Кабул – Донбасс

Дурное предчувствие оправдалось совсем скоро, когда Кармаль на БМД, с десантной колонной, двинулся в Кабул. Сутолока была жуткая, офицеры после крушения самолетов двигались злые, насупленные, что грозовые тучи по небу, то и дело накатывали друг на друга клубами. Командир десантной дивизии, с которой пражский гость направлялся в свою столицу, матерясь, сетовал Ларионову, что до взлета, считай, не ведал, куда их двигают и зачем.

– Из Витебска бросили в район Балхаша! Думали – учения! – кричал генерал, дыша на представителя тяжелым чесноком. С Витебска у него духан держится, что ли? – А пакет вскрываю – мать твою, в Афганистан перебрасывают. На те, бабушка, Юрьев день! Я за карту – где он, этот Афганистан хренов? Куда ехать, чего ехать? Семьдесят шестые ждут, а мы, как тараканы под светом, бегаем…

Выход десантников в Кабул задерживался из-за Анахты Ратыбзат. Зад у нее оказался столь габаритный, что никакими усилиями его не удавалось пропихнуть в люк десантной машины. „Где они только армейские портки такого размера нашли“, – дивился Ларионов, глядя, как одетую в советскую военную форму любовницу несколько десантников стараются затолкать в БМД.

– Ну ты видишь, мать твою, что делается! Ехать надо, а эта – как пробка! – орал генерал, позабыв уже про все дипломатии. – Вы что, вашу мать, под трибунал хотите?! Пихайте ее, блин, так ее растак, прямо с ушами внутря!

– Застряла, товарищ комдив! Мертво стоит!

– Что? Что ты вякаешь там?! Обратно тяните. Или вам штопор подать, недоумки?!

– Да влезла плотно, ни туда, ни сюда, что хрен в щелке. Пропоносить бы ее, мож, тогда полегчает, – тоже не сдерживаясь, отвечал сержант, тянущий Анахту под мышки наверх. Его сочный голос заглушил крики самой виновницы задержки.

– Я те пропоношу! Я те здесь устрою желудочный курорт Минер-ральные В-воды! Дивизия на марше… Трибунал… – Комдив угрожающе побагровел, но в этот момент то ли кто-то снизу рванул с силой, то ли сама Анахта от волнения похудела, только тело ее вдруг провалилось в люк целиком, лишь ладони взметнулись вверх на прощанье, словно крылья птицы.

Генерал посмотрел обалдело на сержанта, потом на Ларионова:

– Все, тронулись… Ух… Блях… Цирк-шапито!

Десантники только выдвинулись из Баграма и сразу встали. Перед их колонной на Кабул катилась другая дивизия (как потом понял Ларионов, это была часть той самой, ставшей вскоре знаменитой, „дикой дивизии“, составленной из таджиков и узбеков). „Дикие“ впереди остановились, им в хвост уткнулись шедшие за ними части. Ларионов поспешил в голову колонны, раздвигая встревоженных солдат, крича, что он из советского посольства, и требуя старшего. На него махали руками, материли и показывали на все четыре стороны света.

По обе стороны дороги, до горизонта, до самого неба, как вздыбившееся волнами море, простирались зелено-голубые виноградники. Пахло жженой краской, впереди дымились перевернутые машины, лежали убитые солдаты. Их было много, человек восемь. Представителя СВР поразили лица живых, бродивших вокруг трупов, – по ним блуждали растерянные, виноватые улыбки, словно им неудобно было за тех, кто из шалости устроился прилечь на земле. Наконец перед Ларионовым возник офицер, назвавшийся старшим:

– Майор Ибрагимов.

– Что случилось, майор Ибрагимов? – как можно спокойнее спросил Ларионов.

– Из зеленой зоны стреляли.

– А вы что, спите? Вы что, в „Зарницу“ играете? Дай им в дышло!

– Нам приказ – не стрелять.

– А танки у тебя есть, Ибрагимов?

– Есть.

– Так что же ты, майор?! Разверни и дай! Твоих же людей крошат!

– Куда развернуть-то? – Майор часто-часто моргал и переминался с ноги на ногу. Видно было, что он и рад бы дать, да сомневается. – Вы штатские. А меня потом как развернут, как дадут! Приказ у меня – не стрелять!

Ларионов понял, что убеждать Ибрагимова бесполезно.

– Подцепи танком машины, оттащи в сторону. Ты здесь всю армию держишь, Ибрагимов.

