся рота разделась до трусов. Парни облепили ржавые бочки из-под горючего, до краев налитые дождевой водой, и принялись отмывать куртки и штаны. Армейское мыло - твердые зеленые бруски без запаха из картонных коробок - в холодной воде почти не мылилось. Приходилось просто тереть ткань изо всех сил, выжимать и вешать на натянутые между кольями веревки. Из-за стопроцентной влажности форма через час оставалась такой же мокрой, но с нее хотя бы сошел слой заскорузлого пота и въевшейся жидкой грязи.

Дэниелс развесил вещи и уселся на деревянный ящик из-под 105-миллиметровых фугасов. Он достал тупую иголку с суровой ниткой из сухпайного швейного набора и принялся латать брезентовый подсумок. Хлопковая амуниция образца пятьдесят шестого года в джунглях гнила на ура. У этого подсумка совсем расползся шов на дне, так что магазины вываливались в грязь. Джек проталкивал иглу сквозь жесткую ткань, затягивал края и срезал узлы. Стежок, узел, дыра закрылась.

Рядом Санчес чистил винтовку. Он раскидал М16 на чистой ветоши - затворная рама, возвратная пружина, затвор и пустой магазин. Ствол Хуан драил бронзовым ершиком, обильно смоченным оружейной смазкой, которая едко воняла химией и машинным маслом. Винтовка требовала постоянного ухода. Пороховые газы быстро забивали механизм черным нагаром, и если запустить оружие, то через несколько сотен выстрелов затвор намертво заклинивало в переднем положении. Летом шестьдесят седьмого про это вовсю писали в газете «Старз энд Страйпс», да и парни из других рот плевались, что М16 подводит в самый разгар боя. Штабные твердили, что надо лучше чистить. Пехота в ответ материлась: чисти не чисти, а эта пластиковая игрушка все равно подведет в самый неподходящий момент, и платить за это придется кровью.

- Хендерсон, - окликнул Санчес радиста. - Кинь свой ершик для патронника.

Хендерсон сидел на бревнах у палатки и возился со своей PRC-25. Рация вместе с батареей весила под одиннадцать кило. Хендерсон таскал эту дуру на спине каждый выход. Длинная антенна торчала над его головой как удочка, и во взводе вечно зубоскалили, что гуки вычислят радиста по этому шпилю. Но антенну он не снимал, без нее взвод остался бы глухим и отрезанным от поддержки артиллерии и вертушек. Хендерсон бережно протирал корпус тряпкой и аккуратно вычищал контакты маленькой отверткой.

- Ершик у Ломакса остался, - тихо буркнул Хендерсон, не поднимая глаз.

Санчес замер с затвором в руке. Разговор оборвался. Ломакс остался лежать в зеленке, его вещи улетели в мешке, и ершика тоже больше не было. На пятачке у бочек стало тихо.

- На, держи мой, - Дэниелс вытащил из кармана мелкую щетку и протянул Хуану.

Санчес молча взял инструмент и снова принялся яростно тереть металл. Остальные тоже вернулись к своим делам. Гул базы никуда не делся, но между парнями теперь висело тяжелое молчание.

Вечером выдали пиво.

По две банки теплого «Баллантайна» на брата. Жестянки открывали штык-ножами или консервными ключами P-38, теплая пена сразу текла по пальцам. Джек сделал глоток, затянулся сигаретой и уставился на транзисторный приемник Питерсона. Из динамика пробивалась трансляция армейской радиостанции из Плейку. Ведущий бодро крутил хиты Jefferson Airplane, Ареты Франклин и The Lovin’ Spoonful. Звук шел плоский и хриплый, но это была музыка из Штатов.

Дэниелс сидел на бруствере и смотрел, как солнце заваливается за колючую проволоку. За периметром сразу начинались минные поля, а дальше - сплошная стена леса до самой камбоджийской границы. Небо опять налилось багровым. Точно такой же закат Джек видел в джунглях четыре дня назад, сразу после того, как обгорели пончо на телах Рамиреса и Ломакса.

