Фолт

Вивьен Монте

Фолт

Глава 1

Сосед испражняется в раковину уже пятнадцать минут, и этот звук просачивается сквозь тонкую стену, как вода сквозь старую ткань, влажный и хриплый, с бульканьем, будто кто-то пытается утопить кота в ведре. Я лежу на продавленном диване и смотрю в потолок, пересчитывая трещины: их семь, семь белых линий на облупившейся штукатурке, похожей на карту страны, в которой я никогда не была, семь трещин, семь дней в неделе, семь лет, как родители ушли и не вернулись, и я до сих пор не знаю, куда они делись и думали ли они вообще обо мне, когда закрывали за собой дверь.

Я закрываю глаза, но звук всё равно проникает в уши, вода бежит, и сосед не выключает её, пока не почувствует, что запах ушёл, хотя он никогда не уходит, он въедается в стены, в ковролин, в мои волосы, я не знаю его имени, знаю только, что он пьёт дешёвое пиво с самого утра и включает телевизор на полную громкость, когда в новостях говорят про политику, хотя по-английски он почти не понимает, у него есть старая хромая овчарка, которая лает каждый раз, когда он падает с кровати, и иногда он стучит кулаком в мою стену и кричит что-то по-испански, что-то про деньги и про женщину, я никогда не отвечаю, потому что если не отвечать, он быстрее замолкает. Сегодня он замолкает через двадцать минут, я слышу, как открывается дверь, как шлёпают босые ноги по коридору, как хлопает входная дверь, собака тявкает один раз и замолкает, наступает тишина, та самая тишина, которая пугает меня больше, чем его крики, потому что в ней я слышу только себя, своё дыхание, свой пульс, свои мысли, которые никуда не уходят, они всегда здесь, они всегда со мной, они такие же старые и потёртые, как этот диван, как этот плед, как моя жизнь.

Я сажусь, пружины впиваются в бёдра через тонкий матрас, и я смотрю на маленькое запылённое окно, за которым серый вечер, пустынный ветер и редкие облака, похожие на старую вату, которую давно пора выбросить, и я думаю о том, что сегодня будет такой же день, как вчера, и завтра будет таким же, и послезавтра, и я не знаю, сколько ещё смогу это выдерживать, но я знаю, что выбора у меня нет.

Я иду в ванную, она крошечная, с облупившейся плиткой и ржавым краном, горячая вода не идёт уже три месяца, бойлер сломался ещё в прошлом году, а у меня нет денег его чинить, как нет денег на еду, на новую одежду, на билет в другой город, где никто не знает моего имени, где я могу начать всё заново, но я не могу начать заново, потому что Майк оставил мне долг, который я должна выплатить, и я плачу его своим телом, своими ночами, своей жизнью. Я умываюсь ледяной водой, она обжигает кожу, заставляет зубы стучать, и я смотрю на себя в мутное зеркало с трещиной по диагонали, в нём отражается чужое лицо, бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывает даже самый плотный слой тонального крема, и я думаю о том, что мне восемнадцать, но я выгляжу на двадцать пять, а иногда мне кажется, что на все тридцать, потому что усталость не уходит даже во сне, она въелась в кости, в мышцы, в каждую клетку моего тела, она стала частью меня, такой же естественной, как дыхание.