Через полчаса колонна опять поползла длинной зеленой ящерицей, несущей в своем чешуйчатом чреве тысячи разных человеческих жизней, скрепленных с этого дня и уже надолго – как разные листы бумаги огромной стальной скрепкой – одной судьбой»[41].

Увы, у нас для вас нет другой истории. У нее для вас нет системы Станиславского в предложенных обстоятельствах. Нет у корпуса генерала Павловского никакого выбора. Есть только выбор из нескольких судеб у его солдат, у их жен. Но не у их матерей… С таких слов и начать? Ведь пока еще есть выбор у солдат и их генералов. Или уже нет?

Вот светлый кабинет с высоченными потолками и белыми-белыми стенами, с тяжелыми золочеными портьерами на окнах (вероятно, Кремль?) и огромный, белого же мрамора, стол. За столом – люди в дорогих костюмах. У людей нет лиц. Видны только спины. Во главе стола, белого, как горный снег, – человек. Он сидит, низко склонившись над столешницей. Его не увидеть за спинами тех, которые в костюмах. Но слышен его глухой, усталый голос. Он задает вопрос тем, которые в костюмах. Вопрос звучит тихо, но настойчиво. Воевать или уступить? Вот что он спрашивает. Он ждет от людей в костюмах соображений. Что они ответят? Маша-Балашов вслушивается в ночные звуки, ее ухо огромно, как ухо слона. Ее сердце – это сердце Большой Медведицы. Сердце хочет, чтобы люди без лиц посоветовали бы обождать, хотели бы объяснить начальникам армии двунадесяти языков, что лучше договориться. А ухо слышит уже, как лязгают клыки танковых гусениц… И ничего уже не поделать.

«Костюмы» молчат, словно воды в рот набрали. Хотя ртов нет, люди – без лиц.

– Что же вы молчите? Вы когда дрались в подворотне крайний раз?

– Там бить надо первым, – отечает кто-то из сидящих голосом Логинова. Логинов? Он тут зачем?

– Вот и славно. Вот и верно. Верно – от веры, – поощряет говорящего голосом Логинова хозяин кабинета, а костюмы все молчат. От того Маше-Балашову не по себе, и она волевым усилием хочет вмешаться, втиснуться в сон, чтобы побудить их возразить или согласиться, сама, впрочем, не определившись. От чрезмерного усилия она выпадает из дремоты. На дворе – глубоко за полночь. Она набирает Володин номер.

Логинов сидел в туалете, на белом унитазе. Унитаз высок и узок, особого фасона, дизайнерский, французский. Отцовский, старый, советский, давно на свалке истории. «Мой трон», – с почтением, но без мании величия, называет это изделие хозяин. В туалете, то бишь в сортире, Логинов читает книги. Телефон он оставляет за дверью, на кухне или в спальне. Никто не нарушит покой читающего аристократа, восседающего на троне. Было бы изделие пониже, у долгочитателя Логинова затекали бы длинные его ноги.