Санчес пристроился рядом, грея пальцы о теплую жестянку. Глотнул пива, сплюнул в пыль и глухо проговорил:

- Дерьмо, а не выпивка. Теплое, как ослиная моча. В Техасе мы с парнями после смены брали ледяной «Лонгхорн» из холодильника на заправке. Мария к нашему приходу всегда доставала из погреба соленые огурцы с чесноком... Слушай, Джек, а салаги-то совсем притихли. Смотрят на нас, как на покойников.

Джек стряхнул пепел в глину.

- Обычное пиво, Санчес. Пей что дают. Завтра и этого не будет.

Новички и правда кучковались в стороне от остальных. Дэниелс запомнил только одного - белобрысого восемнадцатилетнего пацана по имени Трэвис Коул из Айовы. У него были тонкие запястья и слишком чистая форма. Утром этот Коул подошел к Джеку у грузовика и, преданно заглядывая в глаза, выдал:

- Рядовой Дэниелс, я готов к делу. Хочу воевать за свою страну, делать то, что правильно.

Джек тогда промолчал и просто прошел мимо. Красивые слова про долг и правильные поступки остались там, за океаном, в алабамских церквях. На базе «Фёрст-Кав» они ничего не стоили, но Коул об этом еще не догадывался.

Дэниелс допил пиво, швырнул пустую банку в кучу хлама под ногами и полез в карман за очередной отсыревшей сигаретой. Ему не хотелось ничего объяснять пацану из Айовы. Впереди снова были джунгли, и этого знания Джеку вполне хватало.

Ночь. Отбой объявили в пол-одиннадцатого.

На охрану периметра выставили три поста: северный, восточный и южный. На каждом дежурили по два человека со сменой каждые два часа. Из снаряжения часовым выдавали обычные бинокли - никаких приборов ночного видения пехоте в шестьдесят седьмом еще не полагалось. Зато перед окопами на треногах стояли противопехотные мины «Клеймор» с выпуклой надписью «Этой стороной к врагу». На станке лежал пулемет М60, а между кольями была натянута тонкая проволока с сигнальными ракетами. Если кто-то цеплял растяжку, ракета вспыхивала багровым светом. На три секунды все вокруг становилось видно как днем. Три секунды, чтобы заметить силуэт в кустах и открыть огонь.

Трэвис Коул караулил на восточном посту с полуночи до двух. Вместе с ним дежурил Беккет - тоже из пополнения, но постарше, двадцати одного года, усатый парень из Нью-Мексико с тесаком на ремне. Беккет замер у бруствера и тихо вел стволом винтовки по темноте. Коул то и дело дергал головой, озирался по сторонам и сжимал рукоятку своей М16 до белых костяшек.

- Расслабься, - шепнул Беккет. - Сюда никто не полезет. На склоне все заминировано.

Коул кивнул. На инструктаже саперы показывали прыгающие мины. Такая штука вылетала из земли на полметра, взрывалась в воздухе и косила осколками всё в радиусе пятнадцати метров. Если на нее натыкался бродячий койот, грохот стоял на всю базу. От взрыва подрывались часовые, а расчеты гаубиц бросались к орудиям. Но в темноте к проволоке мог ползти и вражеский сапер с кусачками. Сигнальная ракета давала ровно три секунды, чтобы отличить дикого зверя от человека и успеть нажать на спуск.

Время тянулось медленно. Из темноты пер плотный стрекот цикад, кричали ночные птицы, а ветер шелестел листвой в кронах. Днем этот гул леса почти не замечался, но сейчас, когда в паре шагов от бруствера стояла сплошная черная стена, он глушил все остальные звуки.

Дэниелс сидел на дне соседнего окопа, затягиваясь припрятанной сигаретой в кулак, чтобы не демаскировать позицию. Санчес рядом крутил в руках обручальное кольцо, глядя на темное небо.

- Дома сейчас Мария, небось, спит уже... - едва слышно пробормотал Хуан. - Там тихо. Никаких тебе цикад, никаких гребаных мин. Джек, как думаешь, эти салаги на посту не обосрутся, если полезут?

Дэниелс сплюнул табачную крошку на глиняный пол.

- Беккет нормальный, высидит. А вот Коул дергается много. Такие паникеры первыми пулю и ловят. Ладно, заткнись, Санчес. Слушай джунгли.

