Фолт

— А если я скажу нет, он вычтет из моей зарплаты, и я не смогу заплатить за комнату и буду спать на улице, и он будет прав, потому что он всегда прав, потому что у него есть деньги, а у меня нет ничего.

Она молчит, смотрит на меня долго, потом отворачивается и продолжает краситься, и я знаю, что она не скажет больше ничего, потому что она знает, что я права, что у меня нет выбора, что у меня никогда не было выбора, и я смотрю на неё, и я думаю о том, что она единственный человек, который заботится обо мне, единственный человек, который предлагает мне бутерброды и говорит, что я не обязана, но она тоже не может мне помочь, потому что она сама в этой ловушке, она сама не может уйти, и мы просто сидим в этой гримёрке, две девочки, которые танцуют за деньги, и у нас нет никого, кроме друг друга.

Я переодеваюсь, надеваю чёрное бельё, которое Сал купил для меня в прошлом месяце, оно дорогое, с кружевом и стразами, и я смотрю на себя в зеркало и не узнаю себя, я не знаю, кто эта девочка в отражении, я не знаю, что она чувствует, я не знаю, есть ли у неё душа или она просто кукла, которую заводят каждый вечер и заставляют танцевать, я поправляю волосы, я наношу помаду, красную, как всегда, и я выхожу из гримёрки, я поднимаюсь по лестнице на второй этаж, мои колени дрожат, но я заставляю себя идти, потому что я должна, потому что я обязана, потому что я не могу позволить себе упасть.

Я открываю дверь в покер-рум и вижу их: четверо мужчин за зелёным столом, дым, сигары, стаканы с виски, фишки, пачки денег, и воздух здесь густой и тяжёлый, он давит на лёгкие, и я делаю шаг вперёд, и музыка начинает играть, тихая, тягучая, как патока, и я начинаю двигаться, медленно, плавно, как меня учили, но я не чувствую своего тела, я смотрю в потолок и вижу там трещины, их шесть, шесть белых линий на идеально белом потолке, и я считаю их, пока двигаюсь под музыку, я считаю, чтобы не думать о том, что они смотрят на меня, что они видят меня такой, какой я не хочу быть, я считаю, чтобы не чувствовать их взглядов, которые липнут к моей коже, как этот дым, как этот пот, как этот страх, и я танцую, и я чувствую себя пустой, я чувствую себя механической, я чувствую себя куклой, которая движется под музыку, и у этой куклы нет души, у неё есть только тело, и это тело принадлежит им, потому что я продала его, я продала его, чтобы выжить, и я ненавижу себя за это, я ненавижу себя за то, что я не могу быть сильнее, за то, что я не могу сказать нет, за то, что я продолжаю танцевать.

Я не знаю, сколько длится танец, может быть, десять минут, может быть, час, но когда музыка затихает, я чувствую, как мои ноги дрожат, как воздух в лёгких кончился, как внутри меня пустота, которая никогда не заполнится, и я выхожу из комнаты, я спускаюсь по лестнице, я иду в гримёрку, и я сажусь перед зеркалом, смотрю на своё лицо, на красную помаду, которая размазалась, на тушь, которая потекла, и я не узнаю себя, я не знаю, кто эта девочка, которая только что танцевала для них, я не знаю, как она выживает, я не знаю, сколько она ещё может выдерживать, и я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я не плачу, я не позволяю себе плакать, потому что если я заплачу, я больше никогда не остановлюсь.

Дакота входит через несколько минут, она садится рядом и смотрит на меня в зеркало, и я вижу в её глазах беспокойство, она знает, что со мной что-то не так, она всегда знает, она чувствует это, как собака чувствует страх, и она молчит, она ждёт, пока я заговорю, но я молчу, я не могу говорить, я не могу выдавить из себя ни слова, потому что если я открою рот, я закричу, я буду кричать, пока не сорву голос, пока не упаду, пока не умру.

— Ты как? — спрашивает она, и её голос звучит тихо, мягко, как у матери, которой у меня никогда не было.