Я не ем уже второй день, желудок сжался в тугой комок, и при одной мысли о еде меня тошнит, я просто пью воду из-под крана и иногда жую чёрствый хлеб, если нахожу его в сумке, в кармане моей старой куртки лежат двадцать долларов, на них можно купить сигареты, немного еды и проезд на автобусе туда и обратно, но я знаю, что потрачу их на таблетки, потому что без них я не могу заснуть, а без сна я схожу с ума, я уже начала сходить с ума, я чувствую это, когда смотрю в зеркало и не узнаю себя, когда я танцую и не чувствую своего тела, когда я говорю с Дакотой и не слышу собственного голоса. Я надеваю протёртые на коленях джинсы, белую футболку, которая уже давно стала серой, куртку, купленную в секонд-хенде за три доллара, она велика мне, и в ней можно спрятаться, застегнуть молнию до самого горла и стать невидимой, я хочу быть невидимой, я хочу, чтобы никто не смотрел на меня, не трогал меня, не требовал от меня ничего, я хочу просто исчезнуть, но я не могу исчезнуть, потому что у меня есть долг, и у меня есть брат, и я до сих пор надеюсь, что он вернётся, хотя знаю, что он не вернётся, он никогда не возвращался, он всегда обещал и никогда не выполнял обещаний.

В сумке лежат косметичка с тушью и помадой, запасное бельё, пачка сигарет и самокрутка, которую я всегда ношу с собой, в левом кармане куртки. Я касаюсь её пальцами, проверяя, на месте ли, потому что это единственное, что помогает мне не думать о том, куда я иду и зачем вообще встаю каждое утро, это единственное, что притупляет боль, которая живёт внутри меня, она всегда там, она стала моей спутницей, моей тенью, моим вторым именем.

Я закрываю дверь комнаты на ключ и проверяю дважды, у меня нечего красть, только старый плед и телефон брата, который я прячу под матрасом, это всё, что у меня осталось от него, это всё, что напоминает мне о том, что я не всегда была одна, что когда-то у меня был кто-то, кто называл меня маленькой, кто обнимал меня, когда я плакала, кто говорил, что всё будет хорошо, хотя сам не верил в это. Майк научил меня запирать дверь, когда мне было одиннадцать, а ему двадцать, он сказал: «Не открывай никому, маленькая, даже если стучат», и я запомнила, я всегда запоминаю то, что говорят люди, которые потом исчезают, я запомнила его голос, его глаза, его запах, запах табака и дешёвого одеколона, и иногда мне кажется, что я всё ещё чувствую его, когда прохожу мимо магазина, где он покупал сигареты, но это просто память, просто старый фильм, который крутится у меня в голове и который я не могу выключить.

На улице серо, небо ещё бледное, как старая простыня, которую давно пора выбросить, пустыня за городом выглядит жёлтой и грязной, с редкими кустами юкки, похожими на растрёпанные головы, ветер гонит пыль по асфальту, и она скрипит на зубах, я иду к остановке, засунув руки глубоко в карманы, и сжимаю в кулаке двадцать долларов, они шуршат, как сухие листья. Автобус приезжает через десять минут, старый, дребезжащий, с ободранными сиденьями и запахом бензина и пота, я сажусь у окна и смотрю на проплывающие мимо дома, они дешёвые, одноэтажные.

Майк исчез пять месяцев назад, он ушёл утром, сказал: «Я скоро вернусь, маленькая», и не вернулся, я до сих пор не знаю, жив он или мёртв, Сал говорит, что жив, но Сал врёт всегда, он врёт клиентам, врёт девочкам, врёт даже себе, и я знаю, что если Майк действительно жив, он не вернётся, потому что он всегда убегал, он всегда исчезал, когда становилось трудно, он оставлял меня одну, как родители, как все, кто когда-либо был в моей жизни. Я помню его глаза, светло-карие, почти жёлтые, как у волка, и его голос, низкий и спокойный, даже когда он был пьян, он говорил тихо, и я помню, как он приводил девушек в нашу комнату, мне было десять, я сидела на кухне на голом полу, потому что у нас не было стульев, и я слышала их голоса, смех, потом тишину, потом скрип кровати, я зажимала уши руками и считала до ста, я ненавидела его в эти моменты, я хотела, чтобы он умер, но когда он выходил утром с красными глазами и запахом алкоголя, он садился рядом со мной и говорил: «Прости, маленькая, я больше не буду», и я верила, каждый раз, потому что он был единственным, кто у меня был, и я не могла позволить себе не верить, потому что если бы я перестала верить, у меня бы не осталось ничего. Потом родители ушли и не вернулись, я помню их лица, мать уставшая, молчаливая, с тёмными кругами под глазами, как у меня сейчас, отец крикливый и злой, он всегда кричал, всегда требовал, всегда брал, ничего не давая взамен, я не видела их семь лет, и иногда мне кажется, что они мне приснились, что их никогда не существовало, что я выдумала их, чтобы заполнить пустоту, но пустота осталась, она никуда не ушла, она просто стала больше, она заполнила меня целиком.