В полпервого ночи из своего окопа выбрался Хендерсон. Он побрел в сторону отхожего места - глубокой траншеи в десяти метрах позади позиций, накрытой сверху дырявым пончо. Из удобств там был только рулон туалетной бумаги, спрятанный от сырости в пустую консервную банку. Шататься по лагерю в темноте строго запрещалось, но Хендерсон шел в одних трусах и ботинках. Винтовку он с собой не взял - зачем тащить лишний вес, если до латрины идти всего ничего. В роте все так делали.

Коул услышал шорох.

Звук шел из глубины лагеря, со спины. Кто-то пробирался сквозь мокрую траву у палаток. Хендерсон шел босиком - скинул ботинки у латрины. Шаги выходили мягкими, но в радисте было почти девяносто кило веса. Земля под его ногами глухо ухала, и в ночной тишине этот треск казался оглушительным.

Коул вздрогнул. Сердце бешено заколотило в ушах. Впереди стояла черная стена леса, а шаги раздавались сзади. Сзади должны были сидеть свои, но в темноте это мало что гарантировало. Растяжки с сигнальными ракетами караулили только внешний периметр, а внутри базы было хоть глаз выколи. Коулу показалось, что у него не осталось времени на раздумья.

- Стой! - придушенно, по-детски взвизгнул Коул. - Стой, стрелять буду!

Хендерсон замер. Он признал голос салаги и уже открыл рот, чтобы прикрикнуть: «Свой, Хендерсон это, из сортира иду». Но успел только набрать в легкие воздуха.

Коул нажал на спусковой крючок.

Винтовка стояла на автоматическом режиме, но парень от испуга дернул палец всего раз. Пуля калибра 5,56 влетела Хендерсону прямо в живот, пониже ребер. На скорости в девятьсот метров в секунду легкий патрон при попадании в тело сразу начал кувыркаться. Свинец разворотил селезенку и выдрал сзади кусок мяса размером с кулак.

Радист даже не закричал. Из его горла вырвался короткий, мокрый хрип, с каким роняют на доски тяжелую половую тряпку. Тело грузно рухнуло в заросли. Трава зашуршала и притихла. Через секунду на базе стало совсем глухо.

Коул так и замер у бруствера. Палец по-прежнему давил на спуск, ствол М16 смотрел в землю.

Из соседнего окопа выскочил Дэниелс. На ходу застегивая ремень, он бросился к месту падения, наткнулся на распростертого в трусах Хендерсона и упал рядом на колени. Руки сразу по локоть ушли во что-то липкое и горячее.

- Санитара сюда! Живо! - гаркнул Джек на всю базу, пытаясь зажать ладонями развороченную спину радиста. - Санчес, тащи дока! Хендерсона зацепило!

Хуан уже бежал следом, спотыкаясь в темноте о колышки палаток.

- Матерь божья... Хенди, браток, держись, - Санчес тяжело задышал, хватая раненого за плечо. - Док сейчас придет. Джек, у него ж там... господи, кровища-то сколько. Мария, спаси нас грешных...

Беккет на посту с размаху врезал Коулу по лицу - наотмашь, просто от ужаса и чтобы привести паникера в чувство. Салага отлетел в грязь. Беккет вырвал у него из рук винтовку, тяжело дыша над упавшим парнем. Лагерь окончательно проснулся, со всех сторон к восточному сектору уже бежали люди со сдвоенными фонариками.

Санитар взвода - рядовой первого класса Фолзи, шустрый мелкий парень из Чикаго - примчался к латрине через полминуты. С плеча у него свисала медицинская сумка: пара индивидуальных перевязочных пакетов, шприц-тюбик с морфином, жгут, ножницы и флакон йода. Толку от этого барахла сейчас было мало.

Хендерсон лежал в траве на спине, тяжело и прерывисто дыша. Живот радиста превратился в кровавое месиво. Фолзи уже видел такие ранения в полевых условиях. Из дыры в теле шел приторный железный запах, наружу лезло что-то теплое и скользкое, а лицо раненого стремительно серело. Вытащить человека с разорванным брюхом посреди джунглей было почти невозможно.

