Канал. Советская разведка на Синайском полуострове

– Что ты им сказал? – Удивленно спросил Полещук.

– Неважно. – Сафват первый раз за вечер улыбнулся. – Хотят казаться золотой молодежью… Ислам. Они же мусульмане…

Он сел на свое место.

– А потом была другая война. В 1967 году, ты знаешь, Искяндер, полное наше поражение за шесть дней. Я тогда был командиром разведроты. Попал в плен…

Сафват взял бутылку «Борзой».

– Будешь еще?

И не дожидаясь ответа Полещука, плеснул понемногу в стаканы.

– Плен – это отдельная история… Евреи измывались над нами… Особенно женщины. Они же служат в армии. Приходили в лагерь военнопленных, выбирали самых красивых арабов и насиловали…

– Как это насиловали? Бабы насиловали мужиков?

– Ну, да. Насиловали в прямом сексуальном смысле, перевязывая им семенной канатик… Страшное дело, Искяндер. Потом некоторые из этих ребят пропали… Не знаю, убили их еврейки или что-то еще. Пропали бесследно. Меня Бог миловал. Потом взяли подписку и обменяли на пленных евреев. Или на их трупы…

– А что за подписка, Сафват?

– Я подписался, что никогда не буду воевать против Израиля.

– Но ты же воюешь?! – воскликнул Полещук.

– Да, воюю. Но если попаду в плен, меня сразу же расстреляют. Вот, так, друг мой.

– Сафват, а что будет дальше?

Полещук понимал состояние арабского офицера, находящегося в хорошем подпитии. Впрочем, он и сам прилично забалдел от выпитого. Неизвестно, кто больше. Но сама обстановка не позволяла Полещуку полностью расслабляться – пока он еще осознавал, где он и с кем он. Не с врагом, конечно, но и не с…

Вообще-то Сафват, по идее, был другом, но Полещука что-то настораживало. Этот рассказ об изнасиловании еврейками пленных арабов, прямо как в фашистском концлагере, вряд ли такое возможно… Приврал, наверное, подполковник. Хотя, какой смысл? Настроить против израильтян? Какая ерунда! За годы учебы в ВИИЯ преподаватели и замполиты железно вбили в молодые мозги будущих переводчиков-арабистов, что империалистическая Америка – враг, а Израиль – ее форпост на Ближнем Востоке, то есть тоже враждебное государство. Потому и разорваны дипотношения, потому и помогаем арабам в их справедливой войне…

Настороженность Полещука имела на самом деле несколько другую и весьма вескую причину: он, советский офицер, находится в несанкционированном контакте с подполковником местной стороны. А за такие контакты, да еще и с пьянкой, по головке не погладят. Если, конечно, узнают. Впрочем, ни хрена уже его не останавливало.

– Наливай!

И Полещук подставил свой стакан.

«Хабиби…»[48], – протяжно взывал из динамика голос Умм Кульсум.

– А ничего не будет, – усмехнулся в усы Сафват, – вот сейчас выпьем и поедем к Идрису.

– К какому Идрису?

– Искяндер, не задавай лишних вопросов. Я сказал, поедем. Ялла!

Выпили. Сафват буквально приказал (еще бы, он – подполковник и комбат!)Полещуку идти к машине, а сам, о чем-то пообщавшись с барменом и не заплатив, пошел следом.

– Ялла, ялла! Пошли!

– Сафват, а деньги?

– Тебя не касается, хавага! Иди к машине!

– Какой я тебе хавага? – вдруг взъерепенился Полещук, зацепившись за неблагозвучное для него слово. – Ты чего, совсем того? Хавага…

Сафват с удивлением посмотрел на Полещука.

– Искяндер, ты никак обиделся? Не обижайся, дорогой, ты, наверное, не понимаешь, что хавага – это господин по-нашему. Я же тебе говорил. Так же и к нам, коптам, обращаются. Ей-богу не вру. И Бог – свидетель! Ладно, поехали.

– Стоп, Сафват, ты же здорово выпил!

