Фолт

Я заканчиваю танец, выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице, гримёрка встречает меня тишиной и пустотой, я сажусь перед зеркалом, смотрю на себя, вижу свои глаза, в них что-то новое, что-то, чего не было раньше, и я не знаю, что это, я боюсь знать, потому что если это надежда, она сломает меня быстрее, чем любой долг, чем любой взгляд, чем любое прикосновение, я закрываю глаза, считаю до ста, до тысячи, считаю, чтобы не думать о нём, о его тёмных глазах, о его спокойном лице, о том, как он не смотрел на меня, о том, как его уход заставил меня чувствовать себя пустой, но живой одновременно.

Проходит несколько дней, и каждый вечер повторяется с той же пугающей точностью, будто кто-то зациклил плёнку и заставил меня жить в одном и том же отрезке времени, где нет ни прошлого, ни будущего, есть только настоящее, которое давит на плечи тяжестью, с каждым днём становящейся всё более невыносимой. Я прихожу в клуб, спускаюсь в гримёрку, переодеваюсь, крашусь, выхожу на сцену, танцую, возвращаюсь, снова танцую, и каждый раз, когда я поднимаюсь наверх в покер-рум, я вижу его за зелёным столом. Молодой парень с тёмными волосами, который никогда не смотрит на меня, но всегда выигрывает, всегда обыгрывает их, забирает их деньги, их злость, их гордость, и я танцую для них, для него, для всех, кто смотрит, но он не смотрит, он просто играет, холодно, расчётливо, безжалостно, и я смотрю на него, я не могу отвести взгляд, хотя знаю, что это глупо, что это опасно, что надежда убьёт меня быстрее, чем любой долг, но я не могу остановиться. Я смотрю на его руки, перебирающие фишки между пальцами, на его лицо, которое никогда не выражает эмоций, на его глаза, которые смотрят только на карты и на чужие лица, на моё лицо они не смотрят никогда, но я продолжаю надеяться, что однажды он поднимет голову и посмотрит на меня так, как смотрят на человека, а не на вещь, хотя я знаю, что эта надежда убьёт меня быстрее любой боли.

Сегодня вечер начинается так же, как и всегда, я прихожу в клуб, спускаюсь в гримёрку. Дакота уже здесь, она красит губы и смотрит на меня в зеркало, я сажусь рядом, достаю косметичку, начинаю краситься, и Дакота смотрит на меня, ждёт, но я молчу, я не могу говорить, я боюсь услышать свои мысли вслух, потому что тогда они станут реальными, а реальность слишком опасна для меня.

Я заканчиваю краситься, встаю и выхожу из гримёрки, поднимаюсь наверх, в покер-рум, и он там, тот же молодой парень с тёмными волосами, те же фишки, тот же дым, та же игра, я начинаю танцевать, и я смотрю на него, но он не смотрит на меня, он играет, выигрывает, забирает деньги, и я танцую, я делаю свою работу, я смотрю на него и чувствую пустоту внутри, которая становится всё больше, и я не знаю, как её заполнить, я не знаю, есть ли что-то, что может заполнить её. Он выигрывает снова, я вижу, как он сгребает фишки, как его спокойное лицо не выражает ни радости, ни волнения, как будто победа для него так же обычна, как дыхание, я смотрю на него, он встаёт, забирает свой выигрыш и уходит, не посмотрев на меня, и я остаюсь, я продолжаю танцевать для остальных мужчин, которые уже не смотрят на меня, они злятся, обсуждают его игру, говорят о том, что он жулик, что он играет нечестно, но я знаю, что это не так, я видела его игру, я видела его холодный расчёт, его спокойствие, его уверенность, и я знаю, что он просто лучший, просто сильнее, просто умнее, и я думаю о том, что он, наверное, ушёл, наверное, покинул клуб, но я чувствую что-то, что заставляет меня ждать, что-то, что говорит мне, что он ещё здесь.