Автобус тормозит у нужной остановки, я выхожу и иду к чёрному входу клуба, вывеска «The Rusty Nail» горит красным неоном, но буква «R» не работает, и все называют это место «жавым гвоздём», я каждый раз думаю, что это смешно, но никогда не смеюсь, потому что мне не смешно, мне никогда не бывает смешно, даже когда я хочу смеяться, внутри меня пустота, которая не позволяет мне чувствовать ничего, кроме усталости и боли. Я спускаюсь по лестнице в подвал, где находится гримёрка, бетонная комната с одной лампочкой и тремя зеркалами, стены в пятнах, пахнет потом, сигаретами и дешёвыми духами, я сажусь перед зеркалом и смотрю на себя, на своё отражение, которое выглядит уставшим даже здесь, при тусклом свете, до выхода на сцену остаётся час, я достаю косметичку, тушь, тональный крем, который не скрывает кругов под глазами, а просто делает их серыми вместо синих, и помаду красную, потому что все здесь носят красную помаду, это правило, которое придумал Сал, и я никогда не спрашивала почему, потому что мне всё равно, я просто делаю, что говорят, как кукла, как механизм, который двигается только тогда, когда нажимают на кнопку. Дверь открывается, и входит Дакота, она выглядит так, будто не спала неделю, волосы спутаны, халат нараспашку, она садится рядом, смотрит на себя в зеркало и вздыхает.

— Боже, я похожа на смерть, — говорит она, и в голосе её слышится усталость, которая давно стала привычной, как старая одежда, которую не выбрасывают, потому что она ещё держится.

— Ты всегда на неё похожа, — отвечаю я, и она усмехается, смех у неё хриплый, как у старого радиоприёмника, она работает здесь пять лет, старше меня на семь, но иногда кажется, что на двадцать, потому что она видела всё, что можно увидеть в этом месте, и ещё то, что нельзя.

Она смотрит на меня в зеркало, её глаза изучающие, тёмные, с морщинками в уголках.

— А ты выглядишь ещё хуже, чем обычно, — говорит она.

— Плакала?

— Нет.

— Ела?

— Нет.

Она качает головой, достаёт из сумки бутерброд и протягивает мне.

— Ешь, — говорит она. — Я не хочу, чтобы ты сдохла прямо на сцене. Сал потом вычтет из моей зарплаты, скажет, что я тебя не кормила.

Я беру бутерброд, потому что если не возьму, она не отстанет, и жую, но вкуса не чувствую, она смотрит на меня, потом откидывается на спинку стула и закуривает, хотя Сал запрещает курить в гримёрке, но Дакоте плевать.

— Ты слышала, — говорит она, выпуская дым в потолок.

— Наверху сегодня большая игра. Сал сказал, что приехали какие-то важные люди. Деньги большие.

Я молчу, мне нет дела до того, что происходит наверху.

— Он хотел, чтобы я вышла, — продолжает она. — Типа, создать атмосферу. А я сказала ему: «пошёл ты, Сал».

Я усмехаюсь, это похоже на Дакота, она может себе позволить грубить Салу, потому что она здесь дольше всех и знает, где лежат его скелеты в шкафу.

— Сал тебя не трогает, потому что ты его кормишь, — говорю я. — Если бы ты приносила меньше, он бы давно тебя вышвырнул.