Полещук посмотрел на заметно поддатого египетского офицера, сам удивляясь своей, как он подумал, стойкости: – Вот она – советская виияковская школа!

Конечно же никакая водочная закалка была здесь абсолютно ни при чем. Более-менее трезвое состояние Полещука объяснялось совсем другим: когда пьешь в чужой стране с офицером иностранной армии, как бы он не демонстрировал свое дружеское расположение, нервы все равно напряжены до предела. А вдруг что случится? К тому же подобные развлечения есть грубейшее нарушение тех самых пресловутых «Правил поведения советских граждан за рубежом», за что можно вылететь из Египта в мгновение ока. Так что кайф от такой пьянки весьма и весьма относителен: трудно забалдеть по-настоящему, как со своими…

– Ну, и что? Маалешь, ерунда, – ответил Сафват, садясь за руль своего белого «Мерседеса». – Ялла бина![49]

Ехали быстро и недолго. Не успел Полещук опомниться, как Сафват припарковался у какого-то дома.

– Давай, Искяндер, скоро будет Ум Кульсум!

– Какая, к черту, Умм Кульсум? Она же только что пела!

– В баре была запись. Ты совсем забыл, дорогой, сегодня ее концерт, прямая трансляция. Это праздник для всего Египта…

Идрис, немолодой актер какого-то египетского театра, встретил их радушно, и, как показалось Полещуку, слишком уж суетливо. Он побежал к холодильнику и, восторженно крича, вытащил из него пол-литровую бутылку: – «Праздничная», господа, вы не поверите, – настоящая русская водка! Досталась по случаю…

Ни Полещук, ни Сафват этому почему-то не удивились, хотя вид соответствующий сделали.

– Ну ты, Идрис, даешь! – сказал Сафват, – мы тут с Искяндером по барам прошлись, – он подмигнул Полещуку, – и русской водки не нашли. А у тебя вот, пожалуйста! Ну, ты, брат, настоящий артист! Твою мать! – Последнее, матерное, Сафват произнес по-русски.

Идрис, не понимая Сафвата, суетился, подставляя бокалы и бегая время от времени к холодильнику за какими-то закусками.

– Да успокойся ты, брат, – не выдержал Сафват, – мы же пришли к тебе на Умм Кульсум! Давай-ка, включай радио!

Идрис включил радио, и оба египтянина на какое-то время застыли в экстазе: «Хабиби, акбаль аль-лейля… – проникновенно пела Умм Кульсум, – инта хайяти…»[50] Полещук мало что понимал и, хуже того, не мог выражать восторг, слушая незнакомую и не совсем непонятную ему арабскую песню. Но, надо было вести себя так, как будто всё это ему безумно нравится. Что он и старался делать изо всех сил. Ужасно было то, что примадонна пела очень долго…

– Хорошо поет, – скромно сказал Полещук, грустно глядя на чуть початую бутылку «Праздничной».

– Ничего ты, русский, не понимаешь, – укоризненно заметил Сафват и взял бутылку. – Ялла! Давай свою стакану! – Вспомнил он русский язык.

– Не стакану, а стакан, – назидательно поправил Полещук, – на! – Он подставил Сафвату стакан и оглянулся, – а где артист?

Едва Сафват налил водку, как с диким воплем из соседней комнаты выскочил Идрис с пистолетом в руке.

– Аллаху акбар! – заорал он и выстрелил в потолок.

Реакция Сафвата была мгновенной: через секунды Идрис лежал на полу с завернутыми за спину руками и мычал от боли. Пистолет упал рядом. Полещук поднял его, рассмотрел и сказал:

– Сафват, это пугач! Отпусти артиста!

– Вы чего, ригяля[51], шуток не понимаете? – сказал Идрис, со стонами пытаясь подняться с пола. – Вы чего, на самом деле? У меня спектакль сейчас со стрельбой…

– Да, пошел ты! – потирая руки сказал Сафват, – артист, твою мать! Мы таких артистов… – Лицо Сафвата перекосилось от гнева. Таким разъяренным Полещук его еще не видел. – В Суэц бы тебя под еврейские бомбы! А, пустое! Пошли, Искяндер!