Я заканчиваю свой танец наверху, спускаюсь вниз, выхожу на основную сцену, туда, где танцую каждый вечер, где красный свет, дым, басы и мужчины, которые смотрят на меня с похотью, с желанием, с голодом, и я начинаю танцевать, я двигаюсь под музыку, смотрю в потолок, считаю трещины, их тринадцать, я сбиваюсь на десятой, и в этот момент я замечаю его, он сидит у барной стойки, в углу, один, перед ним стакан с виски, и он смотрит на меня, впервые за все эти дни я вижу его глаза, они смотрят на моё тело, на мои движения, но они не такие, как у всех, в них нет похоти, нет масляного блеска, нет желания обладать, он просто смотрит, как будто видит меня, а не моё тело, как будто он изучает меня, пытается понять, кто я такая, и я чувствую, как моё сердце начинает биться быстрее, как внутри меня поднимается что-то, чему я не даю имени, я продолжаю танцевать, но я знаю, что он смотрит на меня, я чувствую его взгляд на своей коже, он не такой, как взгляды других, он не липкий, не грязный, он чистый, и я боюсь этого, я боюсь того, что он видит меня, что он может увидеть то, что я прячу, что он может увидеть, какая я на самом деле, и я продолжаю танцевать, двигаться, улыбаться, но внутри меня дрожь, я не знаю, что это, я не знаю, почему его взгляд заставляет меня чувствовать себя живой, но это так, и я не могу отрицать этого.

Я заканчиваю танец, выхожу из-под света, иду к барной стойке, но не к нему, сажусь через несколько стульев, заказываю сок, и я смотрю вперёд, не поворачивая головы, но я чувствую, что он смотрит на меня, я чувствую его взгляд, он не давит, он просто есть, и я не знаю, что делать, я не знаю, как подойти к нему, как заговорить, я не знаю его имени, я не знаю, кто он, откуда он, почему он здесь, и я понимаю, что единственный человек, который может ответить на мои вопросы, это бармен, старый Тони, который работает здесь уже десять лет и знает всех, кто переступает порог этого клуба. Я поворачиваюсь к нему, он стоит за стойкой, протирает стаканы, его лицо усталое, морщинистое, глаза маленькие, но внимательные, он видит всё, что происходит в этом зале, он знает всех постоянных клиентов, всех девочек, все тайны, которые скрывает этот клуб, и я знаю, что если кто-то может рассказать мне о нём, о том парне с тёмными волосами, то только Тони.

— Тони, — говорю я, и мой голос звучит тихо, я не хочу, чтобы он услышал, я не хочу, чтобы кто-то знал, что я спрашиваю о нём, но я должна знать, я должна понять, кто он, почему он здесь, почему он смотрит на меня, почему он не смотрел раньше.

Тони поднимает глаза, смотрит на меня, и его лицо ничего не выражает, но я знаю, что он видит меня, он видит, что я хочу спросить, но я молчу, я не знаю, как начать, я не знаю, как спросить о человеке, которого я даже не знаю.

— Что-то хочешь, Ханна? — спрашивает он, и его голос такой же усталый, как и его лицо, он не удивлён, что я подошла к нему, он привык, что девочки задают вопросы, привык, что они ищут ответы, которых у них нет.

Я смотрю на него, чувствую его взгляд, он ждёт, и я понимаю, что должна спросить, что если я не спрошу сейчас, я никогда не узнаю, и я поворачиваюсь чуть-чуть, показываю глазами на барную стойку, на человека, который сидит там с виски.

— Кто он? — спрашиваю я, и мой голос звучит так тихо, что я сама едва слышу его, но Тони слышит, он всегда слышит всё.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на него, на парня с тёмными волосами, и я вижу, как его лицо становится серьёзнее, он не улыбается, не усмехается, он просто смотрит на меня, оценивает, решает, сколько он может мне сказать, и я жду, я не тороплю его, я научилась ждать, потому что жизнь научила меня, что спешить некуда, что всё равно ничего не изменится, что ответы приходят только тогда, когда ты готов их услышать.

— Тот, который в углу? — уточняет Тони, и я киваю, не произнося ни слова, потому что боюсь, что если я заговорю, мой голос выдаст меня, выдаст мою надежду, мой страх, мою глупую веру в то, что он может быть кем-то важным. — Я знаю его. Он здесь уже пару месяцев. Приходит почти каждый вечер, играет наверху, выигрывает, забирает деньги и иногда спускается вниз, выпить виски. Не берёт девочек, никогда, ни разу за всё время, что я его знаю. С ним никто не разговаривает, он ни с кем не говорит, просто играет и уходит, и все называют его Фолтом.

Я смотрю на Тони, и его слова застревают в моей голове, как осколки стекла, которые нельзя вытащить, не поранившись. Фолт, его называют Фолт, как ошибка, как просчёт, как что-то, что должно быть исправлено, но не может быть исправлено, и я думаю о том, почему его так называют, почему люди дают ему это имя, что он сделал, чтобы заслужить его, и я чувствую, как внутри меня поднимается что-то, что я не могу контролировать, и я смотрю на него, он по-прежнему сидит в углу, смотрит в свой стакан, и я не знаю, что делать, я не знаю, как подойти к нему, как заговорить, я не знаю, есть ли у меня право задавать ему вопросы, которые я хочу задать.