— Знаю, — говорит она. — Потому и грублю. Пока я приношу деньги, я могу говорить всё, что хочу.

Она выпускает дым в потолок и смотрит на меня в отражении, и я вижу, как её глаза становятся серьёзными.

— А ты, Ханна, ты слишком тихая, — говорит она. — Ты даёшь ему слишком много власти над тобой.

— У меня нет выбора, — отвечаю я.

— Выбор есть всегда, — говорит она. — Ты просто боишься его сделать.

Я доедаю бутерброд и чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение, она права, но я не хочу это слышать. Дакота встаёт, гасит сигарету о подошву ботинка и идёт к двери

Она выходит, я остаюсь одна, смотрю на своё отражение в мутном зеркале, в нём пустота, и я не знаю, где она заканчивается. Я переодеваюсь в чёрное кружевное бельё с блестящими стразами на бретельках, Сал требует, чтобы мы выглядели дорого, хотя это бельё стоило пятнадцать долларов в магазине на окраине, я смотрю на себя в зеркало, на тонкое бледное тело с тёмными глазами, я похожа на призрак, на девочку, которой уже нет, на тень самой себя. Я поправляю волосы, смотрю себе в глаза и говорю: «Ты справишься», но я не знаю, верю ли я в это. Я беру самокрутку и выхожу на чёрную лестницу, там темно, красная вывеска жужжит, та самая, которая не горит, я сажусь на бетонный пол, прислонившись спиной к холодной стене, и зажигаю, дым горький, едкий, он заполняет лёгкие и на секунду притупляет всё остальное, я смотрю на небо, звёзд нет, только тучи, где-то далеко гудит шоссе, и почти тишина, если не считать музыки, доносящейся изнутри клуба.

Я докуриваю и тушу окурок о бетон, встаю, поправляю халат и иду обратно в гримёрку, и через несколько минут я выхожу на сцену, красный свет, басы, дым, запах пота и алкоголя, я смотрю в потолок и считаю трещины, их тринадцать, я сбиваюсь на десятой, двигаюсь механически, руки, бёдра, волосы, я кукла, я научилась отключаться, выходить из своего тела и смотреть на происходящее со стороны, там, в углу, кто-то ухмыляется, там, у барной стойки, кто-то приподнимает бокал, я не вижу их лиц, я вижу только пятна, тени, свет, я танцую, я считаю до ста, и на сорок седьмом счёте я замечаю, что в зале есть тишина, не звуковая, она есть всегда, другая, кто-то не смотрит на меня, не так, как все, я скольжу взглядом по лицам и на секунду задерживаюсь на парне в белой рубашке, он сидит за столиком у стены, один, перед ним стакан с виски, он не смотрит на меня, он смотрит в свой стакан, я вижу его всего на мгновение, но что-то в его позе кажется мне необычным, он не смотрит на сцену, хотя большинство мужчин в этом зале не могут оторвать взгляд от танцовщиц, я отворачиваюсь, я не думаю о нём, через секунду я уже забываю его лицо, я продолжаю танцевать, я считаю трещины на потолке, я считаю долги брата, я считаю дни до того момента, когда я смогу выдохнуть, но я не могу выдохнуть, я никогда не могу выдохнуть, потому что внутри меня всегда сжатая пружина, которая не даёт мне расслабиться ни на секунду.

Я просыпаюсь от того, что кто-то стучит в дверь. Стук громкий, настойчивый, не соседский, потому что сосед стучит всегда кулаком, глухо и зло, а этот стук костяшками пальцев, быстрый, требовательный, как у человека, который привык, чтобы ему открывали. Я лежу на диване и смотрю на дверь, не двигаясь, не дыша, просто жду, когда стук прекратится, но он не прекращается, он становится громче, и я слышу голос Сала, его хриплый, прокуренный бас, который я узнаю даже сквозь сон, потому что этот голос преследует меня уже год, он звучит в моей голове, когда я закрываю глаза, он смешивается с музыкой в клубе, он становится частью меня, как дыхание, как пульс, как тишина.