В ту ночь Володя читал Джонатана Свифта. Мирвайс досматривал здоровый сон у себя в комнате, и его даже пушкой не разбудить. Отец мог хоть в полный голос комментировать те наблюдения, которые уроженец Нотингемпшира, путешественник по имени Лемюэль Гулливер сделал в Лагадо, при посещении Великой Академии. «Первый ученый, которого я посетил, был тощий человек с закопченным лицом и руками, с длинными всклокоченными и местами опаленными волосами и бородой. Его платье, рубаха и кожа были такого же цвета. Восемь лет он разрабатывал проект извлечения из огурцов солнечных лучей, которые предполагал заключить в герметически закупоренные склянки, чтобы затем пользоваться ими для согревания воздуха в случае холодного и дождливого лета. Он выразил уверенность, что еще через восемь лет сможет поставлять солнечный свет для губернаторских садов по умеренной цене; но он жаловался, что запасы его невелики, и просил меня дать ему что-нибудь в поощрение его изобретательности, тем более что огурцы в то время года были очень дороги»[42]. Логинов вообразил себе нынешнего министра экономики Германии Хабека[43] в платье восемнадцатого века, с лицом, зеленым и пупырчатым, как луховицкий огурец. Нет, ничто не ново под луной, и нынешние правители Европы не возникли сами по себе из лунной пыли, они не были выращены всякими Соросами в пробирках. Нет, они уже были, поскольку были рождены сознанием Человека и запечатлены на бумаге рукой гения. То есть их гены были занесены в общечеловеческий ДНК еще бог знает как давно. Ничто не ново под луной, и без того, чтобы сознание гения родило ген истинного мира, его целокупный образ, будет и будет война. Так думал Логинов, в тронной нирване не обращая внимания на трель телефонного звонка, который доносился из спальни. Итак, Свифт описал нынешних прожектеров, которые, как стало видеться Логинову еще во время его пребывания в Европе, ведут мир к уничтожению. А академики-прожектеры у Свифта не просто ищут энергию солнца в огурцах, они гнобят того чиновника, который ведет хозяйство по-стариковски, они вынуждают его снести мельницу, которая исправно перемалывала зерно под воздействием речной воды, текущей сверху вниз, – так нет, прожектеры настояли на том, чтобы мельник поставил новую мельницу на склоне холма, а на вершине холма соорудил водохранилище, куда воду закачивают из реки насосами. Прожектеры уверены, что вода на вершине обладает большей энергией, нежели на равнине, потому что она впитает силы ветра и свежего воздуха. Значит, мельница сможет молоть вдвое быстрее… А когда такое предприятие провалилось, они мельника же обвинили в провале… Нынешние прожектеры – это Хабек. А мельник – это русский. Мельник заупрямился? Значит, его следует принудить. Так, что ли? Или мельник – это тот немец, который по старинке решил продолжать молоть зерно на русском газе? Прожектерам важнее важного сломить сопротивление того упрямого типа сознания, которое не дает их ересям окончательно завладеть сердцами масс, которые хотят счастливого мирного будущего для всех и за это будущее готовы карать и убивать. Не должно быть мельницы у большой реки. Река – это подобие быстрому времени. Без нее нет жизни, без нее нет озера – времени вечного. Мельница – это сознание мельника. Это путь и суть жизни возле реки…

Выйдя из «читальни», Логинов обнаружил пропущенный звонок от Маши. Но вместо того, чтобы перезвонить ей, он присел пару раз, чтобы размять колени, потом долго глядел в раскрытое окно и время от времени, равномерно, сплевывал вниз, в выбранный квадратик асфальта. Наплевавшись вдоволь, седовласый мужчина отошел от окна, к зеркалу, посмотрелся в него и снова взялся за телефон. Но вызвонил не Машу. На том конце провода прозучал голос, напомнивший и гудение шмеля, и запах горящей арчи.

– Здравствуй, старый бродяга.

– Здравствуй, старый воин.

– Благодарю тебя, что по-пустому не звонил, а звонишь сегодня. В ваш великий час ты звонишь мне. В наш час. Я рад, что вы, наконец, решились на истинную войну с вашими неверными. Во мне нет и малой капли сомнения, что ты на правильной стороне. Мы с тобой оба – за жизнь, не за смерть. За эксас. Помнишь, что это на пушту? Нет? Это жизненность. Только не совершите нашей ошибки. Не поддайтесь на хитрости англичан, не распадитесь на племена и на семьи.

Сердце Логинова возликовало. С этим человеком он не говорил много лет. И то, что его телефон сработал, то, что он вообще жив – это можно было воспринять как знак судьбы, знак, обещающий победу. Одоление жизнью-жизнью просто жизни. Жизни – смерти. Как это определил старый пуштун? Экстаз? Нет, эксас. Жизненность… В ту ночь даже несуеверному Логинову ко двору пришлось такое обещание. С Володей говорил полковник Керим Курой…

Утром Маша Войтович, открыв веки, увидела перед собой дочь. Та склонилась над ней и что-то разглядывала на ее лице.

– Что?

– У меня болит голова. Где у нас аспирин?

– Нигде. Выйди и купи. В кои веки я под утро заснула и по-человечески поспала. Ты, Катя, извергиня.

– Мам, а у тебя морщинка разгладилась. Юнге фрау.

– Именно. Потому что поспала. Еще бы часок, вот тогда я проснулась бы девушкой.

– Девственницей?

– Не хами с утра. Аспирина здесь нет. Поищи на кухне.

– Мам, а правда, этот Мирвайс – странный? Типа, наш, а не наш. Молчит, типа умный.

– Я тебе много раз говорила, убери паразиты. Нечего через слово «типа» вставлять. Буду штрафовать.

– Doch[44]. Щас. Дома вообще перейду на немецкий тогда. А если, типа, по делу?