— Фолт, — повторяю я, и это слово звучит на моём языке, я пробую его на вкус, оно горькое, как таблетки, которые я принимаю, чтобы заснуть, как дым, который я вдыхаю, когда выхожу на лестницу, как вся моя жизнь, которая стала одной большой ошибкой. — Почему они называют его так?

Тони пожимает плечами, я вижу, как его плечи поднимаются и опускаются, он не знает, или не хочет говорить, или считает, что это не моё дело, и я смотрю на него, я хочу знать больше, я хочу понять, кто этот человек, почему он смотрит на меня, почему он не смотрел раньше, и я спрашиваю снова, мой голос становится твёрже, я не отступлю, я должна знать.

— Ты знаешь что-то ещё, Тони, ты знаешь, кто он, откуда он, зачем он приходит сюда.

— Я знаю только то, что он никогда не берёт девочек, Ханна, — говорит он, и я слышу в его голосе осторожность, он не хочет говорить мне больше, он считает, что это опасно, что я не должна знать, но я должна, я должна знать, потому что он смотрит на меня, он смотрит на меня, и я не могу оставить это без ответа. — И что он смотрит только на тебя. Я замечал. В прошлый раз, когда он был здесь, я видел, как он смотрит на тебя, когда ты танцуешь внизу. Он никогда не смотрит на других, только на тебя, и я не знаю, что это значит, но я знаю, что это не просто так, и я советую тебе быть осторожной, Ханна, он не из тех, кто прощает ошибки.

Я смотрю на него, на Тони, он смотрит на меня, я чувствую, что он хочет сказать больше, но он молчит, он считает, что сказал достаточно, и я понимаю, что больше он не скажет, что я должна сама найти ответы на свои вопросы, и я киваю, благодарю его, и чувствую, как внутри меня поднимается что-то новое, что-то, что я не могу назвать, но я знаю, что это связано с ним, с его тёмными глазами, с его спокойным лицом, с его странным именем, Фолт, и я думаю о том, что сегодня я подойду к нему, я скажу что-то, что заставит его посмотреть на меня, что заставит его заметить меня, и я смотрю на него, он сидит у барной стойки, смотрит в свой стакан, и я встаю, я подхожу к нему, медленно, осторожно, как будто иду по тонкому льду, который может треснуть в любой момент.

Следующий день встречает меня тем же серым светом, что пробивается сквозь занавески, тем же кашлем соседа за стеной, тем же лаем его старой собаки, но внутри меня что-то изменилось, какая-то тихая дрожь поселилась под рёбрами и не давала покоя, заставляя прокручивать в голове вчерашний вечер снова и снова, его взгляд, который я почувствовала на себе, когда танцевала в общем зале, его глаза, которые смотрели прямо на меня, не скользя по телу, не задерживаясь на бёдрах или груди, а впиваясь в мои глаза, и от этого воспоминания у меня перехватывало дыхание, хотя я не могла объяснить почему. Я лежала на диване, глядя в потолок, перебирая пальцами край старого пледа, и понимала, что сегодня я снова выйду на сцену и снова увижу его. Эта мысль пугала меня до тошноты, потому что я боялась, что он не посмотрит на меня снова, что вчерашний взгляд был случайностью, что я придумала его, что моё воображение, уставшее от одиночества, сыграло со мной злую шутку, и сегодня он будет сидеть у барной стойки, смотреть в свой стакан и не замечать меня, как будто я часть мебели, как будто я никогда не существовала для него.

Я встала, умылась, оделась и вышла на улицу, где солнце Лос-Анджелеса палило с той же безжалостной ясностью, с какой палило всегда.

Я пришла в клуб, спустилась в гримёрку, переоделась, накрасилась, поднялась в общий зал и вышла на основную сцену, сердце билось так сильно, что я чувствовала его удары в висках. Красный свет залил сцену, басы забили в грудь, дым поплыл над головами зрителей. Я начала двигаться, но моё тело двигалось само, я не контролировала его, я думала только о нём, о том, будет ли он здесь, сядет ли он у барной стойки, посмотрит ли на меня. И я боялась, что он не придёт, что вчерашний вечер был случайностью, что сегодня он уйдёт после игры и не спустится вниз, и я не увижу его, не почувствую его взгляда, и эта мысль была такой горькой, что я чуть не сбилась с ритма.