Заунывно пела Умм Кульсум. На столе стояла недопитая бутылка русской водки под названием «Праздничная». Праздника не получилось: Сафват и Полещук, оставив Идриса на ковре его шикарно обставленной квартиры, поторопились к выходу.

– Ялла, Искяндер! Ялла бина, хавага!

– Мне все-таки непонятно, Сафват, – вспомнил Полещук то, что его удивило, – у тебя такие влиятельные друзья, как зам военного министра, а ты – всего-навсего подполковник и командир батальона?

Сафват, небрежно крутивший руль, повернулся к Полещуку:

– Я же – армейский хулиган, – он громко засмеялся, – Искяндер, к тому же я – христианин-копт в мусульманской стране, а это многое значит. Мы, копты, чтоб ты знал, не можем занимать высоких постов в государстве. И, естественно, в армии.

Сафват остановил машину, покопался в бардачке, что-то достал и стал колдовать с сигаретой.

– Гашиш будешь курить, Искяндер?

– Нет, не хочу, – отказался Полещук, вспомнив «Майора» с его хамасташар и травкой.

– А зря, дорогой, гашиш великолепная вещь, мозги приводит в порядок. Впрочем, у вас, русских, все по-другому…

Сафват смешал табак с гашишем, свернув сигарету, прилепил невероятным для Полещука образом к ней фильтр и закурил. Пару раз затянувшись и получив желаемый кайф, он повернулся к Полещуку.

– Куда едем, лейтенант? Может, продолжим?

– Нет, нет, нет! – запротестовал Полещук, – только домой. С меня хватит!

– Ну, домой, так домой! – не стал возражать Сафват, дымя своей гашишной сигаретой. – А жаль, Искяндер, я хотел тебя в свой дом пригласить. С дочкой, кстати, познакомить. Отличная девчонка, между прочим.

– Давай, в другой раз, а, Сафват? Может, завтра?

– В другой, так в другой, – Сафват резко повернул руль налево, – домчу тебя до дома, – если будем живы, то… – он замолчал, обходя на скорости какую-то машину, – в общем, все в руках Господа нашего. Завтра. Как у нас говорят: «Сабах муш аиз мисбах»[52] – Переводи, Искяндер, тренируйся!

– «Утром не нужна лампа» – дословно перевел Полещук.

Дальше было скверно. Сафват высадил Полещука неподалеку от Насер-сити–3 и уехал. А Полещук, пробираясь домой, наткнулся на картину: известный всем куратор советских хабиров, контрразведчик, египетский подполковник Бардизи зажимал в темноте какую-то, без сомнения, русскую бабу.

– Ну, все, я попался, – подумал Полещук, – этот точно нашим заложит. «Мерседес», позднее время, египтянин привез… Не на такси… Вот, не повезло! – Полещуку уже успели рассказать про любвеобильного контрразведчика Бардизи, испытывавшего страсть к женам русских хабиров, особенно блондинкам, и вообще ко всем смазливым и податливым молодым женщинам… – Но так по-глупому залететь… – подумал Полещук, стараясь не смотреть в сторону Бардизи. – А, пошел он на фиг, – решил он и, миновав парочку, направился к лифту, чтобы забраться на свой тринадцатый, спасительный, этаж. – Будет, что будет…

Глава седьмая

Как сообщил египетский военный представитель, вчера в 16 часов по местному времени несколько израильских самолетов совершили налет на позиции египетской артиллерии в южной части Суэцкого канала. Огнем египетской зенитной артиллерии был сбит один из воздушных пиратов – самолет типа «Скайхок», остальные вынуждены были покинуть воздушное пространство ОАР.

Этому налету, согласно заявлению военного представителя, предшествовала трехчасовая артиллерийская перестрелка в северной и южной частях Суэцкого канала, спровоцированная израильской стороной. Египетские артиллеристы метким огнем подавили огневые точки противника.