— Я жива, — говорю я.

— Это не ответ, — говорит она.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она молчит, смотрит на меня, потом достаёт сигарету и закуривает, хотя Сал запрещает курить в гримёрке, но ей плевать. Она протягивает мне сигарету, я беру её, и мы курим в тишине, и я думаю о том, что если бы не Дакота, я бы уже сошла с ума, я бы уже сломалась, я бы уже упала и не встала, она единственное, что держит меня на плаву, она единственный человек, который видит во мне человека, а не вещь, и я благодарна ей, я не говорю ей этого, но я благодарна, и она знает это, она всегда знает, что я чувствую, даже когда я молчу.

— Я не знаю, что бы делала без тебя, — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти шёпотом, и я смотрю на неё, и она смотрит на меня, и в её глазах я вижу то же, что и в своих: усталость, боль, надежду, которая никогда не умирает, даже когда всё против неё.

— Ты бы делала то же самое, — говорит она. — Ты сильная, Ханна. Ты просто не знаешь этого.

— Я не чувствую себя сильной, — говорю я. — Я чувствую себя пустой.

— Это одно и то же, — говорит она. — Сила и пустота. Когда внутри пусто, тебя нечем сломать.

Я смотрю на неё и думаю о том, что она права, что пустота внутри меня — это моё оружие, что никто не может тронуть меня, потому что внутри меня уже ничего нет, и это даёт мне силу продолжать, день за днём, ночь за ночью, танец за танцем, и я чувствую, как внутри меня что-то меняется, как пустота становится силой, как страх становится решимостью, как слабость становится броней, и я смотрю на себя в зеркало и вижу уже не ту девочку, которая боится, а ту, которая выживает, и я улыбаюсь, я улыбаюсь впервые за долгое время, и улыбка моя кривая, она похожа на гримасу, но это улыбка, и Дакота видит её, и она улыбается в ответ, и мы сидим в этой гримёрке, две девочки, которые танцуют за деньги, и у нас нет никого, кроме друг друга, но этого достаточно, этого достаточно, чтобы продолжать, чтобы не сдаваться, чтобы не падать.

Мы докуриваем сигареты, и я встаю, поправляю волосы, наношу помаду заново и выхожу на сцену. Я выхожу в красный свет, и я танцую, и я не чувствую своего тела, я просто двигаюсь, я просто делаю то, что должна, я просто выживаю, и думаю о том, что завтра будет то же самое, и послезавтра, и всегда, но сегодня я могу танцевать, сегодня я могу забыться, сегодня я могу быть пустой и свободной, потому что внутри меня нет ничего, кроме тишины, и я танцую, я танцую для них, для мужчин, которые смотрят на меня, я танцую для Сала, который ждёт денег, я танцую для себя, для той девочки, которая сидела на кухне и боялась, для той девочки, которая ждала брата, для той девочки, которая хотела умереть, но не умерла, и я танцую, пока музыка не затихает, пока я не падаю на колени, пока внутри меня не остаётся ничего, кроме пустоты, которая спасла меня.

Я заканчиваю смену в три часа ночи, выхожу через чёрный вход и сажусь на бетонный пол, прислонившись к стене, смотрю на небо, там нет звёзд, только тучи, и я думаю о том, что брат, наверное, тоже смотрит на это небо, где-то далеко, и я думаю о том, что он, может быть, жив, и я думаю о том, что если он жив, почему он не возвращается, почему он оставил меня одну, почему он не сказал мне, что всё будет хорошо, как он всегда говорил, когда я была маленькой, и я зажигаю самокрутку и курю, и дым горчит на языке, и я смотрю на красную вывеску, которая не горит, и я думаю о том, что если бы я могла, я бы уехала, я бы села на первый автобус и уехала в никуда, но я не могу, я прикована к этому месту цепями, которые не видно, но которые держат крепко, и я не знаю, как освободиться, я не знаю, есть ли способ, я не знаю, есть ли конец у этой дороги, и я курю, и я смотрю на пустую улицу, и я чувствую, как ветер холодит мою кожу, и я думаю о том, что завтра я снова приду сюда, и послезавтра, и всегда, потому что я должна, потому что выбора у меня нет, и я чувствую, как внутри меня поднимается новая волна пустоты, она заполняет меня, она становится мной, и я позволяю ей это сделать, потому что пустота лучше боли, лучше страха, лучше отчаяния, и я встаю, я тушу окурок о бетон и иду к автобусной остановке, и я знаю, что завтра я снова проснусь, и снова пойду в этот клуб, и снова буду танцевать, и я не знаю, сколько ещё я смогу, но я знаю, что я не сдамся, потому что я — пустота, а пустоту нельзя сломать.