– По какому делу? Парень как парень. Возле такого отца всякий поумнеет. И станет, как сказать-то? Тревожным. У отца способность находить на свою башку неприятности.

– Как у папы? Но я ведь не такая тревожная, как этот мавр?

– Отстань! Ты на мавра не похожа. Или ты на него запала? Еще не хватало, там такой дикий зверь затаился… Ты сначала школу дотяни хоть на четверочки! Меня хоть сейчас не вызывали? Ну, слава богу, и на том спасибо!

Когда Катя, не вполне довольная разговором и не получившая аспирина, ушла к себе, Маша вспомнила вчерашний вечер. Сначала – приятное. Про Логинова. Жаль, что он стал соней и его не поднять звонком среди ночи. А потом вспомнила про войну. Собралась, встала, умыла лицо холодной-холодной водой. Сна она не смогла припомнить, только осталось смутное чувство недодуманного, недорешенного и очень, очень важного. Это и есть чувство тревоги.

Глава 5

Полковник Курой после выстрела в Назари

Алма-Ата, Баден, Бонн. 2005 – конец февраля 2022 года

В апреле 2015 года в парижскую квартиру Лонгина-Логинова позвонили. Нарочный, молоденький молдаванин, принес большой конверт и попросил расписаться. Он уже стоял у двери, а не внизу, перед почтовым ящиком. Володя не любил, когда возле его жилища объявляются незнакомые люди. Прошлое никогда не исчезает насовсем. В его прошлом остался не один скелет в гробу.

– Откуда письмо? – спросил он у курьера по-французски.

– Не знаю. Там должно быть указано, – по-русски ответил тот. Логинов вгляделся в каракули, оставленные на бланке нерадивым французским служащим, но тщетно. Да и зрение с возрастом все-таки стало подводить, для мелкого почерка требовались очки. С сомнением, двумя пальцами, Логинов отнес увесистый конверт в кабинет и осторожно отрезал край.

Сев читать, Логинов провел в кабинете несколько часов. Пришлось вооружиться словарем. Чтение его увлекло и вовлекло в то свое прошлое, которое ему не было известно. В красной папке оказался отрывок из литературного текста на английском языке. Он, судя по всему, принадлежал руке некоего Родни. В синей – тоже на английском, бумаги были собраны мягкой скрепкой в брошюрку. Авторства указано не было, зато имелся заголовок «Неопубликованное эссе о природе жизни»… Заголовок был отпечатан таким же мелким шрифтом, как и остальной текст, из чего Логинов сделал вывод, что автор – не шизофреник и не страдает манией величия. Володя сперва взялся за красную папку. Интернет сообщил о Родни, что это ветеран американских коммандос, воевал в разных странах, а потом занялся литературным творчеством, написал мемуары, стал сценаристом. Уважаемый человек, входит в правление ассоциации ветеранов американской армии. Быстро расправившись с Родни, Логинов взялся за синюю папку. Сына, который заглянул к отцу в кабинет с просьбой проверить домашнее задание, он попросил его не отвлекать и был с ним излишне резок, за что потом извинился. «Очень важная почта, сын. Никак не мог оставить чтение». «От кого, папа? От того, кто знал маму?» – участливо спросил Мирвайс. Он никогда не таил, не держал обид на отца. Как можно? «Почти от того», – был ответ Логинова. Сын ничего больше не спросил. Он подошел и поцеловал руку Логинова. Тот погладил его по чернявой макушке, по жестким густым волосам. На самой последней странице текста в синей папке был указан электронный адрес безо всяких признаков личности его владельца. Но Логинов знал наверное – это тот, кто его вывез во Францию, кто спас его с сыном в память о собственной мистической связи с полковником Мироновым. Это – Керим, по прозвищу Курой, Черный. Это афганский полковник. Или уже генерал?

Радость охватила в тот день Володю Логинова, живущего под псевдонимом Лонгина. И тревога. Радость – от вести, что друг жив и есть. Тревога – от вопроса, зачем прошлому сейчас стучаться в его дверь? Логинов попрощался с тем славным прошлым, у него сын, а вокруг – какая-то жизнь. Париж, заботы о заработке, мысли о том, вступить ли в здешнюю партию или уехать в другую страну, женщины втихаря, украдкой от сына… Тоска, мирная тоска. Два события в году – это «русский Новый год» на двоих с сыном и 9 Мая, на улице, тоже с сыном. Там, где много русских, которые в мае кажутся своими… Почему же возник в этой жизни полковник Курой, да еще со странными посланиями? Что он хотел этим сказать? Тем, что в давней истории о смертниках Назари поставлен восклицательный знак и что это сам Керим поставил его? Но почему теперь? Потому ли, что афганцу просто захотелось поделиться секретом с другом? Или потому, что прошлое перестало быть опасным? Хотелось бы верить… Хотелось бы верить…

Вот что было в красной папочке.