(Каир, 24 сентября, ТАСС)

…Взрыв был страшен. Оглушенного Полещука подбросило взрывной волной, всё вокруг завертелось огненной каруселью и …пропало. Он потерял сознание. Очнулся на обочине дороги в груде песка. Глаза слезились, в голове стоял сплошной гул. Полещук приподнялся на руках, но ничего, кроме слепящего солнца, не увидел. Он вытолкнул изо рта комок слизи с песком, тяжело прокашлялся и обессиленный опустился на горячую землю.

Постепенно возвращалась память: внезапный вой пикирующего самолета, взрыв перед машиной, гулкая очередь, крик Хоменко: «Стэна! Тормози, твою мать! Сашка, беги-иии…!» Полежав немного, Полещук протер рукавом глаза, стряхнул ладонью песок с головы, провел рукой по лицу, охнул и поднес ладонь к глазам – кровь. Он с трудом встал на колени. Увиденное не внушало оптимизма: перевернутый ГАЗ–69, рядом с ним на песке – неподвижный подполковник Хоменко. Больше никого. Полещук посмотрел вокруг: дорога и пустыня без признаков жизни. Он потрогал гудящую голову, мельком оглядел себя – грязный, но вроде целый – и, поднявшись на дрожащие ноги, побежал к Чапаю. И чуть не упал, почувствовал резкую боль в левой ноге.

– Василь Иваныч! Вы живы?

Полещук с трудом перевернул лежащего ничком советника и осмотрел его. Пятна крови на хаки были, но ткань, похоже, не разорвана. Полещук пальцами потрогал окровавленные места и немного успокоился, не обнаружив ранений. Но Чапай не приходил в себя, глаза его были закрыты.

– Василь Иваныч, ну что же вы? Ну, очнитесь же!

Полещук положил руку ему на лоб, а затем ударил по обеим шекам. Советник не отреагировал. Полещук приложился своим ухом к его груди, сердце билось!

– Товарищ подполковник! Ну, ну, давайте же!

Наконец, Чапай открыл глаза, поворочал ими непонимающе, и опять закрыл.

Полещук, подойдя со стороны головы, взял Хоменко под мышки и попытался его поднять.

– Надо встать, Василь Иваныч!

Тело советника было неподъемным, и после нескольких попыток обессиленный Полещук оставил его на земле и, припадая на левую ногу, пошел к машине. То, что водитель убит, он понял с первого взгляда: осколок разворотил солдату грудь, все рядом было в уже запекшейся на солнце крови, руки намертво вцепились в рулевое колесо… Вездесущие мухи облепили окровавленное тело. Вытаскивать солдата из перевернутого газика Полещук не решился. Да и смысла никакого не было. Он посмотрел в сторону Хоменко и увидел, что тот пытается встать.

– Василь Иваныч, погодите! – Полещук, прихрамывая, побежал к Чапаю, – я помогу. Ради Бога, подождите секунду!

– Да, Саня! Помоги встать! – прохрипел Хоменко и, стоя на коленях, протянул руки к Полещуку. Тот с неимоверным усилием помог советнику подняться, а сам в изнеможении упал на задницу, посмотрел на Хоменко и осклабился: – живы, слава Богу!

– Надо же, чуть не окочурился в этом гребаном Египте! – подполковник опустился на песок рядом с Полещуком. Его полевая форма была в пятнах пота с кровью. Кровью не его, а, как догадался Полещук, убитого водителя, каким-то образом оказавшейся на одежде советника. Лицо Чапая было странно-серого цвета с кровоточащими царапинами на лбу.

– Прошел всю войну, понимаешь, а здесь… – он посмотрел на пустыню и тягуче сплюнул, – едва концы не отдал…

– А что это было, Василий Иванович?

– Что, что! А ты не понимаешь? Ракета! Штурмовик-охотник нас поймал. «Скайхок», наверное. Они же ловят мудаков, вроде нас с тобой, на пустынных дорогах. И какого хера мы поперлись по этой дороге? Я-то, старый козел, о чем думал, когда согласился ехать? Обрадовался, что газик в кои-то веки выделили… А чего водила-то? Хоменко резко повернул голову к машине, и со стоном схватился за шею.