Утром я опять просыпаюсь от того, что кто-то стучит в дверь, и в первый момент я думаю, что это снова Сал, что он снова пришёл требовать, заставлять, угрожать, что он снова будет стоять в коридоре с сигарой и смотреть на меня как на вещь. Я закрываю глаза и сжимаю пальцы в кулаки, готовясь к тому, что сейчас снова начнётся этот разговор, этот торг, эта борьба, в которой я всегда проигрываю. Но стук другой, тише, неувереннее, как будто человек, который стоит за дверью, сам не знает, хочет ли он, чтобы ему открыли, и я слышу голос Дакоты, и я выдыхаю, потому что это не Сал, это Дакота, единственный человек в этом городе, который заботится обо мне, который приходит не требовать, а просто убедиться, что я ещё жива.

— Ханна, открывай, это я.

Я встаю с дивана, и моё тело ноет, каждый мускул, каждая кость, каждая клетка кричит от усталости, от боли, от того, что я делаю с собой каждую ночь, танцуя, двигаясь, выживая, и я иду к двери, открываю её. Дакота стоит на пороге, она выглядит почти так же плохо, как я, её глаза красные, как будто она не спала всю ночь, или плакала, или и то и другое, и я смотрю на неё, и она смотрит на меня, и мы молчим, потому что слова не нужны, мы обе знаем, что такое быть здесь, что такое просыпаться в этом мотеле, в этом городе, в этой жизни, которую мы не выбирали.

— Привет, — говорит она, и её голос звучит хрипло, как будто она курила всю ночь, хотя я знаю, что она не курит, она просто устала, она всегда устала, как и я.

— Привет, — отвечаю я, и я отхожу в сторону, чтобы она могла войти.

Она заходит в мою комнату, смотрит на диван, на плед, на стены, и я вижу, как её взгляд пробегает по комнате, оценивает, запоминает, и я знаю, что она думает, она думает о том, как я здесь живу, как я вообще выживаю в этом месте, в этом мотеле, где стены такие тонкие, что слышно, как сосед дышит, где вода в кране всегда холодная, где даже воздух кажется тяжёлым. Она садится на край дивана, и я сажусь рядом, мы сидим в тишине и я не знаю, что она хочет сказать, но я знаю, что она пришла не просто так, она пришла, потому что что-то случилось, потому что она хочет сказать мне что-то важное, и я жду, я не тороплю её, я научилась ждать, потому что жизнь научила меня, что спешить некуда, что всё равно ничего не изменится.

— Сал сказал, чтобы ты снова вышла наверх сегодня, — говорит она, и я чувствую, как холод пробегает по моей спине, и внутри меня снова сжимается та пружина, которая никогда не расслабляется. — Ты им понравилась, Ханна. Всем понравилась. Они хотят тебя снова.

— Сколько раз? — спрашиваю я, и мой голос звучит пусто, как старая банка из-под газировки, и я смотрю на неё, и я знаю, что она не скажет мне того, что я хочу услышать, она скажет правду, и эта правда будет больно, как всегда.

— Каждый вечер, — говорит она, и она отводит взгляд, потому что ей стыдно, она чувствует себя виноватой, хотя это не её вина, это не её долг, это не её жизнь, это моя жизнь, и я должна нести её одна. — На этой неделе. Каждый вечер. Они сказали, что готовы платить. Сал уже посчитал, сколько он заработает, и он не откажется.