Эпизод двадцатый(из неопубликованной книги ветерана американского спецназа Х. Родни)Последнее дело. Операция в Кандагаре

Летом 2005 года я, будучи еще в чине майора, получил лично от полковника Г.Р. приказ осуществить операцию по типу «под чужим флагом» в Кандагаре. Г.Р. прибыл в Кандагар из Лэнгли, как и я. Дело было серьезное, оно касалось семьи самого Хамида Карзая. Меня нисколько не удивило, что задание поручили именно мне и моим «спартанцам», потому что к тому времени я пользовался репутацией одного из самых опытных и удачливых полевых офицеров среди тех парней, которые пожевали пыли и опалили усы в первой иракской кампании. Я хорошо владел пакистанской и афганской спецификой. Полковник Г.Р. еще с той кампании знал меня. Однажды, за кружкой пива, он признался мне, что начальство считает меня не штабным, недостаточно честолюбивым, и пользуется этим, не торопясь повышать в звании и раз за разом поручая самые сложные задания.

Мы тогда выдвинулись в сторону Мелькареза с базы в Кандагаре под видом обычных морпехов, которые проводили зачистки в провинции, а иногда, к недовольству англичан, заходили в Гильменд. С этими европейскими островитянами у нас в Гильменде бывало весело, их сасовцы пытались залезть с ногами на наш секретный объект, и тогда для острастки наши рейнджеры и морпехи отжимали их маковые поля. Доходило до стрельбы. Но это были не наши, «спартанские» дела. На базу мой отряд «S» из девяти отъявленных Рэмбо прибыл из Пакистана с соблюдением мер строжайшей секретности. Хотя, как потом выяснилось, откуда-то «протекло», и нас уже вела кабульская госбезопасность. Но об этом позже. Мы, «спартанцы», должны были выполнить особое задание в местах, где родился тогдашний президент Афганистана. Почти до самого Мелькареза мы проследовали в составе взвода морских пехотинцев, а там отделились от них. Морпехи, соединившись с румынами, двинулись в горы, наводить ужасы на местных террористов, а заодно отстрелять выданные на войну деньги! Я слышал разговоры парней, они были уверены, что война на самом деле давно бы закончилась, и, по-хорошему, пора бы по домам, но политики решили еще покрасоваться на фоне разбомбленных «убежищ террористов», к тому же они зачем-то доверили войну местному жулью, этим карзаям, фахимам, дустумам. А, значит, самое лучшее для парней из пехоты – побольше поотстреливать патронов по теням, и, не особо рискуя, заработать еще деньжат…

Мои головорезы, оставшись одни, совершили короткий бросок к схрону, где подкрепились, переоделись в форму афганских военных, и, дождавшись темноты, двинулись обратно, к Мелькарезу. Я был вместе с ними. Четко следуя боевому заданию, мы сначала навестили крохотный кишлак, где уже давно поселились мирные туркмены, бедные, как церковные крысы. Я выбрал это селение вовсе не от особой привязанности к туркменам, а по соображениям геодезическим. Кроме того, только туркмены умеют жить и выживать, обходясь не оружием, а службой и выдачей замуж девочек, на которых местные туркменки были особенно плодовиты. Так что заходить в кишлак можно было, не опасаясь, что какой-нибудь старик сдуру пальнет в спину из берданки. Благодаря навыку находить в темноте, в незнакомом окружении заданные объекты, быстро вышли к дому местного старосты, запустили очередь по окнам, подожгли жилище и скрылись из кишлака. Но мы не учли одного – наше ночное появление принялись сопровождать безумным лаем шелудивые собаки. Люди проснулись и увидели нас. И это было нам на руку. Весь кишлак в свете пламени наблюдал за тем, как наглое злодеяние совершают афганские нацармейцы. А мы бегом бросились вдоль дороги, которая вела к Мелькарезу. Теперь дело принимало серьезный оборот. Дом двоюродного брата президента Карзая охраняли волчары из старых моджахедов, а на подворье, как мне сообщил Г.Р. при подготовке операции, не было разве что самолета или танка. Хозяин дома жил на самом перекрестке путей торговли оружием, и грех родственнику президента не сделать из жилища таможню! У него можно было приобрести не только «Стингер» или «Иглу», но, при предварительном заказе, даже свежевыпеченный противотанковый «Корнет». Вот такого господина мне и моим парням предстояло побеспокоить той жаркой, душной ночью. Со слов Г.Р. (а полковник знал толк в том, что говорил), младший Карзай стал вести такие дела с китайцами и с парнями из МИ–6, что это озаботило моих патронов, и в Лэнгли решили его поставить на место. Нам была обозначена задача его самого не трогать, но изъять «Иглу», только что привезенную туда, и доставить ее в Кабул, под нос президенту, чтобы он не мог отвертеться и приструнил братца. Все должно было выглядеть так, как будто это он сам направил военных в Кандагар. А если бы он попытался юлить, то в ООН попали бы фотографии из туркменского села, где его коммандосы по ошибке штурманули дом старосты.