– А-ааа! Больно, бля! Так что с ним?

– Убит, Василь Иваныч, – ответил Полещук коротко.

– Точно, Саня? – Хоменко помассировал шею и вытер руку о грязные штаны.

– Куда уж точнее. Можете поглядеть – наповал, осколком в грудь.

– Чего делать будем, а?

– Это вы меня, переводчика, спрашиваете? – Удивился Полещук.

– А кого же еще? – Хоменко с трудом встал и посмотрел вокруг. – Ты же у меня единственная надежда. Кричи по-арабски: спасите, помогите! Я же этих ваших тарабарских язы́ков не знаю…

Полещук пошел к газику. Пытаться вытащить документы из нагрудного кармана убитого водителя он не стал. Лишь взглянул на кровавое месиво, рукой отогнал мух и содрогнулся. Солдатика было жалко, а он даже не запомнил его имя. Полещук взял из машины «Порт-Саид», две обоймы к нему и побрел к Хоменко. Тот кивнул головой, мол, все делаешь правильно.

Солнце припекало. Дико хотелось пить, но воды не было ни капли: фляга водителя была пробита осколком, а ни у Хоменко, ни у Полещука никаких емкостей с водой не имелось. Не выдавали русским хабирам ни фляг с водой, ни оружия, вроде как им это не нужно. Полещук и Хоменко сидели на обочине дороги возле машины и молча ждали, что кто-нибудь появится.

– Так куда поедем? – Прервал молчание Полещук. – Мы на полпути между…

– Да, знаю я, Саша, – пересохшим голосом ответил Хоменко, – куда будет машина, туда и поедем. – Господи, как жарко! – Он лег на живот и скрестил над головой руки.

Прошло еще томительных полчаса. Дорога по-прежнему была безлюдной. Оба они понимали, что допущена досадная ошибка: не стоило ехать по этому пути, здесь по пустынной дороге, ведущей в Суэц через Исмаилию, вообще редко ездят. Обычно предпочитают не эту, а другую, прямиком из Каира в Суэц. Или, если имеется время, выбирают так называемую «зеленую» дорогу на Исмаилию, а оттуда вдоль канала – на Суэц.

«…Путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая, – вдруг тихо, едва слышно, запел подполковник Хоменко хрипло-осипшим голосом, – помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела…»

– Василь Иваныч, – Полещук с удивлением посмотрел на советника, – что с вами? Вам плохо? – Спросил он, с ужасом предположив, что у подполковника «поехала крыша».

– Да, Саша, херово… Потому и пою, – Хоменко тяжело вздохнул и криво улыбнулся Полещуку. – Черт побери, Сашка, мы же советские люди, офицеры… Мы не можем… – он тяжело дышал, – мы не должны подохнуть в этой пустыне…

Песочно-зеленоватая ящерица бесстрашно подползла к людям и застыла, приподняв змеиную головку. Хоменко и Полещук поглазели на рептилию, и обоим стало еще тяжелее: маленькая ящерка – единственное живое существо, оказавшееся рядом с ними… На дороге показалась машина. Но радоваться спасению сил уже почти не было. Иди, Саня! – с усилием прошептал Хоменко, приподнявшись и глядя на приближавшийся грузовик.

Полещук похромал на дорогу, стал посередине и поднял обе руки вверх. Грузовик с камуфляжной расцветкой остановился. Выскочившие из кабины два египтянина, один из них – с сержантскими нашивками, все поняли с полуслова. Затащили советника в кабину, рядом сел Полещук, а сержант полез в гружёный чем-то кузов. Машина направлялась в Исмаилию, но Полещук приказал ехать в ближайший госпиталь, так как русский полковник ранен и ему срочно нужна помощь. Возражений не было. Нашлась полная фляжка воды. Это было то самое счастье, о котором оба мечтали. Флягу мигом ополовинили, а затем Полещук, смочив носовой платок, обтер лицо Хоменко. Свое, глянув на платок, вытирать не решился и выбросил окровавленный комок в окно…

– Радд[53]. – Мгновенно поставил диагноз Аббас, врач-старлей палестинского госпиталя, осмотрев Хоменко и выслушав рассказ Полещука. – Господину советнику надо полежать в госпитале. Хоть контузия и легкая. Да и вам, мутарджим[54], госпитализация тоже желательна.