— Ханна, открывай, я знаю, что ты там.

Я закрываю глаза и считаю до десяти, надеясь, что он уйдёт, но он не уходит, он продолжает стучать и говорить, что ему нужно поговорить со мной, что это срочно, что я должна открыть, и я знаю, что если я не открою, он будет стоять здесь до вечера, потому что Сал никогда не уходит, не получив того, что хочет, он как паук, который плетёт свою паутину и ждёт, пока муха попадётся в неё, и я муха, я всегда была мухой, я родилась мухой и умру мухой, если только не научусь рвать эти сети, но я не умею, я никогда не умела, потому что Майк научил меня только одному: выживать, терпеть, молчать. Я встаю, натягиваю джинсы прямо поверх белья, застёгиваю молнию дрожащими пальцами и иду к двери, открываю её, и Сал стоит в коридоре, в своём дешёвом пиджаке, с сигарой в зубах, и смотрит на меня сверху вниз, как на вещь, которую можно продать, обменять, выбросить, когда она перестанет быть полезной, и я чувствую его взгляд на своей коже, он такой же липкий, как взгляды мужчин в клубе, он проникает под кожу и остаётся там, и я не могу смыть его, сколько бы я ни мылась.

— Ты спишь, детка? — спрашивает он, и в голосе его нет ни капли сочувствия, только деловая озабоченность, как будто я опоздала на работу, как будто я должна ему отчитываться за каждую минуту своей жизни, как будто я его собственность, его вещь, его инвестиция, и я смотрю на него и думаю о том, что если бы у меня был пистолет, если бы у меня была сила, если бы я могла просто исчезнуть, я бы сделала это, но у меня нет пистолета, у меня нет силы, у меня есть только этот долг и этот страх, которые сжирают меня изнутри.

— Я сплю, мистер Салливан, — отвечаю я, и мой голос звучит хрипло, потому что я ещё не проснулась, потому что я не ела уже третий день, потому что внутри меня пустота, которая не даёт мне говорить громко, потому что каждый звук, каждое слово, каждый вздох требует от меня больше энергии, чем у меня есть.

— Что Вы хотите?

Он усмехается, выдыхает дым, и я чувствую запах сигары, он смешивается с запахом сырого коридора и дешёвого чистящего средства, и меня тошнит, но я держусь, я научилась держаться, я научилась не показывать, что мне плохо, я научилась улыбаться, когда хочется плакать, я научилась танцевать, когда хочется умереть, я научилась быть той, кого они хотят видеть, потому что это единственный способ выжить в этом мире, где у меня нет ничего, кроме моего тела.

— Я хочу, чтобы ты сегодня вышла наверх, — говорит он.

— У меня игра. Важные люди. Им нужна атмосфера. Ты потанцуешь для них.

Я смотрю на него, и внутри меня поднимается холод, такой же холодный, как вода в кране, которой я умываюсь каждое утро, и я знаю, что он не отстанет, что он будет давить, пока я не сломаюсь, потому что он всегда так делает, он давит на больные места, на долг, на брата, на мою слабость, он знает все мои слабости, потому что он создал их, потому что он вытащил их из меня, как зубной нерв, и теперь он трогает их каждый раз, когда хочет, чтобы я подчинилась, и я подчиняюсь, потому что я не знаю, как ещё защитить себя.

— Я танцую внизу, — говорю я. — Мы договаривались.

— Мы договаривались, что ты отрабатываешь долг брата, — говорит он спокойно, как будто объясняет ребёнку, как устроен мир, как будто я ничего не понимаю, как будто я дура, которая не знает, что такое деньги и долги и как они работают. — Ты приносишь мне двадцать тысяч в месяц. Мне нужно тридцать. Ты не идёшь на приваты, ты куришь эту дрянь в перерывах, ты выглядишь как смерть. Я закрываю глаза на всё, потому что мне жаль тебя, Ханна. Но сегодня ты идёшь наверх. Это не обсуждается.