Я повернулась в танце, и в тот самый момент, когда мой взгляд скользнул по залу, я увидела его. Он сидел у барной стойки, не в углу, а прямо по центру, так, чтобы видеть сцену, и он смотрел на меня. Его стакан стоял перед ним, почти полный, он не прикасался к нему, он просто сидел и смотрел, и его глаза были устремлены прямо в мои. Не на моё тело, не на мои движения, не на мои руки или бёдра, которые двигались в такт музыке, а прямо в мои глаза. Я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, как воздух застрял в лёгких, как сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Я продолжала двигаться, потому что не могла остановиться, потому что на меня смотрели другие мужчины, но я не видела их, я видела только его, его тёмные глаза, которые смотрели на меня с таким пристальным вниманием, с такой сосредоточенностью, что казалось, он пытается заглянуть внутрь меня, прочитать мои мысли, увидеть то, что я прячу за маской улыбки и танца, и я чувствовала, как моя кожа покрывается мурашками, как мои руки начинают дрожать, и я не знала, что делать, я не знала, как скрыть свой страх, свою надежду, своё смятение.

Я танцевала и чувствовала его взгляд на себе, он был тяжёлым, но не давил, он был пронзительным, но не колол, он был таким, что я не могла спрятаться от него, не могла уйти в свою привычную пустоту, не могла отключиться и стать куклой, потому что он видел меня, он видел меня настоящую, он видел мою усталость, мой страх, мою боль, и он не отводил глаз, он продолжал смотреть, и я чувствовала, что внутри меня происходит что-то странное, я не могла дышать, я не могла думать, я только двигалась, двигалась под музыку, которая казалась мне теперь слишком громкой, слишком быстрой, слишком навязчивой. Я хотела, чтобы он перестал смотреть на меня так, и в то же время я хотела, чтобы он никогда не отводил глаз, я хотела исчезнуть и остаться одновременно, и этот конфликт разрывал меня на части.

Он смотрел на меня всё время, пока я танцевала. Каждый раз, когда я поворачивалась, я видела его, его глаза были прикованы к моим, он не опускал взгляд, он не смотрел на моё тело, он не смотрел на мои движения, он смотрел только в мои глаза, и это было невыносимо, это было страшно, это было так интенсивно, что я чувствовала себя обнажённой, но не в том смысле, в каком я обнажена перед ними всеми каждый вечер, а в другом, более глубоком, более пугающем, потому что он видел не моё тело, он видел мою душу, и я не знала, что он там видит, я боялась, что он видит всю мою грязь, всю мою боль, всё, что я пытаюсь скрыть от мира, и я не могла спрятаться, я не могла убежать, я могла только продолжать танцевать и надеяться, что музыка скоро закончится.

Когда музыка затихла, я почувствовала, как мои ноги подкосились, но я удержалась, я улыбнулась, как учили, я поклонилась, как учили, и вышла со сцены, но моё сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах, я чувствовала, как внутри меня всё дрожит.

Я иду по коридору, ведущему к лестнице в подвал, где находится гримёрка, и я чувствую, как дрожь пробегает по моему телу, как внутри меня всё трясётся. Я пытаюсь успокоиться, пытаюсь дышать, но дыхание сбивается, и я почти спотыкаюсь о порог, когда спускаюсь по лестнице. Я думаю о том, что я должна взять себя в руки, что я не могу позволить себе раскиснуть, что у меня ещё есть работа, что я должна танцевать, что я должна быть сильной. Я почти дохожу до двери гримёрки, когда чувствую, как чья-то рука хватает меня за запястье, сильная, грубая, пальцы впиваются в кожу так сильно, что я вскрикиваю от боли, и я оборачиваюсь, и я вижу перед собой того самого мужчину, который пытался прикоснуться ко мне в покер-руме несколько дней назад, его лицо красное, потное, глаза масляные, он пьян, я чувствую запах виски, исходящий от него, и он смеётся, глядя на меня, и я пытаюсь вырвать свою руку, но он держит меня крепко, слишком крепко, я не могу освободиться.

— Я ждал тебя, детка, — говорит он, и его голос звучит вязко, как патока, его дыхание обжигает мне лицо, я чувствую запах алкоголя, сигарет и чего-то ещё, чего я не могу определить, что-то гнилое, и я понимаю, что он ждал меня здесь, он знал, что я пойду в гримёрку, он караулил меня, как хищник караулит жертву. — Я хочу тебя, и заплачу, сколько скажешь. Не ломайся. Я знаю, что ты делаешь это не просто так. Ты танцуешь, потому что нужны деньги. Я дам тебе деньги. Много денег.