– Нет, никакого госпиталя, – заупрямился Хоменко, выслушав перевод Полещука, – ты скажи ему, – он показал глазами на доктора, – нам срочно надо в бригаду. Срочно, понимаешь? Полещук перевел. Старший лейтенант Аббас понимающе кивнул головой:

– Надо, так надо. Пусть полежит в другом месте. Но, объясните господину советнику, – сказал доктор Полещуку, – постельный режим для него обязателен. В противном случае могут быть нежелательные последствия. Поймите, контузия – это не шутка.

– Хорошо, доктор, я все понял, – ответил Полещук, – постараюсь, чтобы хабир выполнил ваши рекомендации. – Он помог Хоменко подняться с кушетки и повернулся к палестинцу.

– Ногу мою посмотрите, пожалуйста. Болит. – Полещук снял свой модный офицерский полусапог и показал на больное место. Доктор осторожно пощупал гематому в районе голеностопа и сказал: – К счастью, ничего серьезного. Ушиб и небольшое растяжение.

– Будете жить, мутарджим! – засмеялся палестинец Аббас, – всемогущий Аллах вам помогает. Нужна лишь стягивающая повязка. Сейчас перевяжу.

– Спасибо, доктор, – обрадовался Полещук, – повязка после, нужен телефон. До бригады добраться.

– Нет проблем, мутарджим. Пойдемте. Нет, лучше давайте я перевяжу вашу ногу. – И старлей направился к шкафчику. – Если сильно болит, – он открыл стеклянную дверцу и повернулся к Полещуку, – могу укол сделать.

– Терпимо, на надо. Может, советнику сделаешь?

– Ему укол не поможет. Разве что для поддержания сердечной деятельности. И постель и покой. Что вы там обсуждаете? – Спросил Хоменко, услышал знакомое слово. – Про меня, небось, талдычите?

– Про вас, про вас, Василь Иваныч, – сказал Полещук, – доктор вот предлагает укол вам сделать. Обезболивающий, и для сердца.

– Да пошел он на хер со своими укольчиками. Обойдусь. Давай, Саня, решай вопрос с машиной. Ехать пора. И так уже больше полдня добираемся…

Полещук дозвонился до бригады, коротко сообщил дежурному офицеру о том, что с ними случилось, что водитель убит, и попросил прислать машину в палестинский госпиталь. Солдат-санитар, по приказу доктора, принес русским крепчайший, цвета дегтя, чай с лепешками. Примерно через час приехал газик командира пехотной бригады…

– Искяндер, где мистер Василий? – с тревогой в голосе спросил Сафват у Полещука, лежавшего с мокрой тряпкой на лбу на топчане штабного блиндажа. – Лежи, лежи, азизи[55], – добавил он, увидев, что Полещук силится подняться.

– В Каир повезли, в госпиталь, – ответил Полещук, все же опустив ноги на пол. – Ему хуже стало, сказали – контузия… Ты не волнуйся, мужик он крепкий, будет жить…

– Так, а ты почему здесь? Я же вижу, что тебе тоже досталось.

– Да ерунда, Сафват. Царапины. И потом сам Василий сказал мне остаться – кто-то же должен быть здесь. Из наших. Ну, позвонить, ежели что…

Комбат вытащил пачку «Клеопатры» и вопросительно посмотрел на Полещука:

– Курить-то тебе не вредно?

– Курить вредно всем. А мне, больному, – можно. Давай! Я же вообще без всего остался: ни сигарет, ни еды, ничего…

– Да знаю я, рассказали о ваших подвигах. – Сафват посмотрел на «Порт-Саид» с двумя обоймами, лежащие около топчана. – Чай, кофе, Искяндер?