Я молчу, смотрю на него и чувствую, как внутри меня всё сжимается, как пружина, которая вот-вот лопнет, но я не могу позволить себе лопнуть, я не могу позволить себе показать ему, что он победил, хотя он уже победил, он победил в тот момент, когда Майк исчез, когда я осталась одна, когда у меня не осталось никого, кроме этого клуба и этого долга, и я смотрю на него и думаю о том, что если бы я могла, я бы убежала, я бы просто развернулась и побежала, и никогда не остановилась, но я не могу, потому что он найдёт меня, он всегда находит, он всегда знает, где я, как будто у меня на ноге ошейник с маячком, как у собаки, которую он потерял и нашёл.

— А если я откажусь? — спрашиваю я, и мой голос дрожит, я слышу это, и он слышит это, и он улыбается, медленно, растягивая губы, как будто я сказала что-то смешное, как будто он знал, что я спрошу это, и он уже приготовил ответ, который сломает меня, который заставит меня подчиниться.

— Тогда я вычту из твоей зарплаты пятьсот долларов за каждого пропущенного клиента, — говорит он, и его голос звучит ровно, спокойно, как будто он говорит о погоде. — Ты не сможешь заплатить за эту комнату, и будешь спать на улице. Выбирай, детка.

Я смотрю на него и хочу ударить его, я хочу закрыть дверь и никогда больше не открывать, я хочу исчезнуть, стать невидимой, раствориться в воздухе, но я не могу, потому что у меня нет выбора, у меня никогда не было выбора, и я киваю, потому что это единственное, что я могу сделать, и я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я не плачу, я не позволяю себе плакать перед ним, потому что если я заплачу, он победит, а если он победит, я больше никогда не смогу подняться.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит как шёпот, как последний вздох человека, который тонет. — Я выйду.

Он улыбается и хлопает меня по плечу, как будто я сделала что-то хорошее, как будто я согласилась на праздник, а не на то, что будет со мной сегодня вечером, и я чувствую его руку на своём плече, она тяжёлая и тёплая, и я хочу стряхнуть её, но я не могу, я стою и смотрю на него, и он говорит:

— Вот и умница, — и его голос звучит почти ласково, почти по-отечески, но я знаю, что это ложь, что он не отец мне, что он никогда не был отцом, что он просто хищник, который притворяется добрым, чтобы легче было съесть свою жертву. — Приходи к восьми. И надень что-нибудь красивое.

Он уходит, я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол, потому что ноги не держат меня, потому что внутри меня всё трясётся, как будто я стою на краю обрыва и кто-то подталкивает меня в спину. Я сижу на полу, обхватив колени руками, и смотрю в стену, белую, облупившуюся, с пятнами сырости, и думаю о том, что сегодня вечером я буду танцевать для них, для важных людей, для его друзей, для его клиентов, и они будут смотреть на меня, как смотрят все, как на кусок мяса, как на вещь, которую можно купить, и я ничего не смогу с этим сделать, потому что я должна, потому что я обязана, потому что я не могу позволить себе отказаться. Я думаю о Майке, о том, что если бы он был здесь, он бы защитил меня, он бы сказал Салу, чтобы он оставил меня в покое, он бы ударил его, если бы нужно было, но Майка нет, Майк ушёл и не вернулся, и я одна, я всегда одна, я была одна с десяти лет, когда родители ушли за хлебом и не вернулись, я была одна на кухне, когда Майк приводил девушек в нашу комнату, я была одна на сцене, когда мужчины смотрели на меня, я была одна в этом мотеле, когда сосед пил своё дешёвое пиво и кричал по-испански, и я всегда буду одна, потому что никто не приходит, чтобы остаться, все приходят и уходят, как родители, как Майк, как те, кто смотрит на меня в клубе и платит за то, чтобы увидеть моё тело.