Я смотрю в стену и вижу пятно, которое похоже на лицо человека, и я думаю о том, что если бы я могла, я бы стёрла это пятно, я бы стёрла этот клуб, этого Сала, этот долг, эту жизнь, но я не могу, я не могу ничего стереть, я не могу ничего изменить, я могу только танцевать, только двигаться, только выживать, и я смотрю на Дакота, и я говорю:

Мы сидим ещё немного, я и Дакота, две девочки, которые танцуют за деньги, которые живут в этом городе, где солнце светит ярко, но внутри нас темно, всегда темно, и я думаю о том, что Лос-Анджелес — это город ангелов, но ангелы не спускаются сюда, они не видят нас, они не слышат нас, они не знают, что мы здесь, в этом мотеле, в этом клубе, в этой жизни, и я смотрю в окно и вижу пальмы, которые растут вдоль улицы, и я думаю о том, что они красивые, но я никогда не замечала их раньше, потому что я всегда смотрела под ноги, потому что я боялась поднять голову и увидеть, что мир может быть другим, что где-то есть жизнь, которая не требует от тебя платить каждый день, каждую ночь, каждым движением своего тела.

Дакота уходит через час, она говорит, что ей нужно готовиться, и я остаюсь одна в своей комнате. Я одеваюсь, собираю сумку, выхожу из комнаты и солнце Лос-Анджелеса слепит глаза, оно горячее и жёлтое, оно палит безжалостно, и я иду по улице, мимо пальм, мимо домов, мимо машин, которые гудят и спешат, и я думаю о том, что все эти люди куда-то идут, у них есть цели, у них есть мечты, у них есть жизнь, а я иду в клуб, я иду танцевать, я иду продавать своё тело, свою душу, свою жизнь за то, чтобы выплатить долг, который я не брала, за брата, который ушёл и не вернулся, который оставил меня одну с этим долгом, с этим клубом, с этим Салом, который смотрит на меня как на вещь.

Я прихожу в клуб, спускаюсь в гримёрку и Дакота уже там, она красится, и когда она видит меня, она улыбается, я сажусь рядом и тоже начинаю краситься. И мы молчим, потому что нам не нужно говорить, чтобы понять друг друга, потому что мы обе знаем, что будет сегодня вечером, мы обе знаем, что я выйду наверх, что я буду танцевать для них, и они будут смотреть на меня, и я буду чувствовать их взгляды на своей коже, и я буду ненавидеть это, но я буду делать это, потому что я должна. Я переодеваюсь в то же бельё, я наношу помаду, красную, как кровь, как свет, как всё, что я ненавижу, я поправляю волосы, и я смотрю на себя в зеркало, и я вижу ту же девочку, что и вчера, и я думаю о том, что сегодня я постараюсь быть сильной, я постараюсь быть пустой, я постараюсь не чувствовать, и я иду наверх, я иду по лестнице, я открываю дверь в покер-рум.

Они уже там, четверо мужчин за зелёным столом, фишки, карты, сигары, виски, и воздух густой и тяжёлый, он давит на лёгкие. Я делаю шаг вперёд, и музыка начинает играть, тихая, тягучая, как патока, я двигаюсь медленно, плавно, как меня учили. Я чувствую, как они смотрят на меня, как их взгляды скользят по моему телу, как они оценивают, изучают, хотят, и я ненавижу это, я ненавижу каждый взгляд, каждую секунду, но я продолжаю двигаться, потому что я должна, потому что выбора нет, и я улыбаюсь, я улыбаюсь той улыбкой, которую научилась носить, как маску, как щит, как стену, за которой я прячусь от них всех.

И вдруг я замечаю, что один из них не смотрит на меня.