– Спасибо, Сафват, уже напоили. Слушай, а нет чего-нибудь покрепче?

Сафват ничуть не удивился и со словами: «Ну, эти русские! Есть кое-что для тебя», достал фляжку и протянул Полещуку. – Хлебни, припас на всякий случай.

Кое-что оказалось выдержанным виски. Полещук сделал пару глотков и лег на топчан. Голова его закружилась, лоб покрылся испариной. Сафват наклонился над переводчиком: – Тебе плохо?

Он повернулся ко входу в блиндаж: – Эй! Как тебя? Солдат! Твою мать! Санитара сюда! Быстро!

Пока бегали за санитаром, Полещук оклемался. Он поднял голову, повернулся к Сафвату и сказал: – Все нормально. Дай закурить.

Прибежавшего сержанта-санитара послали прочь, а Сафват, наконец, успокоившись, затянулся «Клеопатрой» и по своему обыкновению выдал пословицу:

– «Ёвм асаль ва ёвм басаль»[56]. Понимаешь, Искяндер?

– Что-то про белую и черную полосы, сладкое и горькое, – уловил смысл Полещуки провалился в успокоительную бездну…

…Пробуждение было тяжелым. Машину трясло, голова болталась как тряпичная. Полещук огляделся. Он полулежал на заднем сиденье машины, за рулем был подполковник Сафват. Выгоревшее хаки комбата на спине было потемневшим от пота. Полещук с трудом сел и посмотрел в окошко: там тянулась залитая солнцем безжизненная пустыня.

– Сафват, куда едем?

– А, очнулся, русский герой, – комбат повернулся к Полещуку, – домой едем, в Каир. Там фляга, азизи, выпей воды.

Полещук нашел флягу, отвинтил крышку и глотнул воды. Ему стало немного лучше. Сафват оглянулся: – Как себя чувствуешь? Нормально?

– Да. Слушай, а можно остановиться на минуту?

– Понял. Just a moment[57]. – Почему-то по-английски сказал Сафват и затормозил. – Иди, только быстро.

Быстро отлить не получалось. Полещук выкарабкался из машины, пошел на подгибающихся ногах на обочину, расстегнул ширинку. Сафват тоже вылез из газика и, прищуриваясь, смотрел на небо.

– Давай, Искяндер, скоренько. Место опасное.

– Мы, что по той же дороге едем?

– Да. Так быстрее.

…Наконец появилась цитадель Мухаммада Али с алебастровой мечетью, это уже был Каир. Поплутав по незнакомым Полещуку переулкам и визгом тормозя на перекрестках, Сафват припарковался у трехэтажного дома в Имбабе.

– Приехали, лейтенант! Выходи!

– Сафват, мне же в Насер-сити.

– Я сказал: выходи! Искяндер, тебе нужна помощь. Мы приехали ко мне домой. Выходи, не волнуйся! Здесь уже мои проблемы…

Полещук вылез из газика и вместе с комбатом направился в дом. Поднялись на второй этаж и Сафват, открыв входную дверь, вдруг куда-то исчез. Полещук очутился в большой комнате, обставленной по-арабски. Грубо говоря, в ней ничего не было, кроме ковра на полу с кучей разноцветных подушечек, пары-тройки пуфов и журнального столика. К которому и присел Полещук, пододвинув пуф. Удивительно: никого и ничего. Полещук прислушался: где-то за стеной звучала арабская мелодия. И все. «Ну, попал», – подумал Полещук, – и стал ждать.

Сначала появился какой-то арабский мужик-египтянин, поздоровался, произнес непонятную фразу и исчез. Полещук насторожился: что будет? В голове промелькнула мысль о египетской контрразведке, мухабарат, но эту мысль Полещук тут же отбросил – в доме Сафвата такое маловероятно. «Хотя, черт его знает, что вероятно в чужой стране, а что – нет, – решил он. – Откуда я могу знать, в каком доме нахожусь?»