Я не знаю, сколько я сижу на полу, может быть, час, может быть, два, но когда я поднимаюсь, мои ноги затекли, и я чувствую боль в коленях, иду в ванную, чтобы умыться ледяной водой, чтобы смыть с себя этот разговор, этот страх, эту безысходность, которая заполняет меня целиком. Я смотрю на себя в мутное зеркало и вижу ту же девочку, что и вчера: бледную, худую, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые давно потеряли цвет, я трогаю своё лицо пальцами, оно холодное, как лёд, и я не чувствую его, я не чувствую ничего, я стала призраком, который танцует под красным светом, и у этого призрака нет души, у него есть только тело, и это тело продаётся каждый вечер за двадцать тысяч в месяц, за тридцать тысяч, за таблетки, за право дышать. Я выхожу из ванной и одеваюсь, я собираю сумку и выхожу из комнаты, я иду по коридору, мимо двери соседа, который уже включил телевизор и пьёт своё дешёвое пиво, я слышу его кашель и лай собаки, и я думаю о том, что он, наверное, счастливее меня, потому что у него есть собака, которая любит его, и пиво, которое помогает ему забыться, и телевизор, который заполняет пустоту, а у меня нет ничего, кроме долга и страха, и я завидую ему, я завидую его собаке, я завидую всем, у кого есть что-то, за что можно держаться.

На улице сегодня жарко и воздух кажется тягучим, как сироп, и я иду к остановке, сжимая в кармане свои последние деньги. Сегодня мне придётся танцевать так, как я не танцевала никогда, потому что Сал будет следить за мной, потому что он сказал, что это важно, потому что я должна быть идеальной, если хочу, чтобы он оставил меня в покое ещё на один месяц, и я боюсь, я боюсь, что не смогу, я боюсь, что сломаюсь, я боюсь, что моё тело не выдержит, но я иду, я иду, потому что я должна, потому что выбора у меня нет, потому что если я остановлюсь, я умру.

Я прихожу в клуб в половине восьмого, спускаюсь в гримёрку. Дакота уже там, она сидит перед зеркалом и красит глаза, она выглядит уставшей, как всегда, но она улыбается, когда видит меня, и я сажусь рядом, и мы молчим, потому что нам не нужно говорить, чтобы понять друг друга, потому что мы обе знаем, что такое этот клуб, этот запах, этот свет, эта жизнь, которую мы выбрали не сами, и мы обе ненавидим её, но мы не можем уйти, потому что у нас нет другого выбора, потому что нас держат здесь долги, страхи, обещания, которые мы дали себе и другим, и мы молчим, потому что слова ничего не меняют, они просто заполняют пустоту, но они не делают её меньше.

— Сал сказал, что ты идёшь наверх, — говорит она, не оборачиваясь, и я вижу в зеркале, как её руки на секунду замирают.

— Да, — отвечаю я.

— Он не должен был просить тебя, — говорит она. — Ты не для этого.

— Я для того, что он скажет, — говорю я. — Ты знаешь это.

Она поворачивается и смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то, что я не могу прочитать, может быть, жалость, может быть, злость, может быть, и то и другое одновременно, и она смотрит на меня долго, так долго, что я чувствую себя неловко, как будто она видит меня насквозь, как будто она знает что-то, чего не знаю я, и я отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы она видела мои глаза, потому что в них страх, и я не хочу, чтобы кто-то знал, как мне страшно, я хочу быть сильной, я хочу быть той, кто не боится, но я боюсь, я всегда боюсь, я боюсь с детства, когда родители ушли, когда Майк приводил девушек, когда я выходила на сцену в первый раз, когда Сал сказал мне, что я должна, я боюсь, что никогда не перестану бояться.