— Отпусти меня, — говорю я, и мой голос звучит тихо, дрожит, я пытаюсь вырваться, но он держит меня так крепко, что моя рука уже начинает неметь, и я чувствую, как страх поднимается внутри меня, заполняет всё моё существо, делает меня слабой и беспомощной. — Я не работаю так. Я только танцую. Это моя работа.

— Ты только танцуешь, — повторяет он, усмехаясь, и его усмешка похожа на оскал, он щерится, как пёс, который нашёл кость и не хочет её отпускать, и я чувствую, как он тянет меня в сторону, к другой двери, я не знаю, что там, я не знаю, куда он тащит меня, но я знаю, что не хочу туда идти, что я не хочу, чтобы он прикасался ко мне, что я хочу убежать, но я не могу, его пальцы впиваются в моё запястье, и я чувствую, как он сжимает его, он больно сжимает его, я чувствую, как его пальцы оставляют следы на моей коже, и я говорю снова, громче, пытаясь привлечь чьё-то внимание, но коридор пуст, все в зале, никто не слышит меня, никто не придёт мне на помощь.

— Отпусти, — повторяю я, и теперь в моём голосе звучит отчаяние, я уже не контролирую его, он срывается на крик.

— Я сказала, отпусти меня!

— Не кричи, милая, — говорит он и прижимает меня к стене, я чувствую его тело, его тяжесть, он так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее, и меня тошнит, я чувствую, как внутри меня всё переворачивается, я хочу закричать, но крик застревает в горле, потому что страх сжимает его, я чувствую, как его руки сжимают мои плечи, он сильнее меня, намного сильнее, я не могу сопротивляться, я не могу бороться, я только чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться, я не хочу плакать перед ним, я не хочу, чтобы он видел мою слабость, я смотрю на него, пытаясь удержать лицо спокойным, но внутри меня всё кричит от ужаса.

В этот момент я слышу шаги, тяжёлые и быстрые, они приближаются к нам, и я поворачиваю голову, я вижу его, того парня, того, с тёмными волосами, того, кто смотрел на меня в общем зале, он бежит к нам, и я вижу его лицо, оно не спокойное, не холодное, на нём написана злость, злость, которую я никогда не видела в нём, и он подходит к нам, он хватает мужчину за плечо, с такой силой, что тот отлетает от меня, отпуская мои плечи, и я падаю на пол, слыша, как мои колени ударяются о бетон, но я не чувствую боли, я чувствую только облегчение, я смотрю на него, на моего спасителя, он стоит передо мной, в белой рубашке и чёрном галстуке, таким я его не видела раньше, он выглядит другим, серьёзным, как будто он не игрок, как будто он кто-то другой, кто-то, кто может защитить меня.

— Оставь её в покое, — говорит он, и его голос звучит тихо, но в нём столько силы, столько холода, что мужчина, который только что держал меня, замирает, он смотрит на него с удивлением, с гневом, он не привык, чтобы ему перечили, он не привык, чтобы его останавливали, и я вижу, как он сжимает кулаки, как его лицо становится краснее.

— Ты кто такой? — кричит он, его голос срывается, он пытается казаться сильным, но я вижу, что он боится, он боится этого парня, который стоит перед ним в белой рубашке, спокойный, как лёд. — Это не твоё дело, парень. Проваливай!

— Я сказал оставить её в покое, — повторяет он и делает шаг вперёд, я вижу его руки, они сжимаются в кулаки, и мужчина делает шаг назад, он не хочет связываться с ним, он видит, что он не шутит, он видит, что он готов драться. Он поворачивается и уходит, что-то бормоча себе под нос, и я слышу его шаги, удаляющиеся по коридору. Я остаюсь одна на полу, смотрю на него, на парня, который смотрит на меня и протягивает руку.