Хендерсон еще не отрубился. Он во все глаза смотрел на санитара. Боли радист пока не чувствовал - шок глушил рецепторы, но во взгляде читалось глухое недоумение. Человек просто шел по нужде в трусах и поймал пулю от своего же сослуживца.

- Лежи, Хенди, лежи спокойно, - Фолзи зашептал заплетающимся языком, разорвав зубами зубастый пластик пакета.

Он прижал марлевый тампон к ране. Ткань мгновенно потемнела от хлынувшей венозной крови. Фолзи наложил сверху второй пакет, навалился на него всем весом. Напор не спадал. Разорванная селезенка сочилась как открытый водопроводный кран, и никакой жгут здесь было не пристроить. Санитар давил на рану изо всех сил, но пальцы просто утопали в липкой жиже.

Джек Дэниелс сидел рядом на корточках, не отрывая взгляда от бледнеющих губ радиста. Хуан Санчес закрыл лицо ладонями и мелко крестился, шепча что-то на испанском.

Хендерсон шевельнул губами:

- Письма...

Фолзи наклонился ниже, едва не коснувшись ухом его лица:

- Чего? Хенди, повтори.

- Письма в сумке, - прохрипел радист, изо рта у него потекла темная струйка. - Жене... Напиши ей.

Джек хмуро сплюнул под ноги и глухо бросил санитару:

- Давай морфин, Фолзи. Чего ты ждешь? Ему же больно сейчас будет. Всаживай давай!

Санитар молча достал шприц-тюбик, сорвал колпачок и вогнал иглу Хендерсону в бедро. Через четыре минуты радист затих и потерял сознание. Еще через четыре - перестал дышать.

Фолзи сидел в грязи, продолжая держать парня за липкое запястье и выискивая пальцами пульс. Когда под кожей окончательно воцарилась тишина, он выругался, сдернул окровавленные резиновые перчатки и швырнул их в траву.

Санитар поднялся и побрел к Брюстеру. Лейтенант стоял чуть поодаль, тупо уставившись на забинтованную в прошлых боях кисть.

- Лейтенант, Хендерсон всё, - доложил Фолзи.

Брюстер медленно кивнул. Очки его запотели от сырости, но он даже не подумал их протереть. Офицер развернулся и молча пошел к своему блиндажу.

Утром девятнадцатого июня Дэниелс сидел на корточках возле носилок с Хендерсоном. Тело накрыли прорезиненным пончо, стянув края веревкой. Эвакуационный «Хьюи» обещали прислать к девяти часам, а пока оставалось только ждать. Обычная армейская тягомотина: ждешь вертушку за трупом точно так же, как стоишь в очереди за утренним кофе.

Смотреть на зеленую ткань, под которой лежал вчерашний сослуживец, толку не было. Джеку стоило бы уйти к палатке, но ноги словно налились свинцом и не двигались. Бывалый организм требовал тупо сидеть на месте и ни о чем не думать.

Санчес подошел тихо, опустился рядом в грязь. Просидел молча минуты три, уставившись на носилки, прежде чем спросить:

- Кто?

- Коул, - ответил Джек.

- Белобрысый этот, из пополнения?

- Он самый.

Хуан шумно выдохнул сквозь зубы.

- Он что, даже не крикнул «стой»?

- Крикнул. Хенди остановился, рот открыл, а ответить не успел. Пацан с испугу спуск и нажал.

Санчес вытащил из-под куртки свой позеленевший серебряный крестик, покрутил в пальцах и спрятал обратно.

- Я вчера Марии написать хотел, - негромко заговорил Хуан, глядя на свои сбитые сапоги. - В Эль-Пасо. И поленился, спать лег. Теперь вот думаю: а ну как меня ночью Коул этот на мушку взял бы? Мария бы вчерашнего письма уже не дождалась. И никогда бы не узнала, что я перед смертью только о ней и думал. Принесли бы ей эту гребаную бумажку из Пентагона со словами «примите соболезнования», и всё. Пиздец. Как будто и не было меня никогда.

Дэниелс молчал, разглядывая складки на пончо.

- А Хенди строчил каждый божий день, - Санчес шмыгнул носом. - Сорок четыре письма в мешке скопилось.

