Фолт

— Кто-то пытался затащить меня в комнату, — говорю я наконец, и мой голос звучит глухо, как из-под воды. — Тот мужчина из покер-рума. Он ждал меня в коридоре.

Дакота замирает, я чувствую, как её тело напрягается.

— Он сделал тебе больно?

— Нет. Кто-то пришёл. Он оттолкнул его.

— Кто? — спрашивает Дакота, и я чувствую, как её пальцы сжимают моё плечо.

Я поднимаю глаза и смотрю на неё. Внутри меня всё дрожит. Дакота молчит. Она смотрит на меня долго, слишком долго, и я вижу, как в её глазах появляется что-то новое, что-то, чего я не могу прочитать. Она не спрашивает больше, она просто кивает и прижимает меня к себе крепче, и я чувствую, что я не одна, что рядом есть кто-то, кто держит меня, и это даёт мне силы дышать дальше.

Смена заканчивается в три часа ночи. Я выхожу через чёрный вход и чувствую, как ночной воздух касается моего лица, влажный, прохладный, пахнущий пылью и выхлопными газами. Лос-Анджелес никогда не спит, даже в три часа ночи здесь шумно, где-то далеко гудит шоссе, мимо проезжают редкие машины, и я иду по пустой улице, не к остановке, а просто пешком. Автобусы уже почти не ходят, а у меня нет денег на такси, и я знаю, что до мотеля нужно идти около получаса, но мне всё равно. Лучше идти, чем сидеть в гримёрке и думать о нём, о том, как он смотрел на меня, как его рука держала мою, как он оттолкнул того мужчину, как он спас меня. Лучше идти, чем сидеть и вспоминать, как я убежала от него, как я испугалась собственных чувств, как я позволила страху взять верх над тем, что я чувствую.

Я иду по тротуару, мимо закрытых магазинов, мимо пальм, которые качаются от лёгкого ветра, мимо редких прохожих, которые спешат по своим делам. В кармане моей старой куртки лежат несколько монет и пара смятых купюр. Я пересчитываю их на ходу. Шесть долларов. Шесть долларов на неделю, а до зарплаты ещё три дня. Я не ела нормально уже два дня, только хлеб и воду, и желудок сводит от голода так, что я чувствую тошноту. Я останавливаюсь у круглосуточного магазина. Стеклянная дверь, жёлтый свет внутри, пустые полки и одинокий продавец за кассой, который смотрит в телефон, не поднимая глаз.

Я захожу внутрь. Тихо, уютно, пахнет кофе и чистящим средством. Я беру корзину и прохожу между рядов. Хлеб, самый дешёвый. Пачка дешёвых макарон. Банка тушёнки, тоже самой дешёвой. И бутылка воды. Я считаю в уме. Хлеб — доллар двадцать. Макароны — доллар пятьдесят. Тушёнка — два сорок. Вода — доллар. Выходит шесть десять. У меня шесть ровно. Я смотрю на воду и ставлю её обратно на полку. Воды нет. Есть только я, голод, стыд и шесть долларов, которых не хватает на десять центов. Десять центов отделяют меня от того, чтобы поесть сегодня, и я стою перед кассой, чувствуя, как к лицу приливает жар.

Продавец поднимает глаза, смотрит на меня, потом на мои товары. Он не говорит ничего, но я вижу его взгляд, усталый, безразличный, ему всё равно, куплю я эти макароны или нет, он просто ждёт, пока я решу. Я пересчитываю монеты в ладони, чувствую, как они холодные и грязные. Шесть долларов. Мне нужно шесть десять. Я не могу попросить у незнакомого человека десять центов. Я не могу попросить скидку. Я просто стою, сжимая деньги в кулаке, и чувствую, как внутри меня поднимается тошнота, голод, стыд и злость на себя за то, что я не могу позволить себе даже хлеб.

И тогда я слышу шаги за спиной. Кто-то заходит в магазин. Я не оборачиваюсь, я продолжаю смотреть на свои товары, на свои монеты, на свои шесть долларов, которых не хватает. А потом я вижу руку. Она тянется мимо меня к кассе, на неё ложится купюра, и я слышу голос, низкий, спокойный, до боли знакомый:

— Добавьте воды. И ещё вот это.

Я поднимаю глаза. Он стоит рядом со мной, в той же белой рубашке, но без галстука. Его рука лежит на стойке, он протягивает продавцу двадцатку. Я смотрю на него, и у меня перехватывает дыхание. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что думать. Я смотрю на его профиль, на его спокойное лицо, на его глаза, которые даже не смотрят на меня, просто делают покупку, как будто это самое обычное дело в мире.