— Вставай, — говорит он, и его голос спокойный, как будто ничего не произошло, как будто он сделал это сотни раз, как будто для него это пустяк. Я смотрю на его руку, она тянется ко мне, я кладу свою ладонь в его, и он помогает мне встать, я чувствую его руку, она тёплая, крепкая, она держит меня, и я чувствую, как внутри меня что-то меняется, как моё сердце колотится быстрее, но уже не от страха, а от чего-то другого, от чего-то, чему я не даю имени, я встаю, я смотрю на него, на его глаза, в которых сейчас нет холода, нет спокойствия, я вижу в них что-то новое, что-то, что я не могу назвать, и я молчу, потому что слова не приходят, я не знаю, что сказать, я только чувствую, как моя рука всё ещё в его руке, и я не хочу, чтобы он отпускал меня, но я знаю, что должен, я должна сказать что-то, я должна поблагодарить его, но слова застревают в горле, и я просто смотрю на него, он смотрит на меня, и между нами стоит тишина, которая не пугает меня, которая не давит, которая просто есть, и я чувствую, как мои пальцы сжимают его руку, и он не отнимает её, он держит меня, и я чувствую себя в безопасности.

Я смотрю на него. Смотрю на его руку, которая всё ещё держит мою. Смотрю в его глаза, в которых нет ни страха, ни осуждения, только что-то тихое и тёплое, что разливается по моей груди, согревая то, что я считала замёрзшим навсегда. Он спас меня. Если бы не он, я не знаю, что бы случилось. Куда бы тот мужчина затащил меня. Что бы сделал. От этой мысли по спине пробегает холод, и я вздрагиваю, и он чувствует это, его пальцы сжимаются чуть крепче, словно он хочет сказать: я здесь, ты в безопасности, ничего не бойся.

— Спасибо, — говорю я, и голос звучит чужим, тонким, каким-то детским. Я ненавижу этот голос, ненавижу, что он выдаёт мою слабость, выдаёт, как мне страшно, как мне стыдно, что я не смогла справиться сама. Я отвожу взгляд, потому что не могу смотреть в его глаза, не могу видеть в них отражение собственной беспомощности.

— Тебе не за что благодарить, — отвечает он, и голос его мягкий, совсем не такой, каким он говорит наверху, за покерным столом. Там он холоден и расчётлив, а здесь он говорит со мной так, будто я ребёнок, которого нужно успокоить, будто он боится, что я сломаюсь, если он скажет хоть слово громче.

Я поднимаю глаза и вижу, что он улыбается. Совсем чуть-чуть, одними уголками губ. Я не видела его улыбки раньше. Она меняет его лицо, делает его почти добрым, почти тёплым, почти человеком, которому можно верить.

— Я должна идти, — говорю я, и я отпускаю его руку. Делаю шаг назад. И сразу чувствую, как холод возвращается, заполняет пустоту, которую он согрел своим прикосновением. Я обхватываю себя руками, будто могу удержать тепло, но оно уходит, как уходит всё хорошее из моей жизни.

Я разворачиваюсь и бегу.

Бегу по коридору, слыша собственные шаги, которые гулко отдаются от стен. Бегу вниз по лестнице, почти спотыкаясь, хватаясь за перила дрожащими пальцами. В голове пусто, только его лицо, его глаза, его рука, которая держала меня. Добегаю до двери гримёрки, распахиваю её, захлопываю за собой, прислоняюсь спиной к холодной поверхности и закрываю глаза.

Дышу. Пытаюсь дышать ровно, но дыхание сбивается, вырывается короткими судорожными всхлипами. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, обжигают их, но я не позволяю им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Не перед зеркалом, где я увижу собственное размазанное лицо и окончательно поверю, что я никто, пустое место, девочка, которую нужно спасать. Я медленно сползаю по двери на пол, сажусь прямо на грязный бетон, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лицом. Плечи трясутся, но я не плачу. Я просто сижу и чувствую, как внутри меня что-то меняется, как лёд, который я носила в груди столько лет, начинает таять.

Не знаю, сколько я так сижу. Может, минуту. Может, десять. Я слышу шаги в коридоре, потом тишину, потом снова шаги. Дверь открывается, и я поднимаю голову. Дакота. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу страх. Она видит моё лицо, размазанную тушь, дрожащие руки, и она опускается рядом со мной на корточки, кладёт руку на моё плечо.

— Ханна, что случилось? — голос её мягкий, как у матери, которой у меня никогда не было. — Ты вся дрожишь. Кто-то сделал тебе больно?

Я качаю головой, но не могу выдавить из себя ни слова. И тогда я просто падаю в её объятия. Она обнимает меня, прижимает к себе, гладит по волосам, и я чувствую, как её руки сжимают меня, как будто она хочет удержать меня от падения. Мне холодно, мне страшно, мне стыдно, и я не знаю, что сказать, чтобы она поняла, что со мной произошло что-то важное, что-то, что изменило меня, но я ещё не готова говорить об этом. Я просто молчу и позволяю ей держать меня, и это единственное, что я могу сделать сейчас.