Он сидит за столом, напротив меня, он молодой, тёмные волосы, серьёзное лицо. Этот парень не смотрит на меня, он смотрит на свои карты, он смотрит на фишки, смотрит на других мужчин за столом, но не на меня. Кажется, это тот парень, что сидел пару дней назад в общем зале. Я замечаю его потому, что он не такой, как они, потому что он не смотрит, потому что он единственный, кто не пялится, и я задерживаю на нём взгляд на секунду, и чувствую что-то странное, что-то, что я не могу объяснить, потому что я привыкла, что все мужчины смотрят на меня, все, без исключения, они смотрят, они пялятся, они хотят, они трогают взглядами, а этот не смотрит, он просто играет, он просто сидит и смотрит на свои карты, и я не знаю, что это, я не знаю, почему это задевает меня, но внутри меня что-то переворачивается, что-то, что я не могу контролировать, и я отворачиваюсь, я продолжаю танцевать, я продолжаю делать свою работу, но я чувствую его присутствие, я чувствую, что он здесь, даже когда он не смотрит на меня, я чувствую его.

Я продолжаю танцевать, двигаюсь под музыку и чувствую, как один из мужчин встаёт из-за стола, он идёт ко мне, улыбается, я вижу его лицо, потное, раскрасневшееся, его глаза масляные, они смотрят на меня, как на вещь, как на то, что можно взять. Я продолжаю двигаться, не останавливаюсь, потому что я должна продолжать, я должна быть идеальной, я должна быть той, которую они хотят видеть. Он подходит ко мне, и я чувствую его руку на своей талии, его пальцы сжимают мою кожу, и я вздрагиваю, я чувствую, как меня тошнит, как внутри меня всё переворачивается, и я делаю шаг назад, я смотрю на него, и я улыбаюсь, я улыбаюсь той улыбкой, которая говорит: "Ты мне не нужен", и я говорю:

— Только смотрим, мальчики. Хочешь прикоснуться, заплати. Или хотя бы поблагодари за то, что я позволяю тебе смотреть.

Я говорю это заигрывающе, с вызовом, говорю это так, как меня учили, говорю это с улыбкой, но внутри меня всё трясётся, я чувствую, как страх поднимается внутри меня, и я знаю, что если он не уберёт руку, я не знаю, что я сделаю, я не знаю, смогу ли я остаться на месте, я не знаю, смогу ли я продолжать улыбаться. Он смотрит на меня, и я вижу, как он колеблется, он не привык, чтобы ему отказывали, он не привык, чтобы танцовщицы говорили ему нет, и я вижу, как он сжимает челюсть, и я знаю, что он злится, но он убирает руку, и он усмехается, и говорит:

— Ты смелая, детка. Мне нравится.

— Ты платишь за то, чтобы смотреть. Если хочешь больше — плати больше, — говорю я, и я всё ещё улыбаюсь, я продолжаю улыбаться, потому что если я перестану улыбаться, я упаду, я просто упаду на этот грязный пол и не встану.

Он смеётся, качает головой и возвращается за стол. Я чувствую, как дрожь пробегает по моему телу, как мои ноги слабеют, но я продолжаю танцевать, продолжаю двигаться, улыбаться. Я вижу того парня, который не смотрел на меня раньше, он смотрит на меня сейчас, его глаза тёмные, спокойные, и в них нет похоти, нет масляного блеска, нет того, что я вижу в глазах всех мужчин в этом зале, его взгляд другой, он смотрит на меня как на человека, как на ту, кто стоит перед ним, а не как на вещь, которую можно купить, и я смотрю на него, и я не знаю, что это, но я чувствую, как внутри меня что-то меняется, что-то, чему я не могу дать имя.

Я продолжаю танцевать, я продолжаю делать свою работу, я продолжаю быть куклой, которая движется под музыку, но я чувствую, что что-то изменилось, я чувствую, что этот парень, который не смотрел на меня сначала, сейчас смотрит в упор. Я думаю о его глазах, о его взгляде, и я не знаю, что это, я не знаю, почему я думаю о нём, я не знаю, почему я не могу выбросить его из головы, почему он остаётся там, в моей голове, как пятно на белой стене, как трещина на потолке, как что-то, что я не могу игнорировать. Я заканчиваю танец, выхожу из комнаты, я спускаюсь по лестнице, иду в гримёрку, сажусь перед зеркалом и смотрю на себя.