Продавец берёт деньги, пробивает товары, упаковывает их в пакет. Я стою, как вкопанная, и чувствую, как мои руки трясутся. Я смотрю на него, как он забирает пакет и ставит его передо мной на стойку. Я смотрю на него, как он протягивает продавцу вторую купюру и берёт пачку сигарет, которую выбрал на кассе. Я смотрю на него, как он убирает сигареты в карман, поворачивается и идёт к выходу, даже не взглянув на меня, как будто он ничего не сделал, как будто это не он только что купил мне еду.

— Подожди, — говорю я, и голос мой срывается, я почти кричу, но он уже выходит за дверь, я хватаю пакет и бегу за ним, выбегаю на улицу, на пустынную ночную улицу, и я вижу его спину, он идёт по тротуару, и я догоняю его, хватаю за рукав белой рубашки.

— Подожди, — повторяю я, и я стою перед ним, запыхавшаяся, с пакетом в руках, и я смотрю на него, и слова застревают в горле, потому что я не знаю, что сказать, как поблагодарить его за то, что он снова спас меня, за то, что он купил мне еду, за то, что он дал мне воды, когда у меня не было даже десяти центов.

— Я отдам тебе, — говорю я, и мой голос дрожит, и я чувствую, как внутри меня поднимается стыд за то, что я должна брать у него деньги, за то, что я не могу сама заплатить за хлеб, за макароны, за воду. — Я отдам, как только получу зарплату, я обещаю.

Он качает головой, и я вижу, как его губы чуть заметно изгибаются в улыбке.

— Это просто еда.

Он поворачивается и уходит, я смотрю ему в спину, держа пакет с едой в руках. Он уходит, не оборачиваясь, его шаги звучат в ночной тишине. Я стою и смотрю ему вслед, внутри меня что-то переворачивается. Я смотрю на его спину, на его белую рубашку, смотрю на его руки, которые висят вдоль тела, на его тёмные волосы, на его силуэт, который становится всё меньше и меньше. Я стою на месте, смотрю, как он сворачивает за угол, он исчезает и я остаюсь одна, держа в руках пакет с едой, которую он купил мне, с водой, которую он добавил к моим товарам, когда я не могла позволить себе даже её, и я чувствую, как по моим щекам скатываются слёзы, горячие, и я не знаю, от благодарности или от стыда, от одиночества, или от того, что этот человек, которого я не знаю, который для меня только Фолт, ошибка, просчёт, сделал для меня больше, чем кто-либо в моей жизни за последние годы.

Я стою на тротуаре с пакетом в руках, смотрю в ту сторону, где он скрылся за поворотом. Внутри всё ещё дрожит, будто я только что пережила что-то важное, что-то, что способно изменить мою жизнь, хотя я не знаю, изменит ли. Вглядываюсь в темноту, где растворился его силуэт, и чувствую, как пальцы сжимают края пакета. Он купил мне это. Просто взял и заплатил, не спросив, не объяснив, не требуя ничего взамен. От этой мысли внутри разливается странное тепло, которое я не могу назвать, потому что боюсь, что если назову его, оно исчезнет, как исчезает всё хорошее в моей жизни. Поднимаю глаза к небу, к редким звёздам, которые проглядывают сквозь ночную дымку, и понимаю, что он уже далеко, наверное, уже забыл о случившемся, о том, что купил мне еду, когда я не могла позволить себе даже воды. Эта мысль колет где-то под рёбрами, но я отгоняю её. Сейчас не время думать о нём. Сейчас надо думать о том, как продержаться до зарплаты, как не потерять себя окончательно.

Я иду дальше по пустым ночным улицам, ветер шевелит волосы, остывшая после духоты кожа покрывается мурашками, но холода я не чувствую. В голове пустота, хотя мысли вертятся вокруг одного, вокруг сегодняшнего вечера, вокруг того, как он посмотрел на меня в общем зале, прямо в глаза, не на тело, а в глаза, будто видел меня насквозь, будто знал, что я чувствую, что я думаю, что я хочу. Вспоминаю его руку, которая держала мою, его голос, мягкий и тёплый. Вспоминаю его в магазине, купюру на стойке, пакет с едой, который он поставил передо мной. Всё это теснится в груди, заполняет пустоту, которая жила там годами, и я не знаю, что с этим делать.

Прохожу мимо закрытых кафе, мимо спящих домов, мимо пальм, которые шелестят листьями на ночном ветру. Смотрю на пакет в руках. Хлеб, макароны, тушёнка, бутылка воды. Этого хватит на несколько дней, если растягивать. В мотеле осталось немного риса, купленного на прошлой неделе. Если есть один раз в день, можно продержаться до субботы, до зарплаты. В уме пересчитываю, скол