Планировку и распорядок жизни дома (по сути, не дома, а дворца), число охранников и расположение постов мои парни усвоили, как новобранец – армейский устав. Отряд я разделил на две неравные группы, которым надлежало атаковать объект через два запасных выхода. Бо́льшую я взял под собственную команду. Первая из активных стадий операции прошла как по маслу – внешняя охрана была снята бесшумно, так падает скот под рукой опытного мясника. Как на учениях. Проникнуть внутрь, зная пароли, коды и, главное, установившиеся здесь порядки и привычки охранников, также не сулило больших сложностей. И моя группа пошла. Но черт возьми, как только парни низким бегом двинулись к объекту, а я – за ними, мне что-то намертво сдавило шею и ноги. Меня кто-то опрокинул навзничь и поволок по камням от своих. И сразу над головой с треском разорвалось ночное небо. Я дернулся, попытался перехватить захват, но тут потерял сознание. Последнее, что я запомнил – это дом, освещенный вспышками. По моим «спартанцам» били в упор отовсюду. Как я потом узнал, мои парни оказались и тут молодцами – охранники, а потом и прибывшая на место полиция не нашли ни одного убитого, ни одного раненого из моих. Хотя убитых было двое, Айрон Лу и Абас Дауд. Дауд был бравый парень, мы с ним побывали не в одной командировке. Да и Лу – тот еще головорез. Обоих хлопнули выстрелами из СВД в затылок. Снайперские штучки. Охрана дома тут ни при чем, она успела доставить моим парням мелкие неприятности, прежде чем ее заглушили, усмирили световыми гранатами, так что отпалила она по теням, не по людям. Трое легко раненных. Плечо, нога. Мякоть. Но они сразу отступили, ушли в ночь, взяв тела «двухсотых», а меня не нашли. Только через неделю специальная поисковая группа обнаружила меня, избитого и обкуренного, без оружия, в комендатуре Мелькареза. Дисциплинарное расследование шло около года, наша бюрократия не могла взять в толк, как меня отпустили талибы, если взяли в плен. Я и сам толком этого не знаю. Мне как будто вырезали память. Поначалу меня сочли наркоманом, но анализы опровергли эту версию. Тогда меня назвали трусом, но показания моих парней и полковника Г.В. не позволили осудить меня. Меня многократно допрашивали, проверяли на полиграфе, выясняли, не выдал ли я никому того, чего, на самом деле, сам не мог знать. Убедились, что я действительно ничего не помню ни о плене, ни о секретах, которые у нас имеются в Гильменде. Тогда было решено сделать из меня героя. И убрать с «поля». Потому что начальство поняло – это лицо удачи отвернулось от меня. Мне дали полковника, определили в штаб планирования в Арабских Эмиратах, а через два года я сбрил усы и бороду и подал в отставку. В прессе после моего провала в Мелькарезе скупо написали, что в результате согласованных действий американского спецназа и афганских спецслужб была полностью уничтожена опаснейшая группа боевиков-карателей, которые, переодевшись в форму национальной армии, разгромили мирный кишлак и напали на дом родственника президента. А я до сих пор страдаю головными болями и хожу на терапию к «шприцам» в дурку, но, признаюсь честно, как перед Богом, – я не хочу, чтобы память тех дней вернулась ко мне.