Дакота входит, она садится рядом, и она смотрит на меня в зеркало, и я знаю, что она видит что-то, что я пытаюсь скрыть, потому что она всегда видит, она всегда знает, когда со мной что-то не так.

— Ты как? — спрашивает она.

— Я жива, — отвечаю я, и я чувствую, что это правда, что я жива, что внутри меня есть что-то, что не умерло, что-то, что не даёт мне превратиться в пустоту, что-то, что я не могу назвать.

Спустя час Сал снова приходит в гримёрку, он не стучится, просто открывает дверь, его глаза блестят, он улыбается своей жирной улыбкой, от которой меня тошнит. Он говорит, что они хотят ещё, что они заплатили, что я должна выйти, и я смотрю на него, внутри пустота, я не чувствую ничего, только усталость, которая стала моей второй кожей, и я киваю, потому что сказать нет я не могу, я никогда не могу сказать нет, это слово умерло во мне много лет назад, наверное, когда родители ушли за хлебом, когда Майк приводил девушек в нашу комнату, когда я впервые вышла на сцену и поняла, что моё тело больше не принадлежит мне. Я встаю, поправляю волосы, наношу помаду заново, смотрю на себя в зеркало и вижу ту же девочку, бледную, худую, с тёмными глазами, она выглядит как призрак, как тень, как человек, которого уже нет, но она улыбается, она улыбается, потому что должна, потому что это её работа, её долг, её жизнь. Я выхожу из гримёрки, поднимаюсь по лестнице, открываю дверь в покер-рум, воздух такой же густой и тяжёлый, дым оседает на коже, музыка играет, я начинаю двигаться под неё, и снова вижу его.

Он сидит за столом, в центре, перед ним гора фишек, он выигрывает, я вижу это по лицам других мужчин, их глаза горят злостью, они сжимают карты, бросают фишки, злятся, он спокоен, как лёд, его лицо не выражает ничего, он просто сидит, смотрит на карты, перебирает фишки между пальцами, делает ставки. Его голос тихий, но уверенный, и я танцую, я двигаюсь, но чувствую, что он не смотрит на меня, ни разу, даже когда я прохожу мимо его стула, даже когда музыка становится громче, даже когда мужчины вокруг начинают шуметь, он не поднимает глаз, он смотрит на свои карты, на чужие лица, на фишки на столе, но не на меня, я чувствую странное раздражение, я не знаю, почему это задевает меня, почему мне важно, чтобы он посмотрел, я привыкла, что все мужчины смотрят, но этот не смотрит, и это злит меня больше, чем похотливые взгляды, я подхожу ближе к его стулу, почти касаюсь плеча, но он не поднимает глаз, я останавливаюсь рядом с ним, танцую медленнее, делаю то, что никто из них не просил, но он всё равно не смотрит.

Я вижу, как один из мужчин делает ставку, крупную, он бросает фишки на стол, смотрит на него, его лицо красное, потное, глаза злые, он пьёт виски и злится, потому что проигрывает, потому что не может понять, как этот молодой парень с каменным лицом обыгрывает его снова и снова. Я вижу второго, он сидит и смотрит на свои карты, его руки дрожат, он бросает карты на стол, говорит «пасс», откидывается на спинку стула, выдыхает дым, его глаза смотрят на стол, на фишки, которые становятся меньше. Я вижу третьего, он смотрит на парня с тёмными волосами, смотрит с ненавистью, он не понимает, как тот выигрывает, он проверяет его, пытается найти обман, но не находит, потому что обмана нет, есть только игра, холодная, расчётливая, безжалостная, и я вижу, как он делает ставку, крупную, отчаянную, и парень с тёмными волосами смотрит на него спокойно, перебирает фишки, смотрит на свои карты, потом на него, и говорит «рейз», его голос тихий, но в нём сила, которая заставляет других мужчин замолчать.