- Сорок три, - хмуро бросил Джек.

- Сорок четыре, - упрямо буркнул Хуан. - Он вчера перед самым отбоем у рации сидел, я сам видел, как он листок в пакет упаковывал. Последнее, жене в Детройт.

Дэниелс вспомнил эту картину: здоровый черный парень аккуратно складывает тонкую бумагу своими огромными пальцами и прячет ее в рюкзак. Сорок четвертое.

Джек поднялся и поправил ремень на плече.

- Где его рюкзак?

Вещмешок Хендерсона стоял у его окопа - обычный армейский рюкзак на трубчатой раме, набитый сухпаем, чистым бельем и цинками. Дэниелс распустил завязки. Под сменной хэбэшкой лежал плотный пластиковый пакет. Сорок четыре конверта из тонкой бумаги. На каждом синей ручкой аккуратно выведен один и тот же адрес: «Миссис Дороти Хендерсон, Детройт, Мичиган, Макдугал-стрит, 4121». Хендерсон писал ровными, круглыми буквами. До армии он работал сортировщиком на почте, так что почерк у него остался разборчивый, почти чертежный.

Джек не собирался совать нос в чужие дела. Он просто хотел вытащить пакет, чтобы передать писарю или капеллану. Но последнее, сорок четвертое письмо лежало сверху незаклеенным. Сложенный втрое листок выскользнул из конверта и упал на траву. Дэниелс поднял его, и бумага развернулась.

Глаза сами зацепились за строчки:

«Дороти, милая, сегодня вернулись на базу. Я живой, и это главное. Дома «все хорошо» - это одно, а тут - совсем другое. Здесь это значит просто, что тебя сегодня не прикопали. Но я дышу, думаю о тебе и представляю, как ты там спишь. Окна, небось, открыла, ты же не любишь духоту. Ветер шевелит занавеску... Хочу сейчас оказаться там, рядом с этой занавеской. Знаешь, я только здесь понял, что дом - это вообще всё. В нем весь смысл, а без него...»

Дальше Джек читать не стал. Он вернул листок на место, загнал конверт в пакет и завязал пластик. Руки не дрожали. На лице не дернулся ни один мускул. Внутри было глухо - ни злости, ни жалости, вообще ничего.

Хендерсон таскал эти письма на горбу через все болота вместе с тяжеленной одиннадцатикилограммовой рацией. Заворачивал в целлофан, чтобы бумага не сгнила от ливней. Берег их, потому что верил: пока он пишет жене, между ними остается какая-то нить.

Но накрыл его не вьетнамский миномет. Не снайпер с дерева. В затылок ему прилетело от Коула - восемнадцатилетнего пацана из Айовы, который на инструктаже твердил, что хочет поступать правильно. Коул просто обосрался от шагов в темноте и влепил очередь в своего. В большого безоружного мужика, который шел в латрину в одних трусах.

На марше в зеленке все было проще. Там смерть шла по контуру: с той стороны сидел враг, с этой - свои. Если пуля прилетала из кустов, в этом была хоть какая-то логика войны. Врага можно было ненавидеть, по врагу можно было херачить из всех стволов, чтобы выжить.

А теперь вся эта схема летела к чертям. Паникер на посту караулил периметр, он защищал базу и нажал на спуск от страха перед гуками. Только гуков на холме не было, и защита за секунду превратилась в глупое, грязное убийство. Весь их армейский порядок - посты, секреты, мины и колючка - сработал против них самих. Санитар, писарь, капитан в бункере - теперь все они сидели внутри этой поломанной машины, где защитник и убийца стали одним и тем же человеком.

Санчес заглянул в палатку, шмыгнул носом и тихо спросил:

- Нашел пакет, Джек?

Дэниелс затянул лямки рюкзака Хендерсона и поднялся.

- Нашел. Пошли к Моррисону, пусть забирает.

В девять утра прилетел вертолет.