Они злятся, я вижу это по их лицам, они не привыкли проигрывать, они привыкли покупать, привыкли брать, привыкли получать, а он обыгрывает их, забирает их деньги, их фишки, их гордость. Они злятся, смотрят на него с ненавистью, шепчутся между собой, бросают карты на стол, пьют виски, затягиваются сигарами, но он спокоен, он просто сидит, смотрит на свои карты, на фишки, на их злые лица, и улыбается, едва заметно, я вижу эту улыбку, она появляется на его губах на секунду, и я понимаю, что он наслаждается этим, он наслаждается их злостью, их бессилием, их желанием победить, но не может, и я танцую, я смотрю на него, я вижу, как он обыгрывает их снова и снова, как забирает их деньги, как их злость становится сильнее, но он не смотрит на меня, ни разу.

Он делает последнюю ставку, самую крупную, ставит всё, что у него есть на столе, все свои фишки, он смотрит на них, они смотрят на него, они колеблются, они видят его спокойствие, его уверенность, они боятся, я вижу страх в их глазах, они думают, что у него хорошие карты, они не хотят проигрывать ещё больше, они сбрасывают карты, отказываются. Они проигрывают и он забирает все деньги, все фишки, он сгребает их со стола, складывает в стопки, и все смотрят на него, все, кроме него, он смотрит в стол, на свои деньги, а я танцую, продолжаю двигаться, но чувствую, что моё сердце колотится, я чувствую что-то странное, я смотрю на него, он наконец поднимает глаза, но не на меня, он смотрит на мужчину с красным лицом, улыбается той спокойной улыбкой, которая заставляет других злиться.

— Ещё? — говорит он.

Мужчина с красным лицом встаёт из-за стола, его лицо такое красное, что кажется, будто он сейчас лопнет, он смотрит на него с ненавистью, я вижу, как его руки сжаты в кулаки, как он дрожит от злости. Он делает шаг вперёд, я смотрю на него, на его кулаки, я боюсь, я не знаю, что будет, но парень с тёмными волосами не двигается, он просто сидит, смотрит на него, и его глаза такие холодные, такие спокойные, что краснолицый мужчина останавливается, колеблется, он смотрит на него, видит эту спокойную уверенность, и что-то в нём меняется, он усмехается, выплёвывает что-то на пол, поворачивается и уходит, хлопает дверью. Я слышу, как его шаги затихают на лестнице, и в комнате становится тихо, я смотрю на парня с тёмными волосами, на его спокойное лицо, на его руки, которые собирают фишки, убирают их в карман, он встаёт, забирает свой выигрыш, и начинает идти к выходу, но у двери он останавливается, он оборачивается, я думаю, что он посмотрит на меня, но нет, он смотрит на мужчин за столом, улыбается той спокойной улыбкой.

— Удачи в следующий раз, — говорит он и уходит, закрывая дверь, я стою в середине комнаты, музыка затихает, я смотрю на дверь, за которой он скрылся, чувствую пустоту внутри себя, я не знаю, почему его уход задевает меня, почему я хочу, чтобы он остался, почему я хочу, чтобы он посмотрел на меня, но он не посмотрел, он прошёл мимо, как будто я не существую, и это хуже, чем любой взгляд, любое прикосновение, любая похоть, потому что это значит, что я не важна, я никто, я просто часть интерьера, я просто тень, которая танцует, и я танцую, я продолжаю танцевать для оставшихся мужчин, которые уже не смотрят на меня, они обсуждают его, злятся, говорят о том, как он их обыграл, и я танцую, я двигаюсь, я делаю свою работу, но внутри меня что-то изменилось, что-то, чему я не могу дать имя, что-то, что заставляет меня чувствовать себя живой, и я боюсь этого, боюсь надежды, боюсь того, что это может значить, потому что надежда убивает быстрее, чем любая боль.