Зеленый «Хьюи» с красными крестами на бортах завис над площадкой и поднял тучу пыли. Медицинская вертушка радисту была уже без надобности. Двое бойцов подтащили носилки к раскрытым дверям десантного отсека. Бортмеханик перехватил раму, закрепил стропы и молча махнул пилоту. Носилки задвинули вглубь, к зеленым брезентовым мешкам. Вертолет набрал высоту, заложил вираж и ушел на юг. Хендерсона повезли по этапу: госпитальный морг в Дакто, цинковый ящик, аэродром Таншоннят, перевалочная база Трэвис в Штатах и, наконец, Детройт.

Дэниелс проводил «Хьюи» взглядом, пока тот не превратился в точку и не растаял в чистом синем небе.

Ближе к полудню на базу приехал батальонный капеллан, капитан Моррисон. Протестантский пастор из Оклахомы, сутулый, с седеющими висками, трясся два часа на джипе по разбитой грунтовке из Дакто ради этого короткого визита. Моррисон не принадлежал к породе тех штабных святош, которые с трибуны орут, будто Бог носит американскую форму. Он говорил тихо, а в его голосе сквозила глухая, тяжелая усталость. Это делало его слова хотя бы немного похожими на правду.

Капитан собрал взвод на пятачке между палатками. Парни стояли хмуро, не по уставу, уставившись под ноги.

- Я знал Джозефа, - Моррисон убрал руки за спину. - В апреле у него родилась дочка, Маргарет. Он присылал мне письмо, просил помолиться за девочку. Я не знал его близко, но он честно тянул лямку. Был хорошим парнем.

Дэниелс слушал пастора, лениво ковыряя носком сапога сухую глину. Хендерсон таскал рацию под огнем и драил контакты каждый вечер, как хирург протирает скальпели. Он просто хорошо делал свою работу. Красивые слова капеллана про «хорошего солдата» казались лишними на этом голом холме.

Моррисон снял панаму и прикрыл глаза:

- Господи, прими душу раба Твоего Джозефа и даруй ему покой...

Слова молитвы плыли над позициями. Пастор не врал, он действительно переживал за убитого радиста, но его правильные строчки улетали в пустоту и никого здесь не грели. В мире, где девятнадцатилетний дурак всаживает пулю в живот своему товарищу, божьему слову просто не за что было зацепиться.

Капитан закончил, парни глухо буркнули «аминь» и начали расходиться. Санчес побрел к пулемету, Питерсон принялся набивать патронами рассыпанные ленты, а Брюстер скрылся в блиндаже дописывать рапорт.

Дэниелс подошел к капеллану и протянул пластиковый пакет.

- Это его, - сказал Джек. - Сорок четыре письма жене. Он их в целлофане берег, хотел все разом отправить, когда смена будет.

Моррисон взял пакет двумя руками, будто эти двести граммов тонкой бумаги весили больше, чем вся амуниция радиста.

- Я перешлю, сынок. Вместе с вещами отправлю.

- Телеграмму уже отбили? - спросил Джек.

- Лейтенант еще ночью отправил координаты и личные данные.

Дэниелс кивнул. Значит, в Детройте миссис Дороти Хендерсон скоро откроет казенный бланк из Пентагона. «Глубоко сожалеем... погиб в результате несчастного случая девятнадцатого июня». Несчастный случай. Как будто Хенди поскользнулся на мокрых досках в душе или его переехал грузовик в тылу. Но Хендерсона никто не переезжал. В него в упор засадил перепуганный салага из выданной государством винтовки.

В ту ночь вьетнамцы вообще не стреляли. Гуки сидели тихо в своих джунглях, за три или за тридцать километров отсюда, и к этой смерти не имели никакого отношения. И от этого становилось только паршивее. Когда по роте бьет чужой миномет, все укладывается в привычную схему войны. Есть «они» - враги за бруствером, и есть «мы». Смерть от вражеской пули понятна, к ней все готовы.

Но когда стреляет свой, вся эта штабная логика летит к чертям. Нет больше никаких «наших» и «чужих». Остаются только двое парней в трусах посреди темного лагеря и кусок свинца в медной оболочке. Пуля не читает армейский устав и не разбирается, кто перед ней. Она не знает слов «долг», «приказ» или «родине». Она просто летит со скоростью девятьсот метров в секунду и рвет живую плоть. Это была единственная честная вещь во всем Плейку, потому что пуля никогда не притворялась чем-то другим.